Попов. Я когда учился в университете, на лекциях по диамату, чтобы не скучать, придумал одну игру: наобороши. То есть я любое событие прокручивал наоборот, как кинопленку. Например, поедание мороженого: подходит студент к урне, достает из нее палочку и фольгу, отрыгивает из себя мороженое, оно застывает на палочке, он завертывает его в фольгу, идет к киоску, сдает, получает деньги и довольный бежит на лекцию. Незатейливый заработок. Или: умер, например, наш профессор Рабиндер, светило советского диамата. Висел его портрет в вестибюле с траурной лентой. И я представил: вот кладбище, могила свежая. Вдруг к ней подваливает толпа людей, раскапывает, достает гроб, открывает, в гробу лежит труп Рабиндера. Толпа рыдает. Потом несет гроб в университет. Там проходит траурный митинг. Затем труп отвозят в морг, где его размораживают и разгримировывают, наполняют внутренностями, везут домой, вынимают из гроба, кладут в постель, домашние рыдают, падают ему на грудь, и тут профессор Рабиндер от этих слез оживает, шевелится, садится, встает, держится за сердце и идет к своему письменному столу дописывать статью “Учение И. П. Павлова о высшей нервной деятельности в свете марксистско-ленинской теории отражения”. Или, например, наоборот о рождении человека: младенец подползает к женщине, залезает ей во влагалище, за девять месяцев в ней рассасывается, превращаясь в сперму, на женщину наваливается мужчина, вставляет член ей во влагалище, всасывает в себя сперму, они одевают друг друга, выходят из спальни, едут в ресторан, где в окружении гостей танцуют, пьют и едят, потом едут в загс, протягивают свои паспорта регистраторше, она стирает из них штампы о браке, они идут по улице, флиртуют, он забирает у нее цветы, отдает продавщице в обмен на деньги, потом они называют друг другу свои имена, пристально и молча смотрят друг на друга на автобусной остановке, садятся в автобусы и разъезжаются в разные стороны. Простая история. А тут, третьего дня, была у нас традиционная встреча банкиров с нашим премьер-министром. И пока он говорил, я почему-то представил наоборот: 11 сентября. Вообразите: клубится в центре Манхэттена страшное облако дыма и пыли, и вдруг оседает, а из него восстают два горящих небоскреба, вспыхивают взрывами, из них вылетают два серебристых лайнера, а в лайнерах с воскресшими людьми какие-то смуглолицые смельчаки отдают штурвалы возбужденным пилотам, таинственно прикоснувшись ножами к их шеям, затем проходят в салоны, садятся на свои места, пристегиваются, смотрят сквозь иллюминаторы на два сверкающих на солнце и удаляющихся небоскреба, самолеты садятся в аэропортах, и эти смуглолицые, загадочные воскресители людей, чудесные строители небоскребов из пепла и летательных аппаратов из дыма и огня, застенчиво пятясь, выходят из самолетов, тихо сдают свои билеты и скромно растворяются в человеческой толпе. И я как-то сразу понял, что…
2 Ұнайды
Иванов. Слушаю… быстро… автобиографию… быстро…
Иванова (облегченно вздохнув, начинает ровно, без запинки). Я, Пробкова Спичка, родилася в ведре, потом росла в старом месте, опосля окончила в сорок шестом году банку из-под говна. А потом работала возле плинтуса в грязном углу, а в пятьдесят седьмом году переехала в Пашкину кружку, где устроилася мандавшой.
Иванов (кивая головой). Ну…
Иванова (продолжает). А там я встретила хорошего человека Иванова Николая Ивановича, и он меня пригрел на груди, и я поправилася. И меня люди стали уважать, хоть я и мандавша. А Николай Иванович обо мне заботится и…
Иванов (стучит кулаком по столу, так что брызги бульона и сметаны летят во все стороны). Стоять! Стоять! Стоять!
Иванова. Коленька… Коля…
Иванов (икая). Где твой дед?
Иванова (с готовностью). Мой дед в ящике.
Иванов. А… это… где Люба?
Иванова. Люба работает на аптеку.
Иванов. Где Николай и Жорка?
Иванова. Они сидят на насесте.
Иванов. Кто такой Кораблев?
Иванова. Кораблев – это говно.
1 Ұнайды
У мине у жопе речка,
Замирай мое сердечко!
Ох, ох, ох, ох, тибетох, тох, тох!
У мине у жопе дом,
Хоронюся под столом!
Ох, ох, ох, ох, тибетох, тох, тох!
И на поминках Виноградов говорил слово поминальное. Долго говорил. А я вдруг выпустил газы. Просто мы с Мариной ночью поздно вернулись из клуба, ничего там не ели, только выпивали, а когда домой приехали, она полезла в холодильник – там только грибной салат и ветчина. Мы поели, а утром, когда я поехал уже на похороны, у меня вспучило кишечник. Не тошнило, не поносило, а просто вспучило. Ну и я терпел долго, в церкви туалета нет, на кладбище народ вокруг. А в ресторане я забежал в туалет, выпустил газы, думал – все успокоится. И вдруг – опять подступило. И еще сильнее. Терпел-терпел. Ну и не сдержался. У меня вообще слабый кишечник. А Зиберов, еще один вице-президент, был почему-то уже пьяным. Как-то быстро опьянел. Покосился на меня и сказал громко: “Мы здесь душу нетленную провожаем, а ты сюда пердеть пришел”. Но никто не обратил внимания. А потом все стали есть и пить, я опять пошел в туалет, а там у зеркала стоял главный бухгалтер, Резников, руки сушил. И он мне сказал: “Взбзднулось тебе, Тобузов. Это нормально. В наше время главное – пробздеться в нужном месте”. Вытер руки и вышел. А я остался стоять перед зеркалом. Посмотрел в зеркало на себя. И мне стало…
А я пошел к метро, к “Пушкинской”. Иду, курю. Настроение такое легкое, правильное. А впереди старушка идет. Такая на вид интеллигентная, в шляпке. И я не знаю почему, не могу понять, вот… ну, совершенно, хоть убей, бля, никогда такого не было со мной… вдруг это… ей так громко говорю: “Бабушка, а пошла-ка ты на хуй!” Она так покосилась – и пошла дальше. А я дошел до метро, встал. И как-то встал так. Ну и стоял. Стоял так. И курил.
Как говорит мой шеф – экспериментальная фаза завершена. Теперь можно с уверенностью констатировать, что Достоевский в чистом виде действует смертельно.
Продавец. И что делать?
Химик. Надо разбавлять.
Продавец. Чем?
Химик (задумывается). Ну… попробуем Стивеном Кингом. А там посмотрим.
- Басты
- ⭐️Рассказы
- Владимир Сорокин
- Капитал (сборник)
- 📖Дәйексөздер