КАРМЕН МОЛА

ЗВЕРЬ

Мадрид, 1834 год

Москва, 2025

18+

Carmen Mola

LA BESTIA

La Bestia © 2021, Carmen Mola

Translated from the original edition of Editorial Planeta S.A., Barcelona, 2021 This edition has been published through the agreement with Hanska Literary&Film Agency, Barcelona, Spain

 

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2025

 

Перевод с испанского Ольги Кулагиной

 

Мола, К.

Зверь / Кармен Мола; пер. с исп. О. Кулагиной. — М.: Синдбад, 2025.

ISBN 978-5-00131-607-7

Действие исторического триллера «Зверь», удостоенного престижной испанской премии «Планета», происходит в Мадриде 1834 года — городе, находящемся во власти эпидемии холеры, уносящей ежедневно десятки жизней.

Но смертоносная болезнь — не единственное, что наводит ужас на жителей города. В бедных кварталах все чаще стали находить расчлененные тела пропавших незадолго до того людей. Город полнится слухами о Звере — чудовище, которого никто не видел, но все панически боятся.

Когда исчезает одиннадцатилетняя Клара, ее старшая сестра Лусия, не задумываясь об опасности бросается на поиски. Они приведут ее в закрытый мир тайных обществ, жутких ритуальных обрядов, диких суеверий и закулисных политических интриг. В отчаянной гонке со временем — успеть найти Клару живой — к ней присоединятся отставной полицейский Доносо, журналист Диего и монах, владеющий боевыми искусствами, брат Браулио. Но, как позже выяснится, у каждого из них своя цель…

 

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»

 

 

 

Моей матери

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

______

1

____

Мадрид, 23 июня 1834 года

 

Под струями дождя, превратившего глинистую почву в трясину, голодный пес возился с детской головой. Ливень немилосердно обрушился на лачуги, бараки и убогие навесы, готовые рухнуть от малейшего порыва ветра. В ненастную погоду квартал Серрильо-дель-Растро, соседствовавший с мадридской скотобойней, всегда оказывался под водой.

Чтобы добраться до этой нищей, богом забытой части города, нужно было спуститься по крутому склону и преодолеть череду промоин; потоки воды низвергались в огромный овраг. Вода яростно хлестала по жестяным, соломенным и крытым ветками крышам, проникала в дома, собиралась лужами на площади, водопадами стекала вниз по склонам. Неудивительно, что в такую погоду никто не заметил собаку, которая, намертво вцепившись клыками в детскую голову, с ворчанием трепала ее.

Сквозь шум дождя внезапно прорвался истеричный вой: в ложбине возле перемазанного грязью трупа на коленях стояла старуха.

— Зверь придет за нами! Всех поубивает…

Доно́со никак не мог ее унять. «Зверь уже здесь!» — шамкала старуха как заведенная. Доносо осторожно съехал по склону и теперь осматривал останки, больше похожие на плохо разделанную тушу животного. Рука была вырвана из плеча, но еще держалась на тонкой жиле. Правая нога вроде бы уцелела, но на месте левой — ничего, лишь в проеме плоти белела тазовая кость. Все отсутствующие части тела были не отрезаны, а зверски вырваны. У шеи, несмотря на неровные края кожи, угадывались перегрызенные позвонки. Лишь по едва наметившейся груди можно было догадаться, что это труп девочки не старше тринадцати лет. Дождь почти смыл с него кровь, и казалось, что в грязи валяется сломанная кукла.

— Зверь среди нас!

Старуха все бубнила, ее голос звучал монотонно, будто жужжание прялки. Доносо оттолкнул ее от трупа:

— Шли бы вы домой, а не пугали людей!

Голова у него болела; ливень гремел по жестяным крышам, и он чувствовал, что сырость пробирает до костей. Убраться бы отсюда куда-нибудь подальше! В Серрильо-дель-Растро никто и лишней минуты не задерживался без крайней надобности, кроме последних нищих и оборванцев, которым больше некуда было деваться. Именно они построили эти трущобы своими руками с гордостью и отчаянием вечных бездомных.

И надо же было в праздник святого Иоанна случиться такой погоде! В другой год местные жители, приехавшие сюда из разных областей Испании и верные обычаям родных мест, разожгли бы ночью костры, плясали вокруг них да прыгали через огонь до рассвета. В Мадриде такого обычая не было: здесь несколько дней назад праздновали день святого Антония Флоридского¹ с ночными гуляньями и гаданием на булавках. Но сегодняшний дождь помешал бы любому празднеству — дождь и санитарные меры, запрещавшие скопление людей. В этом треклятом 1834 году все с самого начала пошло не так: холера, карлистская война², страшный ливень в ночь святого Иоанна, и в довершение ко всему этот неведомо откуда взявшийся Зверь.

Когда-то Доносо Гуаль служил в городской полиции, но на дуэли лишился глаза (дела сердечные), и был отправлен в отставку. Однако теперь, во время эпидемии, его снова призвали на службу — охранять городские ворота и оказывать посильную помощь властям. Доносо щеголял в старой форме: короткой красной куртке со стоячим воротником и синих штанах с красными лампасами. Эполеты из белого хлопка под дождем размокли и стали похожи на мокрых зверьков. Еще ему был положен карабин, пара седельных пистолетов и кривая сабля, но все оружие пришлось сдать, когда уходил в отставку, и ему до сих пор ничего не вернули. Если на него нападут, защищаться будет нечем. Поэтому он предпочел держаться от местной публики на расстоянии, лишь своим видом демонстрируя, что главный здесь именно он.

— Это же еще совсем ребенок! Куда вы только смотрите? Поймайте уже этого Зверя! Убейте его, пока он всех нас не уничтожил!

Старуха не прекращала голосить, и вскоре на ее вопли сбежались перепачканные глиной оборванцы. Они в этот день, из-за грозы превратившийся в ночь, напоминали растревоженную стаю ворон.

Доносо прикинул, когда наконец приедут за трупом. Он не был уверен, что сюда, в глухомань, доберется хоть какая-нибудь повозка, особенно сейчас, когда разверзлись хляби небесные. А вот кому приехать сюда не составило труда, так это Диего Руису. В газете ему платят за новости, и разве же он упустит такой лакомый кусок? В дорогу он отправился сразу, как только получил записку от Доносо, своего приятеля и собутыльника. Сейчас он пробирался сквозь кашу из грязи и нечистот, источником которых были окрестные халупы. Ему уже приходилось бывать здесь: несколько месяцев назад он написал о Серрильо-дель-Растро статью, в которой обвинял городские власти в равнодушии к нуждам бедняков, — редкий случай, когда редактор газеты позволил затронуть социальную тему. Впрочем, кварталу, похоже, оставалось недолго. Уже решено было сровнять его с землей, а жителей отправить как можно дальше за пределы вала Филиппа IV — стены, окружавшей Мадрид. В эпидемии холеры, добравшейся сюда из других областей Испании и Европы, власти винили бедняков. Именно их нечистоплотность убивает город, говорили в мадридских салонах.

Сквозь пелену дождя Диего уже мог разглядеть стоявшего поодаль Доносо. Он прибавил шагу, и напрасно: почти сразу поскользнулся и шлепнулся в грязь. Двое мальчишек лет семи-восьми покатились со смеху, широко разевая щербатые рты. Сохранить зубы тут удавалось далеко не всем.

— На задницу! Прямо на задницу! — хохотал один из мальчишек.

— А ну, брысь отсюда!

Размахивая руками, Доносо разгонял детей, пока Диего безуспешно пытался отряхнуть брюки, жилетку и фалды сюртука. Избавиться от грязи оказалось не так-то просто.

— Еще один труп? — спросил он.

— Уже четвертый. По крайней мере, так говорят.

Других Диего не видел: их похоронили, прежде чем кто-то из репортеров успел на них посмотреть. Тем не менее он написал о Звере, разрывавшем жертв на куски. Номер с его статьей разошелся хорошо, и по дороге в Серрильо Диего думал о том, что у него появился неплохой шанс выделиться на фоне других репортеров. Он собирался сообщить читателям о бесчинствах Зверя прямо с места преступления, но сейчас, увидев перед собой перемазанные глиной останки, понял, что не сможет подобрать нужных слов, чтобы описать этот кошмар. Тут даже его таланта не хватит.

— Сюда! Сюда! — донесся из оврага отчаянный женский крик.

— Голова! Собака ее сейчас сожрет!

Диего бросился на зов. Голова девочки лежала между лапами тощего, насквозь промокшего пса. Оголодавшая собака вцепилась в щеку, пытаясь выгрызть немного мяса. Кто-то из мальчишек швырнул в животное камнем и попал ему в бок. Пес жалобно взвизгнул и бросился наутек.

— Это Берта, дочка Хенаро.

Какой-то сухонький старичок наконец назвал ее имя: Берта. При виде головы с распахнутыми глазами, следами собачьих клыков на щеке и копной черных кудрявых волос, измазанных в грязи, у Диего сжалось сердце. На секунду ему вспомнилось изображение Непорочной Девы, ее отрешенный взгляд, устремленный в небо — в это черное небо, ни на миг не прекращавшее извергать воду. Можно ли представить, какие страдания испытала Берта? Люди галдели, наперебой вспоминая все, что знали: девочке было двенадцать лет, последние три-четыре года она жила со своим отцом Хенаро в одном из здешних бараков. Уже больше месяца о ней ничего не слышали. Однако ее останки уцелели, значит, погибла она совсем недавно. Если бы она умерла хотя бы днем раньше, животные, вроде этого голодного пса, успели бы обглодать труп до неузнаваемости.

— Зверь. Это сделал Зверь.

Причитания не смолкали. Диего не хотел верить в сказку о Звере — обладатель этого прозвища уже удостоился множества невероятных характеристик и описаний, которые плодили люди, выдававшие себя за свидетелей. Одни уверяли, что видели медведя, другие — ящерицу небывалых размеров, были и такие, кому померещился кабан. Но разве звери убивают ради удовольствия? Насколько Диего знал, все жертвы были растерзаны, но ни одну из них загадочное существо, рыскавшее вокруг Мадрида, не съело. Все эти невнятные мрачные россказни объединяло одно — леденящий душу страх.

Еще один местный житель громким криком привлек внимание собравшихся — он нашел пропавшую ногу. Толпа медленно перетекла к нему… Где-нибудь должна обнаружиться и вторая рука — возможно, вскоре так и случится. Беззубые мальчишки носились туда-сюда, стараясь ее отыскать: для них это было всего лишь игрой.

Колеса запряженной мулом повозки увязли в грязи, и возница громогласно сообщил Доносо, что тому придется самому тащить тело до повозки: подъехать ближе не получится. С новой силой зазвучал заунывный вой — из ближайших лачуг появились три плакальщицы. Какая-то женщина попыталась загнать мальчишек домой, но соблазн увидеть растерзанный труп оказался сильнее любых угроз, и дети даже не думали слушаться. Поиски тем временем шли полным ходом: куда могла запропаститься рука? Первый из мальчишек, кто ее найдет, получит право отвесить всем остальным щелбаны…

Диего видел и слышал происходящее так, словно находился в нелепом, кошмарном сне: зловещие пророчества старух, пугающая бессердечность маленьких детей, равнодушие мужчин, которые стояли возле трупа, но на него не смотрели. А сам он разве лучше? По дороге в Серрильо только и думал о том, сколько реалов сможет получить за эту новость. Даже успел представить заголовок «Зверь нападает снова» на первой полосе «Эко дель комерсио» и удивление всего Мадрида: да кто же такой, в конце концов, этот Дерзкий Кот? Так Диего подписывал свои репортажи. Но сейчас он чувствовал, что превратился в оголодавшую собаку, которая питается мертвечиной.

Монотонный дождь, словно не нужная больше декорация для драматической сцены, наконец стих, небо прояснилось, и страшная картина стала еще отчетливее: разбросанные части тела растерзанного ребенка.

Доносо собрал останки Берты и с помощью возницы сложил их в повозку.

2

____

Лусия была уверена: на улице Каррера-де-Сан-Херонимо можно встретить больше священников, монахов и монахинь, чем на любой другой улице мира. От площади Пуэрта-дель-Соль до бульвара Реколетос почти в ряд стояли монастырь Нуэстра-Сеньора-де-ла-Виктория, церковь Нуэстра-Сеньора-дель-Буэн-Сучесо, женская обитель Нуэстра-Сеньора-де-ла-Асунсьон, часовня Итальянцев и монастырь Святого Духа. Были тут и жилые дома, но почти все они принадлежали церкви, и, по слухам, здесь в основном селились священнослужители. Однако величием храмов не скрыть городскую грязь: канализация работала плохо, по дорогам текли реки помоев. Летняя гроза разогнала местных жителей по домам, прервав привычное мельтешение священников.

Лусия спряталась от дождя под козырьком винной лавки. С крыши лился поток, напоминавший густой конский хвост, и Лусия представила, что затаилась в пещере за кристально чистым водопадом — прекрасное убежище для девочки четырнадцати лет, отважной, живущей в согласии с окружающим миром. Она выжала свою рыжую шевелюру, и у ее ног образовалась лужица. В любой момент к ней в пещеру мог заглянуть какой-нибудь голодный мальчик с просьбой спасти его родителей от холеры, ведь ей были известны все снадобья и волшебные отвары, какие только можно приготовить из соков тропических деревьев и паучьего яда.

Лусия могла долго предаваться фантазиям, бродить по волшебному лабиринту, но действительность всегда рано или поздно разрушает придуманный мир: на этот раз она предстала в виде хозяина винной лавки, уставившегося на девочку похотливым взглядом — ее мокрое платье прилипло к телу, подчеркивая контуры хрупкой фигуры. Лусия не собиралась бежать. Она ответила лавочнику презрительным взглядом черных глаз из-под огненно-рыжих кудрей: «Только посмей. Только попробуй подойти». Во время вылазок в город она успела усвоить: нельзя показывать, что боишься. Жители Мадрида чуяли страх и, как гиены, сразу бросались на жертву.

Виноторговец отвел глаза, и Лусия вздохнула с облегчением: значит, она хорошо научилась скрывать свой страх. Но, как любая девочка ее лет, она внутренне содрогнулась, подумав о том, что мог бы сделать с ней этот тип. Надо уходить, как бы ни хотелось остаться. Она не случайно забралась под козырек этой лавки: отсюда был прекрасно виден второй этаж дома напротив. Балконная дверь во время грозы осталась открытой, вода, очевидно, попала внутрь, но никто вот уже несколько дней не беспокоился о том, что происходит в квартире. Маленькая деталь, похоже, не замеченная другими. Но не Лусией.

Почти неделю назад она встретила на улице жильца этой квартиры, старика, которому уже перевалило за пятьдесят. Обратила внимание на нетвердую походку и бледную до голубизны кожу. Его приветливость и щедрость подсказали девочке, что перед ней священник в мирском платье, один из многих с Каррера-де-Сан-Херонимо. Старика сопровождал молодой мужчина — священник опирался на его руку, хотя и сам этот мужчина выглядел неважно: черты его настолько заострились, что лицо напоминало обтянутый кожей череп, а сам он — ходячий труп. Лусия шла за ними до самого дома, за которым теперь наблюдала, не сомневаясь, что хозяева больны холерой. Распахнутый в грозу балкон говорил о многом: за мокрыми, замызганными, развевавшимися на ветру занавесками наверняка лежали бездыханные тела. Там, в квартире, было множество ценных вещей, которые ни священнику, ни молодому человеку уже не пригодятся. Служители церкви живут богато, и сейчас, когда эти двое мертвы, их сокровища никому не нужны так, как ей: продав их, она сможет купить еду и лекарства для матери. Кандида тоже попала в сети холеры, и болезнь пожирала ее на глазах маленькой беспомощной Клары, сестренки Лусии, которая в свои одиннадцать лет не могла еще понять, что мать угасает и они ничего не могут сделать, чтобы хоть немного отсрочить ее уход.

Заметив, что дверь подъезда приоткрылась, — из дома выходила какая-то старушка, — Лусия перебежала улицу и проскользнула внутрь. Девочка поднималась на второй этаж. Ее сердце стучало так громко, что ей казалось: сейчас на площадку начнут выглядывать соседи, желая узнать, что происходит. Но никто не выглянул. Дверь в квартиру особых хлопот не доставила: всего несколько секунд ушло на то, чтобы открыть замок тонким металлическим пинцетом. В квартале Пеньюэлас, где росла Лусия, одной из любимых забав было открывать на скорость старые заржавевшие замки. Теперь этот навык поможет ей не умереть с голоду.

Войдя в квартиру, она почувствовала укол разочарования: обстановка казалась довольно скромной. Значит, даже в таком роскошном с виду здании не найти того, что ей так нужно. Повсюду громоздились горы книг, на небольшом столике стоял стеклянный ящик с проросшей рассадой. Прежде чем пройти вглубь квартиры, Лусия замерла и прислушалась, не донесется ли откуда-нибудь звук, однако дом, похоже, пустовал. Дождь намочил пол в гостиной, но Лусия не осмелилась закрыть балкон и обошла его так, чтобы ее не заметили с улицы. Нельзя было терять ни минуты: в восемь часов закроются Толедские ворота, через которые она должна вернуться домой.

В квартире не оказалось почти ничего ценного: канделябр, столовые приборы — возможно серебряные — да несколько монет… Лусия сложила все в найденную на кухне матерчатую сумку. Помимо запаха сырости, пропитавшего квартиру за время грозы, здесь чувствовался и другой: въедливый, всепроникающий. Запах смерти.

Она открыла еще одну дверь и увидела на неразобранной постели тело. Это был окоченевший труп полностью одетого юноши. Лусия слышала, что от трупа можно заразиться, но ей было все равно; она обыскала карманы мертвеца и нашла еще пару монет. На юноше не было ни часов, ни брелоков, только дешевый крестик, который она решила оставить мертвецу как пропуск на небо. В комнате тоже не оказалось ничего, что стоило бы забрать, лишь книги, снова книги, но Лусию они не интересовали: букв она почти не знала.

В другой спальне лежал священник. Не на кровати, как тот, первый, а на полу, в неестественной позе и с синюшным лицом, какое бывает у тех, кто умер от холеры. Лусия обыскала его и вновь не нашла ничего ценного. На вешалке висел жакет, вернее коричневый сюртук из шерстяного сукна. Подумав о маме, Лусия накинула его на себя, хоть он и был ей велик. Руки тонули в рукавах, полы сюртука свисали до пола, пока она обыскивала комнату в поисках чего-нибудь действительно стоящего. Наконец ей повезло: в резной деревянной шкатулке лежал золотой перстень-печатка с двумя скрещенными молотками.

И вдруг Лусия услышала, как хлопнула входная дверь и мужской голос позвал:

— Падре Игнасио!

Кто-то вошел в квартиру, и она поняла, что угодила в западню: выбраться незамеченной ей не удастся. Она нырнула под кровать за секунду до того, как внезапный гость ворвался в спальню. Лусия крепко прижала к себе сумку со скудной добычей: с монетами, золотым перстнем, серебряными ложками и еще кое-какими мелочами. Со своего места она видела пугающе неподвижное тело священника. Внезапно труп зашевелился и повернулся к ней, словно решил улечься поудобнее. Смерть нарисовала на его лице улыбку грустного паяца. Лусия с трудом удержалась от крика, догадавшись, что невидимый гость обшаривает труп в поисках какой-то вещи и повернул его на бок, чтобы обследовать карманы.

Лусия боялась вздохнуть. Она отодвинулась подальше, и в руку ей ткнулся какой-то предмет, похожий на черенок метлы. Она наделала шуму? Непонятно. До нее доносилось тяжелое прерывистое сопение, заглушавшее ее собственное едва уловимое дыхание испуганного зверька. Что-то коснулось ее ноги, и она взмолилась, чтобы это ей показалось или чтобы это была нога мертвеца, тело которого продолжал ворочать гость. Но нет: чьи-то пальцы стиснули ее щиколотку, потащили ее из-под кровати. Неизвестный гость ее обнаружил.

Лусия крепко сжала черенок метлы и изо всех сил ударила, целясь в руку или в лицо того, кто заглядывал под кровать. Крик боли подтвердил, что удар, нанесенный почти вслепую, попал в цель. Теперь у нее было всего несколько секунд, и она выскочила из-под кровати с другой стороны, продолжая сжимать палку от метлы в руках.

Выпрямившись, она увидела перед собой настоящего гиганта, мужчину ростом два метра. Половина его лица была обожжена и напоминала сырое мясо — скорее розовое, чем красное. Он прижимал ладонь ко рту, в который, по-видимому, и попала палка, и с дикой злобой смотрел на Лусию. Не раздумывая, она ткнула великана палкой в живот и, пока он корчился от боли, рванула к двери, прижимая к себе матерчатую сумку. Края сюртука волочились по полу, будто подол сбежавшей из-под венца невесты… Опрометью пролетев два лестничных марша, девочка выскочила на улицу, ни разу не обернувшись. Великан мчался за ней — его крики раздавались сначала на лестнице, затем разнеслись по всей улице:

— Держите ее! Воровка!

Кое-кто останавливался посмотреть, но на помощь ему никто не спешил. Лусия продолжала бежать.

— Сюда…

Мальчишка чуть младше Лусии махнул ей рукой из дверей угольной лавки. Это могло оказаться ловушкой, но выбора не было. Лусия протиснулась между грудами угля и выскочила на задний двор. Оттуда, перевалившись через забор, она попала в место, напоминавшее монастырский сад. Секунда — и вот уже вокруг покой и тишина, чистота и красота, посыпанные гравием дорожки, неподалеку журчит фонтан. Капли влаги висели в воздухе, наполняя свежестью воздух, в котором разливался аромат мокрой после дождя земли.

— Посиди тут, пока на улице людно. И кстати, от тебя не убудет, если скажешь: «Спасибо, Элой».

Лусия внимательно посмотрела на своего спасителя. У мальчишки были тонкие волосы, потертые штаны и очень живой взгляд.

— Я не успею пройти через Толедские ворота.

— Можешь переночевать в Мадриде, внутри городских стен. Я знаю много подходящих мест, есть даже пустые дворцы.

— Нельзя, мне нужно к матери…

Элой усмехнулся:

— Воруешь у мертвецов и боишься рассердить мамочку, колибри?

Он нахально взъерошил ее рыжую шевелюру. Лусия еле сдержалась, чтобы не отвесить ему оплеуху и не крикнуть ему, что ее мать умирает и вряд ли дотянет до утра, если дочь не принесет денег на еду.

Она ограничилась тем, что процедила сквозь зубы:

— Меня зовут Лусия, и никаких колибри я не знаю. И я не просила о помощи, так что благодарить не обязана…

— Я их отвлеку, колибри. — Элой как будто не слышал того, что она сказала. Достав из кармана шапку, он натянул ее на голову и добавил: — Сними ты этот сюртук, не то споткнешься, и тебя сцапают. Вот, возьми-ка, боюсь потерять… — Он протянул ей часы с цепочкой. — Только что свистнул у одного студента, не зря два часа вертелся на Пуэрта-дель-Соль. Отдашь мне их завтра, в двенадцать, на площади Ленья. Я их отвлеку, пусть гонятся за мной, а ты жми в другую сторону.

И прежде чем Лусия успела ответить, Элой перелез через монастырскую ограду, спрыгнул на улицу и помчался в сторону винной лавки, рядом с которой она пряталась от грозы. Сбив пирамиду выставленных в дверях бутылок, он привлек к себе внимание великана, который теперь стоял в компании двух гвардейцев.

— Вон он!

Лусия затолкала сюртук в сумку и, забравшись на ограду, сразу почувствовала резкий запах вина. Она видела, как удирает Элой, поднявший переполох, чтобы она могла сбежать по той же Каррера-де-Сан-Херонимо, но в другую сторону. В одной руке она сжимала сумку, украденную у жертв холеры, в другой — часы, которые ей доверил Элой. Завтра в полдень она придет на площадь Ленья, чтобы их вернуть.

3

____

Тело Берты, точнее, то, что от него осталось, все еще лежало в повозке, запряженной мулом: туловище с одной рукой и одной ногой; вторая нога лежала поперек живота, — там, куда ее положил возница; отрубленная голова подскакивала на тряском дне; по-прежнему открытые глаза мутными зрачками глядели на залитую солнцем грязь. Обитатели Серрильо расступались перед повозкой, кто-то крестился, кто-то плакал, а кто-то просто шел по своим делам. Несколько мужчин собрались в кружок и разглагольствовали об отмщении: они, мол, готовы отправиться на поиски Зверя. Как будто речь шла об охоте на крупную дичь! Пустая похвальба.

— Здесь все кончено. Пойдем? — позвал друга Доносо.

— Куда ее отвезут?

— В Главную городскую больницу, потом — не знаю. Где-нибудь зароют.

Доносо мечтал поскорей убраться из Серрильо-дель-Растро, переодеться в сухое, пропустить пару стаканчиков вина, а то и пару стопок чего покрепче, чтобы выгнать из костей озноб и до конца дня забыть о работе — нелюбимой и неинтересной. Но Диего заупрямился. Он хотел остаться, поговорить с кем-нибудь, кто знал маленькую Берту, дочь Хенаро.

— Ты иди. Если будешь торчать у меня под боком, мне никто и слова не скажет.

Даже совсем не воинственный Доносо, исполнявший свои обязанности полицейского с прохладцей, был все же одет в форму, а в бедных кварталах Мадрида людям в форме не доверяли.

— Ты уже не первый раз здесь, все знаешь. И помнишь, что местные плачут, только чтобы отвлечь тебя и стибрить твой бумажник, да?

— Иди, не беспокойся. Я еще загляну в больницу — узнаю, нет ли новостей, может, удастся добавить что-нибудь к статье.

Доносо ушел, тяжело ступая по грязи, — как всегда, чудовищно уставший. Диего продолжал ловить на себе взгляды обитателей Серрильо-дель-Растро: верный моде, газетчик носил широкие бакенбарды, красный кушак, черную накидку и брюки из полубархата; его кудри свободно рассыпались по плечам. Было сразу видно, что он не из тех кварталов, где живут одни бедняки, но и не богач с напомаженным коком и в сюртуке. Скорее, один из тех, у кого за поясом спрятан нож и кто при случае сумеет за себя постоять. Держался он уверенно, даже немного вызывающе, но его взгляд был меланхоличным, как у французского поэта, — неотразимое сочетание для женщин, за которыми он волочился чаще, чем позволял здравый смысл.

Расспрашивая то одних, то других, излучая сочувствие и обаяние (возможно, благодаря грязной одежде ему верили немного больше), он добрался до мальчишки, который божился, будто видел Зверя своими глазами:

— Ростом он с двух взрослых мужчин, не меньше, а глаза красные, как кровь… Видел его ночью за городской оградой. Он хрюкал, как свинья, а шкура у него — как у ящера.

— А мне говорили, он весь в шерсти, как медведь.

— Ну, так и есть. Шкура медведя, а зубы кабана.

Диего сразу понял, что мальчишку уносит поток фантазии и жажда славы. Портреты Зверя множились, один абсурднее другого… Старьевщик, нашедший один из предыдущих трупов, утверждал, что это четвероногое существо с человеческой головой и рогами, что-то вроде человекообразного оленя. Пытаясь найти в описаниях хоть одну повторяющуюся деталь, Диего вновь и вновь терпел неудачу. Если этот странный убийца не человек, то что за животное бродит за городскими стенами и так тщательно выбирает жертву? У его жертв как раз было много общего: ими становились только девочки, едва достигшие полового созревания. Если этот Зверь так силен, то почему выбирает самых беззащитных? Однако эти вопросы, похоже, беспокоили только Диего: он единственный из всех репортеров написал об этих убийствах, и не потому, что получил доступ к закрытой для других информации, а потому, что читатели газет ничего не желали знать об этом. Что им за дело до девочек, живущих в беднейших кварталах? В местах, где смерть была привычным гостем, приходившим рука об руку то с голодом, то с холерой, то с каким-то Зверем…

Диего остановился рядом с группой мужчин, которые, похоже, собирались устроить облаву.

— Кто-нибудь из вас знаком с Хенаро?

— Он тоже исчез, вскоре после дочки.

Человек с остекленевшим взглядом, которого словно покачивало на волнах выпитого алкоголя, рассказал Диего об отце Берты. Свои несколько монет тот зарабатывал продажей гуано. На это они с дочкой и жили, вернее, существовали.

— Отправляйтесь в Корраль-де-ла-Сангре, где он покупает гуано. Там вы его и найдете — хотя не знаю, захочет ли он услышать, что с его ребенком сотворил Зверь. Я бы точно не хотел ему об этом рассказывать.

Диего предпочел отправиться в больницу: перспектива сообщить Хенаро о смерти дочери не казалась ему заманчивой, еще меньше ему хотелось говорить об обстоятельствах этой смерти. Скоро новость, как холера, сама найдет отца Берты, и, если после этого Диего захочет о чем-то его спросить и убедится, что ворошить его воспоминания необходимо, тогда он, возможно, все же навестит отца убитой.

Городская больница находилась недалеко от улицы Аточа, почти рядом с домом Диего, на месте прежней лечебницы для бедных. Это была самая большая больница Мадрида, рассчитанная на полторы тысячи пациентов: девятьсот мужчин и шестьсот женщин, которым отвели двадцать четыре огромных зала. Туда-то и привезли останки Берты, но туда же свозили заразившихся холерой. Даже при своих огромных размерах госпиталь не справлялся с наплывом пациентов, и они лежали везде, от коридора до вестибюля. Многие были при смерти.

— Не следовало вам сюда приходить. У нас тут холерная лотерея. Сейчас в здании старой солильни обустраивают еще одну больницу — это на площади Святой Варвары, там, где тюрьма, — но она будет готова не раньше следующего месяца. А пока мы почти ничего не можем поделать. И — как будто нам своих пациентов мало — сюда везут еще больных из приемного пункта Сан-Каэтано. Их и класть-то некуда, среди персонала уже десятки заразившихся.

Благодаря настойчивым просьбам Диего тело Берты не закопали сразу, как трупы предыдущих жертв, а привезли на освидетельствование к врачу, пусть даже такому, как доктор Альбан, практиканту, желторотому юнцу, на которого опытные врачи перекладывали неприятную работу. Сейчас, в начале жаркого мадридского лета, в помещении, где лежал труп Берты, еще поддерживалась прохлада — в отличие от остальных палат. Однако ничто не могло подавить страшное зловоние, оглушившее Диего прямо с порога.

— Терпите, к этому запаху привыкнуть нельзя.

Единственная мертвецкая, о которой ему доводилось слышать, находилась когда-то в Гран-Шатле, в Париже. Там, в одном здании с судом, тюрьмой и полицейским участком, выставляли на всеобщее обозрение найденные на улицах трупы, чтобы желающие могли посмотреть на них и по возможности опознать. Хоть это и казалось неправдоподобным, еще не так давно тюрьма Гран-Шатле была для парижан едва ли не бесплатным театром. Но это помещение было совсем иным. Здесь стояли только два мраморных стола да еще имелся шланг для смыва отходов, надетый на водопроводный кран. На одном из столов лежал труп Берты.

— Я пока не успел как следует осмотреть тело. Это не так срочно, как в случае, если пациент еще жив. Однако могу показать вам одну вещь.

Доктор положил на раскрытую ладонь Диего золотую безделушку, похожую на нагрудный знак, — две скрещенные кувалды… или два молота.

— Что это?

— Не знаю. Нашел у девочки в глотке, было воткнуто позади увулы.

— Позади чего?

— Увулы. Обычно ее называют нёбным язычком. Как туда попал этот предмет — понятия не имею.

Диего внимательно осмотрел маленькую, не больше ногтя, вещицу. На булавке остался темный налет — следы крови Берты. Чья рука могла воткнуть этот знак девочке в горло? Был ли в нем какой-нибудь тайный смысл? Доктор Альбан, видимо заметив, как ошеломила Диего его находка, улыбнулся и предложил газетчику стул.

— Нет, в этом нет необходимости… Просто… я такого не ожидал. Все, что я до сих пор слышал о похожих убийствах, было связано с неким Зверем, существом скорее мифическим, чем реальным, но этот… значок… Выходит, убийца — человек.

— Правильно ли я вас понял? Вы сказали — «похожих убийствах»? Но разве были другие?

— Я написал в «Эко дель комерсио» заметку, но вы, наверное, не читаете эту газету — по крайней мере, не обратили внимания на краткую хронику событий на четвертой странице… Как минимум трех девочек нашли убитыми примерно в таком же состоянии. Было бы неплохо, если бы в Мадриде знали, что творится за городской стеной.

Взгляд Альбана обратился к останкам Берты, разложенным на мраморном столе. Он не спеша подошел ближе и стал осматривать труп совсем иначе. Ощупал отрезанную руку. Провел пальцем по ссадине, кольцом охватившей безжизненное запястье.

— Не знаю, как именно происходила эта кровавая расправа, но видите ссадину на запястье? Девочка была привязана.

— Доктор, я представляю, что творится в больнице и скольких пациентов вам еще нужно обойти, но… не могли бы вы более тщательно обследовать ее раны? Возможно, нам удастся узнать что-нибудь о том, кто мог совершить такое.

— Постараюсь найти время, — пообещал доктор Альбан. — Я верю словам священников: Бог выбирает тех, кому суждено заболеть холерой. Надеюсь, Всевышний позаботится о том, чтобы заразить исчадие ада, способное на подобное зверство.

4

____

Квартал Пеньюэлас, расположенный по другую сторону городской стены, едва ли чем-то отличался от квартала Серрильо-дель-Растро. Он находился не более чем в ста метрах от бульвара Акасис и площади Эмбахадорес, но при этом казался другой планетой. Лусия, Клара и их мать Кандида жили в доме с вестибюлем и аркой, через которую можно было попасть в трапециевидный двор. Галереи вокруг двора были разделены на убогие клетушки, в каждой из которых, хоть это и казалось невероятным, ютилось по пятнадцать-двадцать человек. Но семье Лусии повезло: они жили только втроем. До сих пор Кандида работала прачкой на реке и могла платить за жилье, но теперь она, как и многие в этом муравейнике, заболела. Здесь не было ничего: ни воды (за ней приходилось идти на площадь к четырем водокачкам), ни мощеных улиц, едва освещенных несколькими стоявшими в случайном порядке газовыми фонарями. Отхожие места в некоторых домах были устроены под открытым небом, помои выплескивали прямо под окна. Единственная канализационная труба во всем районе проходила между улицами Лабрадор и Лаурель, и вокруг нее текли целые реки нечистот. Это были настоящие трущобы, но даже в них имелось три добротных здания — мастерская по изготовлению кроватей сеньора Дуту, дом семейства Лаорга и мукомольная фабрика Лоренсале.

Когда Лусия толкнула дверь в свою каморку, на улице еще не стемнело. Ночь святого Иоанна — самая короткая в году. Немолодая дама, сеньора де Вильяфранка из Благотворительного комитета, сидела у постели ее матери и поила ее из стеклянной бутыли снежной водой³. Элегантное клетчатое платье с корсетом и лайковые перчатки говорили о том, что сеньора де Вильяфранка в этом квартале всего лишь гостья. Она была одной из дам, которые жертвуют десятину и совершают добрые дела во славу Божию; иногда она приносила им еду и поношенную одежду. Испуганная Клара держала голову матери, чтобы той было легче глотать. Грязные пряди светлых, почти белых волос закрывали лицо Кандиды, но, заметив Лусию, она слабо ей улыбнулась.

— Мне нужна чистая прохладная вода и тряпки. Необходимо сбить жар.

— Тряпок нет, их унесли гвардейцы, — объяснила Клара.

Это было очередное распоряжение властей, которого никто не понимал: гвардейцы обошли трущобы и унесли всю ветошь — якобы она способствовала распространению холеры.

Сеньора де Вильяфранка достала надушенный платок и привычными движениями обтерла тело больной разбавленным винным уксусом, хотя, как и в случае со снежной водой, никто не был уверен, что это помогает.

— Завтра я принесу порошки аристолохии.

— Это ее называют змеиным корнем? Говорят, ее невозможно достать.

— Я знаю, где ее купить.

Конечно, подумала Лусия, средство от холеры недоступно бедным, но не таким важным дамам, как сеньора де Вильяфранка. Девочка гордо вытащила из матерчатой сумки пригоршню монет:

— Я могу заплатить.

— Убери, они тебе пригодятся. Не знаю, сколько вы еще проживете в этом квартале: говорят, его собираются снести.

Такие слухи ходили уже несколько дней. Обвинения в распространении холеры летели в адрес обитателей квартала, как комья грязи, поэтому дома решили уничтожить, а людей — прогнать от стен Мадрида. Властям мало было запирать городские ворота и контролировать вход в Мадрид, они мечтали отправить бедняков как можно дальше. Лусия была уверена: их всех просто хотят уничтожить.

— Я оставлю вам немного уксуса. Растворяйте по капле в горячей воде и давайте ей пить, чтобы вызвать рвоту. Завтра ей станет лучше.

Кандида с трудом приподнялась на постели и обняла сеньору. Это казалось проявлением благодарности, но на самом деле было прелюдией к отчаянной мольбе. Прерывающимся голосом Кандида с трудом прошептала сеньоре на ухо:

— Не оставляйте моих дочек.

— Ты поправишься, Кандида, нужно верить.

— Они еще совсем дети. Позаботьтесь о них, ради бога! У них больше никого нет.

Сеньора де Вильяфранка пальцами расчесала соломенные волосы больной. Прежде чем уйти, она поцеловала ее в лоб. Клара смотрела на мать мокрыми от слез глазами. Она догадывалась, что это прощание, но не могла его принять.

— Я не хочу, чтобы обо мне заботилась сеньора, матушка. Хочу, чтобы обо мне заботились вы.

Кандида попыталась улыбнуться Кларе, но вместо улыбки получилась странная, болезненная гримаса. Кандида без сил повалилась на матрас. Лусия вынула из сумки украденный сюртук и укрыла мать.

— Матушка, у меня есть деньги на еду, хватит на несколько дней.

Кандида прикрыла глаза, свернувшись под теплым сюртуком. Лицо Клары прояснилось.

— Где ты их взяла?

Лусия улыбнулась:

— Нашла в Мадриде волшебный фонтан. Бросаешь в него «блинчиком» мелкие камни, и они превращаются в реалы.

— Но тогда все были бы богачами!

— Нет, дело в том, что камни нужно бросать сразу после дождя, когда они еще блестят от воды. И обязательно в тот миг, когда солнце выглянет из-за туч и его лучи окунутся в фонтан. К тому же никто, кроме меня, этого секрета не знает.

— Ты должна и меня научить!

— Мне не нравится, что ты воруешь, дочка, — прошептала Кандида сквозь болезненную дрему, и волшебство вмиг развеялось.

Лусия поджала губы. Такой разговор происходил у них не впервые. Мать упорно хотела, чтобы Лусия заменила ее в прачечной «Палетин» на берегу Мансанарес. «Будь порядочной женщиной, — всегда твердила она, — не связывайся со всякой шушерой, не ходи в город, в Мадриде нас ничего хорошего не ждет». Кандида повторяла эти наставления день за днем, но что толку быть порядочной? Даже если бы Лусия получила место матери, ей все равно не удалось бы заработать достаточно, чтобы прокормить семью. Зачем горбатиться, отстирывая дерьмо богачей? И помирать не только с голоду, но и от усталости, как мать. Лусия обычно прислушивалась к ее наставлениям. К тому же ее пугал пример соседок по Пеньюэласу, которые искали заработка в Мадриде и рано или поздно становились проститутками, постоянно подвергавшимися побоям и изнасилованиям, больными, с целым выводком детей. Но сейчас жизнь сделала крутой поворот: Кандиду убивала холера и доставать пропитание приходилось Лусии. Поэтому она решила как следует изучить город. Поискать денег не в волшебном фонтане, а в домах умерших. Именно этот секрет она открыла для себя. В богатых домах оставались ценные вещи вроде перстня, который она нашла сегодня, и они только ее и дожидались.

Когда мать снова погрузилась в беспокойный горячечный сон, Клара и Лусия съели по кусочку хлеба. Сегодня им повезло: сеньора де Вильяфранка принесла еще и репчатый лук.

— Хлеб с луком! Не думала, что это такая вкуснотища, — засмеялась Клара.

— Завтра купим мяса.

— Мяса? Это ты из фонтана достала столько денег?

— На целого кролика хватит. Налопаемся до отвала. Смотри… — Лусия показала сестре перстень с двумя скрещенными молотами. — Золотой.

— Какой красивый! И блестит! Его ты тоже из фонтана достала?

— В другой раз расскажу.

Девочки вскоре заснули — в одной комнате с больной матерью, под звуки ее тяжелого дыхания и стонов, время от времени срывавшихся с ее губ. Мерное тиканье часов укачивало сестер, словно волны, но рассвет взорвался рыданиями, грохотом и криками:

— Вон отсюда! Убирайтесь!

Больше сотни солдат городской гвардии ворвались в квартал, шлепая сапогами по лужам, и принялись вышибать двери. Впрочем, много сил на это не требовалось: двери оказались такими хлипкими, что их достаточно было слегка толкнуть.

Лусия выглянула в окошко. Кто-то из соседей кричал; женщины, стоя на коленях, молили о пощаде, вцепившись в косяки дверей. В угловой каморке жили грузчики, больше десяти человек; они оказали солдатам сопротивление, и один из гвардейцев колотил дубинкой налево и направо. На стены галереи брызнула кровь. Мариана из седьмой комнаты, у которой было пятеро детей, вышла во двор с младенцем на руках. Наверное, рассчитывала смягчить сердца солдат. Но один из них крикнул ей, чтобы убиралась, пока галерею не подожгли.

— Мы должны уходить? — спросила разбуженная криками Клара.

Лусия, отойдя от окна, начала собирать вещи — глиняный горшок, черпак, три оловянные миски, кое-что из столовых приборов. В этот же узел засунула картошку, лук, кусок сыра и ломоть черствого хлеба.

— Бери все, что сможешь, Клара. Быстрее!

Девочка побросала в соломенную корзину все их имущество: два платья, шаль, длинную юбку, пару башмаков, простыню и пару одеял. Едва они закончили сборы, как дверь с грохотом распахнулась. Сестры в панике уставились друг на друга. Кандида пошевелилась в горячечном бреду. В дверном проеме возникли двое гвардейцев.

— Квартал опечатан до новых распоряжений. Выметайтесь!

— Наша мать больна, будьте милосердны, — взмолилась Лусия.

Гвардеец даже не посмотрел на нее. Его внимание было сосредоточено на свернувшейся под сюртуком Кандиде. Он схватил ее за плечо и потряс:

— Поднимайтесь! Даю вам пять минут, чтобы очистить помещение.

Лусия бросилась на гвардейца и укусила его за руку. Вопль солдата привел Кандиду в чувство, и она испуганно села — растерянная, не понимающая, что происходит. От затрещины гвардейца Лусия полетела на пол.

— Сука вшивая, я тебя убью!

— Не тронь ее! — крикнула Клара.

— Девочки, прошу… — молила Кандида со слезами страха, злости и бессилия на глазах.

Порядок восстановил второй гвардеец. Он утихомирил товарища, который собирался избить Лусию, и отдал последние распоряжения сам:

— Мы будем сжигать все дома. Можете оставаться, если хотите.

Гвардейцы ушли. Клара помогла матери встать, обуться и накинуть сюртук. Лусия обвела взглядом помещение, которое с рождения было ее домом: деревянный табурет, на котором Кандида чистила картошку и мыла горох, глиняную лохань для умывания, матрас с блохами, на котором они, обнявшись, спали втроем. Главное сейчас — не забыть что-нибудь важное. Вчерашнюю добычу, золотой перстень, часы Элоя с цепочкой… Все это можно рассовать по карманам. Лусия взяла еще свечу, спички, ведро, чтобы ходить утром за водой, и проволочную мочалку, чтобы растирать обморожения. Такой груз был ей по силам, но ни матрас, ни маленький столик, сделанный из найденного на свалке листа жести и четырех досок, приклеенных к столешнице смолой, она бы не унесла. К тому же Лусия должна была помогать больной, едва стоявшей на ногах матери. Нужно брать только самое ценное!

Когда они оказались на улице, Лусия поняла, что поступила правильно, не прихватив лишнего. Она видела соседей, едва передвигавшихся под грузом пожитков. Женщина волокла за собой ребенка и сундук, на плече у нее висела огромная сумка, а другой рукой она ухватила две кастрюли. Под такой тяжестью бедняжка в конце концов рухнула в лужу. Из нескольких бараков уже поднимались к небу языки пламени. Угрозы гвардейцев не были пустыми: Пеньюэлас горел. Какой-то обезумевший парень кружился, словно дервиш, посреди дороги и распевал во все горло, как на празднике святого Иоанна. Собаки лаяли и метались взад-вперед, вертясь под ногами у тех, кто тронулся в путь. Среди хаоса, потасовок, свиста дубинок и треска подожженных домов тек ручеек из горемык. Они брели друг за другом с угрюмым, подавленным видом, с поклажей и детьми на плечах, в покорном, сонном молчании, — ручеек обездоленных людей, направлявшихся неизвестно куда. В этот ручеек влились Лусия, Клара и Кандида, которая почти висела на плечах дочерей и судорожно хватала воздух ртом. Квартал позади них уже пожирал огонь, хлипкие дома рушились в реве пламени и снопах искр, как во время праздника костров в самую короткую ночь года.

Лусия, Клара и Кандида вслед за остальными перешли Йесериас, Палос-де-Могер… Но они двигались слишком медленно и вскоре отстали. Неподалеку находились пещеры, в которых раньше жили люди. Лусия в детстве там пряталась, но, чтобы попасть туда, нужно было перейти овраг и вскарабкаться по склону. Дожди размыли землю, и преодолеть подъем с умирающей женщиной на руках было нелегко. Клара была готова опустить руки, но Лусия упорно двигалась вперед: никогда не сдаваться — это она усвоила твердо. Они спустились в овраг, оступаясь на скользком склоне. Лусия тревожно посматривала на мать. Теперь нужно было взобраться по откосу и найти пустую пещеру. Но тут жалобный крик Клары заставил старшую сестру остановиться. Девочке в ногу вонзилась щепка.

— Потерпи, Клара. Мы почти пришли.

Клара, сдерживая слезы, двинулась дальше. Первую пещеру занял какой-то человек, измученный не меньше, чем они, и с трудом приходивший в себя; его вещи были разбросаны по земле, их обнюхивала крыса. Вторая пещера казалась пустой, но Лусия заметила в самой глубине несколько пар глаз, блестевших, как перламутровые бусинки. Поднявшись еще на несколько метров, она нашла то, что искала: эта пещера была очень маленькой и больше напоминала нору, выкопанную, наверное, тысячи лет назад каким-нибудь кочевым племенем. Здесь теперь и будет их дом. Они сбросили поклажу на землю и уложили больную возле стены.

— Все, матушка. Мы пришли. Теперь вам нужно отдохнуть.

Кандида ответила еле слышным вздохом облегчения и благодарности и бессильно закрыла глаза. Клара плотнее закутала ее в сюртук.

— Давай осмотрим твою рану, — сказала Лусия.

Клара села на землю. Между пальцами ноги у нее торчала щепка, обломок сосновой ветки. Лусия рывком выдернула ее и улыбнулась, довольная сестрой. Той, конечно, было больно, но хныкать она не стала. Показалась кровь, и Лусия залепила ранку глиной.

— Завтра все пройдет.

— А ты куда?

— Я быстро. Побудь здесь с мамой.

Лусия выбралась на склон, покрытый острыми камнями, пучками травы и редкими кустами. Она нарвала травы, собрала охапку сосновых веток и опавшей листвы, которую ветром вымело из зарослей каштанов, нависших над оврагом.

— Почему так долго? — встретила ее Клара, когда она вернулась.

— Помоги мне сделать лежанку для матери.

Себе девочки постелили на земле.

— Мы будем здесь жить?

— Пока — да. Потом найдем что-нибудь другое.

— Думаешь, мама умрет?

Лусия стала перебирать волосы сестры, заплетала ей косы, снова расплетала, стараясь выглядеть спокойной и уверенной.

— Мама больна, она заразилась холерой. Ей очень плохо.

— Что мы будем делать, если она умрет?

— У тебя есть я, а у меня — ты. Никто и никогда нас не разлучит.

— Но у нас нет денег.

— Есть. И я достану еще.

— Ты оставишь меня одну.

— Но ты будешь под охраной.

— Под какой?

Теперь уже Клара потянулась к волосам сестры. Она всегда так делала, когда волновалась. Она дергала Лусию за волосы, иногда — довольно сильно, словно хотела на них повиснуть.

— Помнишь ураган два года назад, когда наш дом затопило?

— Да. Тогда затопило все дома в квартале.

— Не все. Два остались целы — те, у кого на дверях висел оберег из двух скрещенных палок. Каждый дурак знает, что их спас оберег.

— Ты веришь в такие штуки?

— Конечно верю! Столько историй рассказывают о том, как они спасают жизнь и защищают людей.

Клара снова дернула Лусию за волосы.

— Ты повесишь у входа в пещеру две скрещенные палки?

— Нет. Я сделаю кое-что получше.

Она порылась в кармане и достала золотой перстень. На печатке красовались скрещенные молоты. Лусия отдала перстень сестре.

— Амулет! — восхитилась Клара.

— Да. И он твой. Он тебя защитит.

— Правда?

— Ну конечно! Береги его как зеницу ока, с этим перстнем ты будешь в безопасности. Его колдовская сила укроет тебя, как броней, и никто не сможет причинить тебе зло. Это особенный амулет, их на свете всего несколько, остальные хранятся у разбойников, которые живут в горах, и никто не может их поймать.

Клара взяла перстень и поцеловала сестру. Сидя у Лусии на коленях и надевая перстень, она что-то тихо прошептала. Лусия вдохнула запах ее волос, напоминавший аромат леса. Притихшая Клара закрыла глаза, словно теперь ей в самом деле не грозила никакая беда. Из пещеры было видно, как от пылающих бараков Пеньюэласа поднимается в небо столб дыма. Постепенно он таял, как и сам квартал, и наконец совсем исчез.

5

____

Как и большинство газет, «Эко дель комерсио» состояла из четырех страниц — по пять колонок на каждой, и заметки теснились так плотно, словно им приходилось расталкивать друг друга локтями. Первая страница была посвящена национальной и международной политике; две следующие — местным новостям и историям с продолжением; на четвертой печатали происшествия, светскую хронику и отзывы о спектаклях. Неудивительно, что, затерянные среди коротких сообщений, заметки Диего Руиса, Дерзкого Кота, не получали отклика, о котором он мечтал. Издательство занимало помещение в доме главного редактора и владельца газеты Аугусто Морентина. Находилось оно на улице Хакометресо, над типографией, также принадлежавшей Морентину, где газету и печатали.

— Ты слышал, кто умер от холеры? Падре Игнасио Гарсиа, — этими словами встретил его издатель.

— Понятия не имею, кто это.

— Теолог и целитель, раскрывший средневековые тайны лечения травами. Выдающаяся личность. Его дом на Каррера-де-Сан-Херонимо ограбили. Надо написать заметку о мародерстве в домах умерших от холеры.

— Вас удивляет, что ограблен дом священнослужителя? Народ зол на духовенство, ведь святые отцы продолжают винить бедняков в распространении холеры.

— Боюсь, не без оснований.

— Вы с Церковью заодно? С амвонов твердят, что холера — кара Господа за то, что народ от Него отвернулся. Признайтесь, уж не карлист ли вы?

— Напиши о том, о чем я сказал.

— Напишу, обещаю. Но сейчас я принес другую заметку, поважнее: Зверь вернулся и на этот раз оставил следы, по которым его можно будет найти.

Аугусто Морентин — хороший журналист, хороший руководитель и энтузиаст своего дела — обладал прекраснейшим, с точки зрения подчиненных, качеством: платил щедро и без проволочек. Морентин мечтал превратить свою газету в такое же успешное и престижное издание, как «Обсервадор», где печатался сам Мариано Хосе де Ларра, знаменитый мадридский журналист. По мнению Диего Руиса, у Морентина был лишь один недостаток: его вообще не интересовали новости из жизни низших слоев общества.

— Я уверен, что за пределами городских стен у нас нет ни одного читателя. Приди в себя, Диего, — или хочешь всю жизнь проторчать на четвертой странице? Разве ты не понимаешь, что кровавые подробности этой жуткой истории никому не интересны?

— Прочтите! Вот увидите, вас это заинтересует.

Диего постарался вложить в заметку о гибели Берты весь свой пыл и использовать все профессиональные навыки, которые, как он знал, ценил издатель.

— Золотая эмблема в гортани?

— Два скрещенных молота. Теперь надо узнать, были ли подобные знаки на телах других жертв. Если таких сведений нет, можно потребовать эксгумации трупов. Найденная улика сводит на нет доверие к домыслам, что мы имеем дело с каким-то фантастическим созданием. Зверь — это человек.

Морентин не ответил. Он продолжал читать, время от времени покачивая головой.

— Убийца, разрывающий девочек на куски?

Издатель встал с кресла, достал из коробки сигару. Раскурив ее, он несколько раз свирепо затянулся. Его лицо исчезло в клубах дыма.

— Последняя статья о Звере, которую ты написал…

— О девочке, найденной у ворот Лос-Посос.

— Да, так вот, та статья еще представляла какой-то интерес. Мне запомнилось, как один из свидетелей описывал Зверя: воющий олень с лицом человека.

— Мы оба прекрасно понимали, что это не может быть правдой.

— Послушай, Диего, одно дело — мифический зверь, свирепое животное, медведь, олень или еще бог весть кто… Тому, в кого невозможно поверить, какому-нибудь персонажу из романа с продолжением самое место на последней странице нашей газеты. Но совсем другое дело — если мы пишем о свирепом убийце, который рвет детей на куски и отрезает им головы прямо в Мадриде. И к таким выводам вы пришли на основании, в общем-то, пустяка — найденной на трупе эмблемы?

— Но разве она не доказывает, что преступления совершены человеком?

— В тяжелые времена никому не нужны слухи, способные напугать людей еще больше.

— Это не слухи, а реальность, дон Аугусто! Я видел жертву своими глазами. Эта девочка, Берта… Возможно, если бы вы были там вчера…

— Не этого ждут от нас читатели. А ведь мы пишем именно для них, пишем то, чего они хотят.

— И чего же они хотят?

— Понимания. В городе свирепствует холера, дома умерших грабят, карлисты продолжают наступление на Мадрид, королева-регентша заперлась в Ла-Гранхе. Многие потеряли близких и боятся, что смерть постучит в их двери. Наша газета должна показать людям: они не одиноки, мы понимаем, какие страдания выпали на долю мадридцев.

— А кто скажет родным убитых девочек, что и они не одиноки?

— Если захочешь написать о медведе, который бродит вокруг стен города, — пожалуйста! Да хоть о гаргулье, оживающей в полнолуние. Легенды — такое мне нравится! Но убийства девочек — нет. Очень жаль, но это не для моей газеты.

— Потому что вас больше волнует спокойствие благополучных семейств, чем моральный долг перед жителями предместий, — заключил Диего с горечью и оттенком сарказма.

— Если хочешь и дальше со мной работать, не строй из себя умника. — Издатель ткнул в сторону Диего сигарой. — Забудь ты этого Зверя и напиши-ка некролог отца Игнасио Гарсиа. Не так много в этой стране выдающихся людей, и одного из них мы потеряли.

Диего вышел на улицу. Он был рассержен, но спорить с главным редактором смысла не имело: газета принадлежала Морентину, и только он решал, что печатать. Да и ссора Диего была не нужна: у него были долги, ему требовались деньги, чтобы заплатить за квартиру. Он и так задержал оплату на несколько недель. Работа в Эко дель комерсио стала его последним шансом занять свое место в профессии и привнести в довольно бурную жизнь немного стабильности. По вечерам он часто напоминал себе: моральные принципы хороши для обсуждения с друзьями, но в холода ими не согреешься.

Пока он шел по Хакометресо, ему вдруг пришло в голову: что-то странное было в упорстве, с которым Морентин отказывался публиковать его заметку. Единственное, чем Диего мог похвастать, так это умением разбираться в людях. Ему достаточно было встретиться с женщиной глазами, и он уже понимал, готова ли она принять его ухаживания. По решительным шагам в подъезде он узнавал обманутого мужа, который явился, чтобы навести о нем справки и призвать к ответу, и предчувствовал, кто из соседей его выдаст. Он мог представить себе внутренний мир человека. Когда он впервые увидел Аугусто Морентина, в его голове мгновенно сложился образ честного малого и прирожденного журналиста. Трудно поверить, что такой человек откажется от статьи о Звере. Пусть главный редактор и правда опасался напугать читателей, но подчеркнутая беспечность, с которой он упускал такую тему, настоящую золотую жилу, казалась Диего необъяснимой.

Все это подтолкнуло Диего к решению: он продолжит расследование. И найдет столько доказательств, что Морентину придется опубликовать статью. Если бы Диего обладал более практическим складом ума, он засел бы у себя в комнате и стал писать некролог почтенному священнослужителю, но безрассудный, романтический характер был его проклятием с юных лет. Именно он заставил Диего направиться в сторону Корраль-де-ла-Сангре, что в самом начале Камино-Реал-де-Андалусиа, — в грязное, зловонное место, отравлявшее воздух нескольких кварталов вокруг. Управлял им некий француз, скупавший кровь забитых на скотобойне животных. В его заведении кровь смешивали с другими компонентами (в основном с птичьим пометом), изготавливая гуано — ценное удобрение для огородов.

Вонь, мухи, привязанный к столбу мул, котелок, в котором булькала кровь… Дышать было нечем, и Диего ощутил рвотный позыв. Француз же только смеялся, наслаждаясь своей невосприимчивостью к невыносимому зловонию.

— Хенаро? Да, хороший был покупатель. Толковый парень: однажды я узнал, куда он сбывает товар.

— И куда же?

— В монастыри. Монахи и монахини обожают ухаживать за своими садами. А в Мадриде полно монастырей. Вот он и ездил из одной обители в другую, продавая гуано.

— Почему вы говорите о нем в прошедшем времени? Что с ним случилось?

— Мы в Мадриде, mon ami⁴: тут холера… Он заболел, и его увезли в лазарет Вальверде. У тех, кто туда попадает, остается не много времени. Не знаю, застанете ли вы его живым.