Потрясающий временной шар рассказа, запечатавший в себе бескрайнюю, скучную, холодную зимнюю неблагодать и прелестнейшую, непостижимую, неожиданную красоту древнейшего народа, презираемого, но продолжающего проносить себя сквозь замыкающееся пространство других цивилизаций, идя по пути собственного времени и священной древнейшей истории
Кашинцев, не столько по словам, сколько по выражению лица Хацкеля, понимал, о чем он говорит, но не мог рассердиться, как, вероятно, счел бы долгом рассердиться при других обстоятельствах.