– Я боюсь, что недостоин вас, Саша.
Александра потянулась ладонью.
– Так ведь и я думаю, что недостойна вас, Костя. Мне все больше кажется, в этом и есть главный смысл: идти вместе – и каждый день становиться достойнее друг друга.
– Мсье Лефорж? – шепотом изумилась Маруся. И тут же возмутилась: – Чего это он крадется ночью по дому?
Егор пригляделся к смехотворному попугайному сюртуку, достойному сопернику лиловой нелепости на его собственных плечах.
– Он крадется по своим делам, мы – по своим, предлагаю не мешать друг другу.
– Вы только прибыли в лицей, нестрашно, если вы не знаете…
Зяблик не дослушал.
– «Победа, купленная путем насилия, превращается в преступление», – сказал он, упирая ладонь в колено и уверенно глядя в глаза опешившей Гальке.
– Вы читали Руссо?
– Еще бы, – подбоченился Зяблик. – И Жана, и как бишь его, Жака.
Егор усмехнулся, удивляясь только, где это Зяблик успел повстречаться с царевичем Константином.
В самом же центре комнаты древним гигантом возвышалось еще более выдающееся сооружение – настоящая русская печь, словно прямиком из деревни. Формы ее были грубы и незамысловаты, а кирпичная кладка настолько стара, что пыталась стыдливо прикрыться изразцами, только сочетала их неумело и безвкусно: то имперско-золотые, с белками и орехами, то лазурно-пасторальные, с овечками и пастушками, то янтарно-малахитовые, с хрустальными ящерками; на трубе же и вовсе налепили белоснежного гипсового амура – правда личико его от копоти потемнело, делая фигурку более похожей на блаженно улыбающегося пернатого черта.
Главное вызволить всех троих из этого дома, а там уж он придумает, как излечить Ягину и как преодолеть всепоглощающее желание выстрелить Лонжерону в голову – в конце концов, все предыдущее путешествие он занимался именно этим.
– Но кто же вы? – спросил лорд, откладывая газету. – И откуда?
– Позвольте представиться, – спохватилась Александра, щелкая шпорами. – Корнет Быстров, прибыл с особым поручением ее величества, императрицы Потусторонней России.
– С особым поручением ее величества? – прищурился отец семейства.
– Потусторонней России? – ахнула леди.
– Корнет? – с придыханием спросила одна из дочерей.
– Ах, мама, офицер! Офицер! – вскричала самая юная из девушек, хлопая в ладоши. Крылья ее затрепетали и вспыхнули, отражая солнечный свет и отправляя радужные блики прыгать по стенам. – Надолго вы к нам? Любите ли вы танцы?
Дождавшись нового кивка, он отпустил Ягину. Последовал за ней вверх по лестнице и только напоследок робко позвал: «Сандра?»
На удивление, ему мгновенно отозвались.
«Петро!»
«Сандра! – вскричал он от радости. И тут же упрекнул: – Отчего ты не отвечала?»
Сначала было тихо, потом послышалось неразборчивое бормотание, и только в конце в затылке заполыхало паническое: «Константин-Константин-Константин!» Петр против воли улыбнулся. Все с ней ясно.
Безрассудство – привилегия пылкого сердца, – сказала Элизабет. – Наша бабка по материнской линии служила на королевском фрегате, так вот она всегда говорила: «Самые яркие страницы истории пишутся чернилами безрассудства, а не бледной водой благоразумия».
Договориться с человеком противных взглядов, понять его и найти способ поладить – и есть высшая форма дипломации.
Размышляя об этом, она все облизывала кремовые губы, как вдруг почувствовала на себе взгляд Константина. Ах, да ему, наверное, тоже хотелось бисквита! Стыдясь, что взяла последнее, она протянула оставшуюся половину, но он только улыбнулся.