Дождавшись нового кивка, он отпустил Ягину. Последовал за ней вверх по лестнице и только напоследок робко позвал: «Сандра?»
На удивление, ему мгновенно отозвались.
«Петро!»
«Сандра! – вскричал он от радости. И тут же упрекнул: – Отчего ты не отвечала?»
Сначала было тихо, потом послышалось неразборчивое бормотание, и только в конце в затылке заполыхало паническое: «Константин-Константин-Константин!» Петр против воли улыбнулся. Все с ней ясно.
Безрассудство – привилегия пылкого сердца, – сказала Элизабет. – Наша бабка по материнской линии служила на королевском фрегате, так вот она всегда говорила: «Самые яркие страницы истории пишутся чернилами безрассудства, а не бледной водой благоразумия».
Договориться с человеком противных взглядов, понять его и найти способ поладить – и есть высшая форма дипломации.
Размышляя об этом, она все облизывала кремовые губы, как вдруг почувствовала на себе взгляд Константина. Ах, да ему, наверное, тоже хотелось бисквита! Стыдясь, что взяла последнее, она протянула оставшуюся половину, но он только улыбнулся.
Александра знала это веселье: так смеются, когда вернутся из боя с победой и вспоминают не страх, не смерть, не раны – это придет позже, во сне, а то и в бессонной ночи – а пересказывают друг другу, как трубач, пытаясь дать сигнал атаки, подавился мундштуком и потом весь бой плевался; как поручик Караев выронил пистолет, а тот, выстрелив на земле, поджег французский патронный ящик; как ротмистр Маленький, потеряв в бою саблю, отбился от трех неприятелей табакеркой… Именно так, с облегчением от спасенных жизней и гордостью за перенесенные тревоги, радовались сейчас соловьи и то и дело с восхищением глядели на свою Синицу.
Разглядывая милый образ, чтобы точнее вспоминать, когда они неизбежно распрощаются снова, она замечала новые и новые штрихи – они сами требовали ее внимания. «Посмотри на меня!» – уговаривал намокший черный локон у самого уха. «Полюбуйся на меня!» – упрашивала задумчивая морщинка над правой бровью. «Запомни нас!» – велели, выглядывая из прорванного батиста звезды-родинки на белой ключице. И Александра послушно смотрела, любовалась, запоминала – до тех пор, пока тонкие пальцы, удерживающие ведро, не приказали: «Коснись нас!»
Устрашившись этой непозволительной, заставшей врасплох мысли, Александра поспешно отвела взгляд.
– Это произвело бы нужный эффект? – уточнил Петр, указывая на орудие атаки.
Ягина повела плечом.
– Одно из двух: либо привело бы ненадолго в чувство, либо разъярило бы еще сильнее. Укрощение изголодавшего вурдалака – не самая точная наука.
– В детстве меня называли Кати, но вот Костю как-то в очередной раз лишили ужина за противные папеньке высказывания, и лакею было приказано отдать мне его порцию мороженого. А я дождалась, пока все разойдутся, и потихоньку отнесла брату. Он спросил, почему я не съела. Я и ответила, что поедание чужого мороженого не может быть оправдано никоим, даже самым тяжким проступком. На что он сказал, что я только что сформулировала основной принцип кантовского категорического императива и заслужила впредь в его честь вместо Кати называться… Кантик.
Слушайте только себя. Вот этот внутренний компас, – он ткнул Егору в грудь. – Он всегда укажет, где зло, а где добро, даже если все вокруг твердят иное.
Стремление – это путь, направление жизни. А жена – та, которая шла в похожем направлении, да вдруг посмотрела на тебя и решила, что вместе идти будет веселее и сподручнее. Ну а с тобой вместе – куда идти? К чему стремиться? Ты же плевок, застывший на половице.