автордың кітабынан сөз тіркестері Формы реальности. Очерки теоретической антропологии
Чтобы произвести мир как форму, человек вынужден представить себя вне мира.
1 Ұнайды
Как только желание направляется на закрытую, самодостаточную форму, гештальт, imago, оно фрустрируется уже самой отчужденностью этого объекта от субъекта. Такой объект идентификации всегда оказывается чужим. Такого рода позиция интересна в контексте символического насилия Бурдье, который не видит конфликта между Я и той чужой, объективированной формой, с которой это Я идентифицируется. Опасность этой внешней формы собственного желания в том, что она ведет к нарциссическому удвоению, в котором таится угроза «пленения его новой объективацией, не менее воображаемой, чем предыдущая, — объективацией его статики, можно даже сказать, его статуарности, в обновленном статусе ее отчуждения»
Чем меньше контакт с действительностью, тем интенсивнее должен быть опыт переживания симулякра. Сама интенсивность аффекта отныне замещает мир. Бытие-в-мире, как говорил Хайдеггер, «все в себе проседает», а вместо него возникает ужас перед лицом недостижимости и незначимости мира.
Теперь контакт с миром окончательно разрушается, и мы входим в эпоху «распоясавшихся» аффектов как механизма компенсации «чувства» утраты реальности. Когда субъект поддерживает контакт с окружающим миром, то настоящее, в котором он находится, оказывается носителем богатого опыта. Переживание настоящего способно вызывать сложную гамму эмоций, в том числе радость и ощущение полноты жизни. Когда контакт с миром исчезает и заменяется переживанием аффекта утраты, настоящее теряет свое богатство и превращается в бедный нюансами и содержанием невроз, легко переходящий в психоз. Фрейд замечал: «…невроз не отрицает реальности, он просто ничего не хочет о ней знать; психоз отрицает ее и пытается ее заменить»330.
Теперь мы содрогаемся в наготе нигилизма, в котором почти неограниченная власть породнена с почти полной пустотой, возросшие возможности соединены с утратой понимания цели329.
Теперь производство ценностей и богатств оказывается одновременным производством угроз, катастроф и хаоса. Мир ценностей перестал конституировать универсальную сферу, почти неотличимую от сферы жизни. А сама жизнь оказалась под угрозой производства ценностей.
Утрата определенности, в каком-то смысле утрата объектности в отношении к миру, создает не только чувство ужаса или паники, о котором много говорит Бодрийяр, но странное размывание мира ценностей.
Жан Бодрийяр полагал, что такое исчезновение реальности за пеленой научных построений создает своего рода экзистенциальный фон неопределенности, с которым и связан аффект ужаса. Именно поэтому он называл всю социальную систему знания в современном обществе террористической. И конечно, сам феномен сегодняшнего терроризма с его непредсказуемостью и потенциальной повсеместностью вполне вписывается в эту картину.
Чтобы обнаружить источник угрозы, мы вынуждены, согласно Беку, перестать полагаться на орудия непосредственного опыта, то есть на наши восприятия и ощущения.
Табу и наказания за их нарушение связывали запреты с системой морали и одновременно указывали на источник рисков: оскорбление предков, порчу от врагов и т. д. Такая система обеспечивала максимальную внутреннюю солидарность общины. Ситуация меняется тогда, когда эта моральная система, основанная на верованиях, заменяется тем, что Даглас называет настоящей виной (real blame). Происходит это в результате развития научного знания.