кітабынан сөз тіркестері Дискурсы свободы в российской интеллектуальной истории. Антология
Обидно за невостребованное и забытое хорошее, которое так дорого стоило тем, кто его делал в свое время вопреки всему. Стыдно за то, что необходимых окончательных выводов о советском прошлом так и не сделано. И поэтому его можно понемногу снова вводить в оборот (как старый Гимн) при почти всеобщей поддержке.
Но при всем этом у меня есть новая надежда. Мне приходится общаться с молодыми людьми, и в них я вижу новые черты, которые говорят мне о возможности настоящей, внутренней — а не дарованной извне и сверху — перемены. Свободная мысль, открытое суждение — воздух, который был для них естественным с первых лет жизни. Этот воздух не забывается.
Расфокусированный взгляд читателя, в том числе профессионального — вот основной и, похоже, неустранимый дефект новой ситуации. Внимание читателя рассеивается, но чему ж удивляться: он и сам теперь «человек рассеянный». Его координация нарушена; он жил как все, а уж давно нет никаких всех.
Есть еще одна новация, свойственная именно «человеку рассеянному»: те, кто продолжают читать, начинают читать очень быстро, то есть бегло. Не столько читают, сколько проглядывают, прикидывая: то ли они читают. За новым типом чтения следует новый род письма, как раз предполагающий чтение «по диагонали».
Автор, не способный принять для себя такое письмо, выбирает тем самым ту долю общественного внимания, на которую может рассчитывать. Он отстаивает свою суверенность (художественную идентичность), рискуя остаться незамеченным. И примечательно, что художественный выбор вновь оказывается выбором социальным.
Ольга Седакова
Есть, по крайней мере, два уровня свободы: свобода от и свобода для. Они плохо уживаются, приходится жертвовать одним ради другого. «Для того чтобы один человек был свободен, — говорит Зигмунт Бауман, — нужны по крайней мере двое». Но речь идет о сравнении, и тогда этим вторым может стать тот же человек, только в другое время. Который из них свободен? По многим признакам — сегодняшний. Но именно ему «заказывают материал», он обязан что-то сделать к сроку. Вообще обязан что-то делать, а прежний был от этого свободен. Он был свободен и от того, чтобы хоть краешком ума учитывать чужое, враждебное прочтение своих вещей.
Оставьте меня в покое с вашей Россией, Францией, Британией. Кому это нужно, те пускай соблюдают эти Британии и Франции, а мне они не нужны. Силою вы можете отобрать у меня все, что хотите, и убить меня, но сам я не хочу и не буду участвовать в своем порабощении».
Оставьте меня в покое с вашей Россией, Францией, Британией. Кому это нужно, те пускай соблюдают эти Британии и Франции, а мне они не нужны. Силою вы можете отобрать у меня все, что хотите, и убить меня, но сам я не хочу и не буду участвовать в своем порабощении».
как это практиковали советские правозащитники, напоминавшие власти о ее конституционных обязательствах. Поэтому, однажды провозглашенный, дискурс свободы становится неустранимым из социального пространства.
свобода распознается не как универсальная норма, практика или общая идея, а в первую очередь — как личный пример.
даже в периоды частичной или полной отмены государственной цензуры (на короткое время после февраля 1917 г. или в годы перестройки и после распада Советского Союза) вопрос о свободе слова остается центральным в публичных дискурсах российского обществ
Из этого конституирующего характера дискурса свободы следует еще один ее смысл, вынесенный в заголовок второго раздела, — ее связь с представлением о политическом порядке, на ней основанном.