Предисловие

Одно из расхожих определений города, которое гласит, что город — это «единство непохожих», — приписывается Аристотелю. Даже если великий греческий философ не является автором подобного изречения, трудно придумать лучшую метафору для виртуальной встречи представителей разных дисциплин в пространстве городских исследований. Опыт междисциплинарного диалога, воплощенный в этом коллективном труде, призван показать, каким образом различные дисциплины могут откликаться на всплеск интереса к проблематике города и экспансию, которую urban studies переживают в последние десятилетия.

В нашей книге этот диалог разворачивается в связи с проблематикой истории, которая традиционно занимала одно из главных мест в исследовательской работе Института гуманитарных историко-теоретических исследований им. А. В. Полетаева. Важной интригой для современной рефлексии об истории можно считать напряжение между устоявшейся традицией академического исследования теории и истории исторической науки, с одной стороны, и изучением того, как история актуализируется в повседневности и популярной культуре, которые зачастую лишены этой устойчивости. Задумывая проекты, посвященные истории в городском контексте [1], мы стремились наметить возможности взаимодействия между этими областями знания. Кажется, трудно придумать лучший повод для выстраивания такого взаимодействия, чем изучение города, который сегодня принято характеризовать как палимпсест, возникающий из соединения разновременных пластов и синхронизации ритмов.

Город уходит в своем происхождении к истокам человеческой истории; историки и археологи рисуют нам масштабную картину его развития в веках. Историческая наука — занятие специфически городское. Можно ли вместе с тем сказать, что само наше восприятие истории и себя самих как ее субъектов опосредовано нашей принадлежностью к современной городской культуре? И в какой степени биение пульса истории можно не только выявить научными методами, но и почувствовать в повседневной жизни современного города, в ее ритмах, в ее многообразной темпоральности? Однако постановка вопроса об истории может возникать не только в размышлениях о современной культуре. Проблему истории можно найти в самой сердцевине городских исследований постольку, поскольку она связана непосредственно с определением объекта этой области знания. С трудностями такого определения сталкиваются как исследователи городов прошлого, так и специалисты по современному городу. В то время как археологи, антиковеды и медиевисты спорят о том, можно ли считать изучаемые ими поселения городами, урбанисты и культурные географы пытаются найти понятия для обозначения городов в сегодняшнюю (пост)историческую эпоху — эпоху, когда городское приобретает глобальный характер, становится фактором, фундаментально определяющим не только человеческое общежитие, но и судьбы природного окружения, а признаваемое культурное разнообразие городских феноменов в мире не позволяет ограничиваться исключительно западноевропейскими критериями и терминами для их описания.

Наша монография не претендует на то, чтобы охватить все многообразие значений и проявлений исторического применительно к городу [2]. Тексты книги сфокусированы на классическом этапе истории европейского города, который начинается от позднего Средневековья и доходит до современности. Работая преимущественно в русле интеллектуальной и культурной истории и исследований исторической культуры, авторы книги воплощают разные траектории исследования. Одни из них изучают, как складываются и затем воспроизводятся образы городов, которые не только притягивают нас как исследователей и путешественников, но и задают представления о городе и месте в нем человека. Другие авторы, напротив, фокусируются на том, как прошлое осваивается при посредстве города и в городской среде, организуя современное общество и становясь частью современной культуры.

Благотворность подобного встречного движения, на наш взгляд, заключается в том, что «история» образует здесь поле разнообразных перекличек между прошлым и современностью. Изучение городов прошлого обнаруживает не только «истоки» и «зачатки» современного города, но и созвучия с современностью, позволяя поставить вопрос о границах таких явлений, как, например, туризм и визуальность городской среды, которые традиционно считаются достоянием современности. Обращение к современной исторической культуре городов позволяет посмотреть, какое место история занимает в жизни города, как она определяет его ритмы, формирует его пространство. «Город» в нашей книге — будь то город прошлого или город современности — исследуется сквозь призму тех образов, которые определяют его идентичность или идентичность его жителей, а также «пространств репрезентации» (А. Лефевр) и медиа, в которых эти образы оформляются. Достоинством той подборки сюжетов, которая легла в основу нашей книги, можно считать то, что она в известной мере отвечает идее разнообразия, которая служит сегодня важным источником вдохновения для исследователей города. В нашей коллекции есть не только большие и маленькие города — Париж и Москва, Эрланген и Аугсбург, Вайблинген и Львов, Чарльстон и Шеффилд, — но также разнообразные медиа (от ведут и книжных иллюстраций до лаковых миниатюр и граффити) и агенты, участвующие в работе городского воображения. Пожалуй, в меньшей степени нам удалось отобразить здесь географическое разнообразие городской жизни. Сюжеты, представленные в книге, сконцентрированы главным образом в странах Старого и Нового Света, что выглядит серьезным недостатком в постколониальной перспективе. Понимая это, мы хотели бы рассматривать выпускаемую книгу, пользуясь формулировкой одного из основателей интеллектуальной истории А. Лавджоя, как звено в «Великой цепи бытия», которое, как хотелось бы надеяться, стимулирует реальные и воображаемые путешествия исследователей города и появление новых пространств диалога о городе, объединяющих представителей разных дисциплин.

Наша книга об истории и городе сама уже имеет довольно длинную историю. Эта история связана с Институтом гуманитарных историко-теоретических исследований им. А. В. Полетаева. Книга не только выходит в серии, издаваемой под эгидой института, она также в значительной степени является результатом кооперации усилий сотрудников его исследовательских центров — Центра исследований современной культуры, Центра наук о языке и тексте, Центра истории и социологии знания. Ее издание отмечает как радостные, так и грустные моменты этой истории. Нам кажется, что подготовленная нами книга ярко воплощает идею междисциплинарности, которая была заложена в концепции института, созданного в 2002 г. в Высшей школе экономики И. М. Савельевой и А. В. Полетаевым [3]. Без той атмосферы сотрудничества и взаимного интереса, которая поддерживалась в институте, этот труд не мог бы появиться.

За время подготовки книги к печати радикально изменился тот общественный и научный контекст, в котором она выходит в свет. История многих городов мира — как упомянутых в ней, так и не упомянутых — пишется теперь, к сожалению, еще и как история бомбардировок и обстрелов, гибели людей и наплыва беженцев, массового и одиночного протеста против диктатуры, агрессии и репрессий. Обо всем этом историкам еще только предстоит написать научные работы, и мы верим, что они появятся. А пока для части авторов события последних лет вылились в эмиграцию, обрыв личных и научных связей, смену мест работы, а то и рода занятий. Если сегодня, разбросанные по миру, мы в виртуальном пространстве объединились снова, чтобы выпустить в свет том, сложившийся еще в прошлой жизни, то потому, что считаем всегда своевременными два дела: во-первых, удерживать историографическое поле за профессионалами, не оставляя его псевдоученым, а во-вторых, поддерживать научное сотрудничество между здравомыслящими людьми, сохраняющими общие академические ценности и интересы невзирая на то, что их государства помимо их воли стали врагами. Книга, написанная в условиях, более напоминавших нормальные, сможет, как мы надеемся, сыграть хотя бы небольшую, пусть символическую, роль в решении этих двух задач. В работе над ней важную роль сыграл Олег Паченков, который, будучи редактором серии Studia Urbanica, помог нам в подготовке текста к публикации. Благодарим издательство «Новое литературное обозрение» и И. Д. Прохорову за поддержку нашего проекта.

Мы рассматриваем книгу и как исторический документ определенного этапа в жизни ИГИТИ и нашего авторского коллектива. К сожалению, в 2021 г. от нас безвременно ушла Наталья Самутина — талантливый исследователь, создатель Центра исследований современной культуры ИГИТИ. Ее памяти мы посвящаем наш труд.

Борис Степанов
HistoriCity: город в пространстве исторической рефлексии (вместо введения)

История в городе

Характеризуя города как «лаборатории прошлого» или «истории», прежде всего нужно обратить внимание на связь городов с формированием темпоральных режимов современности, анализируемых целым рядом исследователей от Р. Козеллека до Х. Розы. Отправной точкой здесь может быть очевидный факт связи определенного этапа развития городов с идеей прогресса как движения в будущее, которая играла конститутивную роль для общества модерна. Эта идея воплотилась в различных проектах — начиная с планирования городов, ставшего почвой для появления множества современных утопий [9], и заканчивая многочисленными образцами футуристической архитектуры. Вместе с тем в этой исторической перспективе мы видим также кризис модерна, воплотившийся и в фактах полного уничтожения городов (от Сталинграда и Ковентри до Мосула и Мариуполя), и в кризисе градостроительных проектов, воплощавших идеи урбанистического модернизма, и в апокалиптических образах упадка городов, бытующих в фантастике. Классическим примером исторического тупика стало разрушение района Айгоу-Пруитт в Сент-Луисе, которое Ч. Дженкс назвал «смертью модернистской архитектуры» [10]. Попыткой разрешить фундаментальное противоречие современной культуры, связанное с неизбежностью слома традиций и старины как следствия творчества современного человека, можно считать идею «созидательного разрушения», которую, опираясь на М. Бермана [11] и Й. Шумпетера [12], подхватили теоретики современного урбанизма [13].

Пытаясь определить характерные черты современной темпоральности, местом формирования которой стал город, исследователи указывают на процессы унификации и ускорения времени. Однако наряду с этим, как отмечал Н. Трифт, нельзя упускать из внимания процессы дифференциации, приведшие к возникновению множественности времен, каждое из которых задавалось определенным социальным контекстом — трудовым, семейным, религиозным и т. д. [14] Различение временны́х характеристик социальной жизни и повседневности не могло не проявиться в организации культурной жизни. Убыстряющаяся смена различных культурных течений («-измов») стала симптомом культурной дифференциации, напряженной конкуренции идеологических и художественных проектов. Эта фрагментированность культуры, значение которой для современной эпохи было отмечено еще М. Вебером и Г. Зиммелем, отразилась и в осмыслении исторического процесса. Подводя в начале ХХ в. итоги развития новоевропейского историзма, Э. Трельч обозначил его главную проблему как культурный синтез современности [15]. Невозможность окончательного синтеза указывает на исторический характер самой этой работы и невозможность «снять» фрагментированность современной культуры.

Городская среда современного города все более тесно связана с чувствительностью к историческому времени. М. Берман, автор одной из классических работ о культуре модерна, выносит в эпиграф к главе, посвященной значимости городской культуры, фразу из письма Гёте к Эккерману, характеризующую Париж как «столицу мира», где «любой мост, любая площадь служат воспоминанием о великом прошлом, где на любом углу разыгрывались события мировой истории» [16]. Ярким проявлением отмеченной выше исторической эклектичности стало растущее количество (псевдо)исторических архитектурных стилей, которое все более воспринималось как печать современности в облике города [17]. Будучи воплощением распада классической нормативности в архитектуре [18], оно все больше превращало среду мегаполисов в подобие всемирной выставки. Осознание такого рода множественности применительно к городу стало одной из ключевых идей постмодернистского историзма, примером чего может служить известная концепция «городского палимпсеста» А. Хьюссена [19].

Начиная с XVIII в. история все больше приобретала ключевое значение в формировании идентичности современных обществ. Это не могло не сказаться на городской культуре и трансформациях городской среды, которые, как показано еще в классических работах В. Беньямина, были связаны с появлением новых публичных пространств и с интенсивным развитием медиа, определявших воображение участников разрастающихся городских сообществ [20]. История, прежде всего история политическая (будь то национальная или имперская), воплощалась в коммеморативной инфраструктуре, которая разворачивала и воспроизводила исторические повествования в городской среде [21]. Эта инфраструктура, которая включала в себя различные элементы, такие как исторические музеи, памятники, топонимию и т. д., интегрировалась в разнообразные механизмы сплачивания новых открытых сообществ — начиная от экскурсий и заканчивая праздниками и государственными коммеморативными мероприятиями. Именно этот круг явлений, как известно, в значительной мере стал фокусом внимания участников легендарного проекта «Места памяти» [22]. Сегодня в развертывании рефлексии о коллективной памяти и ее городской инфраструктуре участвуют как исследователи, так и городские активисты, и представители современного искусства.

Одним из важных направлений этой рефлексии сегодня становятся ограничения этой коммеморативной инфраструктуры, которые превращают ее не столько в посредника памяти, сколько в средство забвения [23]. Опираясь на разработки исследователей исторической культуры, эта рефлексия претендует на то, чтобы осмыслить политические, эстетические и когнитивные характеристики элементов этой инфраструктуры, ответить на вопросы о том, какого рода повествования они транслируют, каковы этические основания этих повествований, как строится взаимодействие этих повествований с различными городскими публиками. Показательным примером в этом отношении может служить проблематизация городских монументов. Исследователи памяти подвергают критическому осмыслению классические образцы памятников, которые мифологизируют исторических персонажей, репрезентирующих единство сообщества. Параллельно художники и скульпторы создают новые типы городских монументов, которые погружают зрителя в пространство травматической памяти — как берлинский мемориал жертвам Холокоста — или, наоборот, растворяют эту память в городской среде — как «Камни преткновения» или таблички «Последнего адреса». Эстетические эксперименты касаются и темпоральности монументов: в качестве альтернативы поставленным на века мемориалам появляются временные и мобильные арт-объекты, подчеркивающие эфемерность и личный характер актов памятования [24].

Пожалуй, одним из наиболее значимых воплощений фундаментальной связи между историческим сознанием и городской культурой выступает феномен наследия. Кристаллизация этого феномена связана преимущественно с эпохой модерна, одним из важных импульсов для нее стало развитие практик городского планирования современного города (классическим примером здесь, конечно, была османизация Парижа, которая стала образцом для многих последующих проектов модернизации городского пространства), реализация которых приводила к уничтожению старой застройки. В борьбе против этого стали формироваться сообщества краеведов и градозащитников, которые инспирировали возникновение системы охраны памятников старины. На протяжении XIX–XX вв. интерес к феномену наследия переживал взлеты и падения в зависимости от конкретного социального контекста, но неизменно играл важную роль в формировании представлений об аутентичности и ее значении для современной культуры. Пожалуй, наиболее значимый всплеск интереса к нему, оказавший влияние как на практики городского планирования, так и на систему исторической рефлексии, произошел на рубеже 1960–1970‑х гг.

Влияние идеи наследия на практики городского планирования сказалось в требованиях учета целостности города как исторически сложившейся данности. Это было связано с тем, что идея ценности прошлого связывалась уже не только с определенным объектом, но также и с его окружением. Идеи духа места, genius loci, высказанные в искусствоведении Дж. Рескиным, а в урбанистике — П. Геддесом [25], оформились в ходе развития культурной географии в представления о культурном ландшафте, исследования которого все больше касались не природных и сельских местностей, а городских пространств [26]. Итогом этой эволюции можно считать формирование концепции «исторического города», которая была намечена уже в книге К. Зитте «Художественные основы градостроительства», однако в полной мере сложилась лишь к началу XX в. Ценность сохранившихся городских ландшафтов была закреплена в целом ряде международных документов, начиная с Конвенции об охране всемирного культурного и природного наследия 1972 г. В науках об архитектуре актуальной задачей стала разработка стратегий анализа исторической застройки и включения ее в жизнь современного города [27].

Вместе с тем рост значимости идеи наследия в последние десятилетия связан не только с утверждением значимости старого, но и с изменением характера взаимодействия между современностью и прошлым. Еще А. Ригль в своей классической работе о современных памятниках указал на существование различных типов утверждения ценности прошлого и способов его актуализации [28]. Современные исследователи наследия, начиная с Д. Лоуэнталя, свидетельствуют не только об увеличении этого разнообразия, но и об умножении типов наследия, в качестве которого теперь могут выступать природные ландшафты, музыкальные и кулинарные традиции, фольклор, одежда и т. д. В городской культуре, элементы которой занимают все большее место в корпусе наследия, в этом качестве выступают уже далеко не только признанные памятники. Все более заметными здесь становятся объекты и места, связанные с недавним прошлым, которые воплощают не подтвержденную экспертами классическую красоту, но историческую ценность, приписываемую им самыми разными сообществами — от этнических и религиозных до фанатских. Наряду с памятниками все большее место в городском пространстве занимают проблематичные исторические объекты — руины, реконструкции, следы [29]. Разрушается классический образ объекта наследия: от освоения промышленной архитектуры мы движемся к осмыслению лишенных исторической ауры объектов (новых районов) [30] или к таким образцам современной архитектуры, которые не вписываются в традиционные рамки классической эстетики [31]. Именно освоение городских пространств становится одним из важных импульсов к разработке проблематики «нематериального наследия», которое задает новые критерии целостности охраняемых объектов [32].

Подобная экспансия идеи наследия, несомненно связанная с формированием современной урбанизированной культуры, рассматривается исследователями, начиная с работ Г. Люббе и Ф. Артога, как выражение сути присущего нашей эпохе режима историчности, о котором шла речь во вводной части нашего текста. В рамках этого режима презентистского восприятия времени общество парадоксальным образом оказывается одержимо не только сохранением прошлого, объем которого нарастает, но и включением его в активное взаимодействие с настоящим. Наследие удовлетворяет потребности в ретромании и ностальгии, интенсивно коммодифицируется в ходе преобразования городов посредством культуры, развития туристической индустрии, деятельности культурных индустрий [33]. На издержки этой ситуации указывает, подводя итоги анализа идеи исторического города, М. Лампракос:

Таким образом, исторический город играет особую роль в более широком проекте неолиберального урбанизма. Если, как утверждают многие критики, архитектура стала объектом потребления, то превращение исторического центра в товар является одним из аспектов этой более широкой тенденции. Подобно идеальному городу нового урбанизма, это место, куда мы идем, чтобы забыть, что из себя в действительности представляет наша застройка — и каковы на самом деле затраты на строительство с точки зрения человека, экономики и окружающей среды [34].

С учетом сказанного можно высказать предположение, что проблематика историчности становится одной из тех зон, в которых реализуется рефлексивность современной городской культуры, что достаточно явно можно увидеть, в частности, и в российском контексте 2010‑х гг. Актуализация городской проблематики, отвечающая растущей потребности в локализации истории, делает все более очевидной роль институций и сообществ, специализирующихся на работе с городской историей и городским наследием. Функционирование краеведческих и градозащитных сообществ, создание архивов городских образов и экспозиций городских музеев служит полем для выработки новых форм самоидентификации, культурного потребления и взаимодействия институтов и аудиторий. Это создает почву для появления новых типов локальной истории, в рамках которых происходит сближение краеведения и урбанистики.

Проработка городской проблематики в исторической перспективе вкупе с критической рефлексией об истории и развитием практик работы с наследием делают городскую историю важным полем появления новых повествований о прошлом [35]. Эти повествования позволяют обратить внимание на рутинные практики городского существования, на группы, вытесненные из публичного пространства, на роль репрессивных институтов и практик в повседневной жизни [36]. Признание значимости локального и социально-культурной обусловленности ландшафта, роли различных агентов в его формировании делает важным обращение к историческим условиям городского взаимодействия. Новые приемы обработки больших данных и цифрового картографирования создают новые пространства рефлексии о городской истории и культуре. Вместе с тем традиционные гуманитарные и, в частности, исторические дисциплины включаются в осмысление все новых аспектов жизни современного города — прорабатывая сферу популярного городского воображения [37], изучая взаимодействия по поводу истории в определенных типах городских пространств [38], создавая археологию городской повседневности, позволяющую изучать такие современные феномены, как потребление и миграционные процессы [39].

Город в истории

Формированию современных городских исследований предшествовал процесс кристаллизации города как объекта социального и исторического дискурса. Осознание его как своего рода «исторической индивидуальности», имеющей самостоятельное значение для развития общества сущности, было тесно связано со становлением идеи современности [40]. Уже в давней статье выдающегося городского историка К. Э. Шорске было хорошо показано, как образ города постепенно освобождался от устаревающих коннотаций и становился экраном полемики о современности. В концепциях мыслителей Просвещения города осмыслялись еще во многом в категориях времен Старого порядка. К примеру, Вольтер, уже ориентируясь на идею прогресса, во многом сохранял барочные представления о городе как о творении правителя и воспринимал его как пространство экспансии придворной культуры, а Адам Смит видел город как средоточие прежде всего аграрной экономики [41]. Аналогичные процессы происходили и в литературе, где религиозные и придворные дискурсы о городе постепенно уступали место романтическим и реалистическим дискурсам, позволявшим описывать реалии и конфликты разрастающегося индустриального города XIX в. [42] На стыке литературы и социальных наук происходило становление критических концепций, с помощью которых авторы анализировали физиологию городской современности, обличая разрушение традиций, неравенство, бедность и преступность, расцветавшие в новом, модерном городе. При этом дифференцировались не только основания подобной критики (этические, эстетические и т. д.), но и ее исторические перспективы. Даже стремление утвердить позитивную ценность города реализовывалось по-разному: в то время как для одних идеал городской жизни оказывался в прошлом, другие переносили его в будущее, стремясь там найти исторический синтез, в котором разрешатся противоречия современной городской жизни. Обличая современные города, Ф. Энгельс тем не менее утверждал ценность города как явления, доказывая, что даже негативные стороны городской жизни можно рассматривать как часть процесса построения справедливого общества [43].

Эти критические импульсы сохранялись и в появившихся в ХХ в. философско-исторических концепциях, которые последовательно делали городскую проблематику стержнем осмысления всемирной истории. Попытки создания подобных концепций предпринимались такими разными мыслителями, как П. Геддес, О. Шпенглер и Л. Мамфорд. Вовлекая в свои размышления значительный исторический материал и разворачивая масштабную картину эволюции городской культуры, они часто склонялись к отрицанию культуры современного мегаполиса. Так, например, О. Шпенглер, будучи талантливым исследователем города, «ненавидел свою тему с горькой страстью неоархаистов эпохи fin-de-siècle, разочарованных противников демократии правого толка, принадлежавших к низшему среднему классу» [44].

Важным этапом развития философско-исторических теорий стало появление концепции урбанистической революции, впервые сформулированной в 1930‑е гг. австралийским археологом Г. Чайлдом [45]. В рамках этой концепции, которая фиксировала ряд характеристик архаических городов, их появление было представлено как один из важнейших этапов в переходе от архаического общества к современному. Любопытно, что в ходе развития городских исследований предпринимались попытки пересмотреть эти эволюционные объяснения появления городов. К ярким попыткам такого рода относится предпринятая одной из родоначальниц современных городских исследований Джейн Джекобс, работа которой продемонстрировала фундаментальную значимость жизни в городе как формы совместного сосуществования. По мнению этой американской исследовательницы, существенным препятствием для позитивной интерпретации города и его исторической значимости является устойчивое представление о вторичности городской жизни по отношению к сельскому хозяйству [46]. Критикуя это представление в книге «Экономика городов», Джекобс обратилась к археологическим данным, в частности к открытиям, сделанным археологами в Чатал-Хююке, стремясь обосновать тезис о том, что города могут возникать раньше деревень [47]. Впоследствии эта идея послужила основанием для концепции синойкизма Э. Соджи [48]. В рамках этой концепции американский урбанист стремился увидеть в древних обществах те импульсы к совместному существованию и пространственной самоорганизации, которые являются основой современного городского общежития.

В концепции другого классика городских исследований — А. Лефевра, — сформировавшейся в 1960–1970‑е гг., проблематика урбанистической революции связана уже не столько с появлением первых городов, сколько с появлением современного «урбанизированного» общества, которое приходит на смену обществу индустриальному. В этом контексте рамки «городского» максимально расширяются, благодаря чему он занимает центральное положение в осмыслении современности. Парадокс разворачивающейся в этом контексте экспансии городского образа жизни и городской культуры заключается в том, что она приводит к уничтожению города в его традиционном понимании [49]. Размышления Лефевра о значении города для анализа современного общества были подхвачены городским теоретиками Д. Харви, М. Кастельсом, Э. Соджей и др. [50] и стали важным импульсом для развития городских исследований. Из недавних опытов анализа процессов урбанизации в контексте планетарной эволюции можно упомянуть книгу ведущих современных урбанистов Н. Трифта и Э. Амина «Видеть, как город», вышедшую в 2017 г. Авторы предлагают изучать город в перспективе геологического времени, связывая его с эпохой антропоцена. Таким образом, город выступает средоточием человеческого, однако при этом авторы призывают рассматривать его «нечеловеческим» или «постчеловеческим» взглядом. В центре их внимания оказывается материальность городской жизни, городская инфраструктура, которая становится самостоятельным фактором, не только определяющим состояние окружающей среды, но и формирующим саму природу человека [51].

Свидетельством актуальности вопроса о том, что представляет собой город в современном обществе, можно считать появление дискуссий, в центре которых оказались такие понятия, как «метагород», «постгород» и т. д. [52] Одни из наиболее влиятельных в этой перспективе — предложенные С. Сассен и Д. Месси концепции «глобальных» и «мировых городов», которые играют ключевую роль в функционировании современной экономики и становятся средоточием современной городской культуры [53]. В качестве альтернативы этим теориям Дж. Робинсон выдвинула концепцию «обычных городов». Настаивая на необходимости изучения не только знаковых центров, «столиц XIX, XX и XXI веков», но также периферийных городов, исследовательница критикует идею о существовании магистральных линий урбанизации и стремится реабилитировать периферийные города как ключ к пониманию городской жизни.

Обычные города (а это значит — все города) рассматриваются как многообразные, креативные, современные и самобытные, способные (в рамках серьезных ограничений, накладываемых конкуренцией и неравным распределением власти) представлять себе как собственное будущее, так и самобытные формы «городского» (city-ness) [54].

Однако не менее значимой, а для нашей книги и вовсе приоритетной линией рефлексии является исследование того, что представляет собой город как совокупность повседневных практик, конституирующих жизнь его жителей. В рамках предлагаемой эскизной характеристики развития городских исследований мы упомянем здесь лишь об идеях В. Беньямина, который сыграл ключевую роль в изучении городской повседневности модерна и ее значимости для формирования субъективности современного человека, в выявлении тех культурных навыков и символических форм, которые делают возможным существование человека в современном мегаполисе. Развивая марксистскую традицию осмысления противоречий современного города, Беньямин делал акцент на том, что Н. Трифт и Э. Амин позже назвали «внятностью повседневного города», — на способах чтения городской среды [55]. Внимание к проблематике современного городского воображения, к осмыслению организации специфических для современного города пространств и архитектурных форм, а соответственно, и к фигуре воспринимающего субъекта, наиболее известной эманацией которой выступает фланер, обозначает специфическое место Беньямина как предтечи именно культурной истории — в отличие от этнографического подхода Чикагской школы, с одной стороны, и культурфилософских нарративов о городе, с другой [56].

В заданной работами Беньямина перспективе изучение городской повседневности и культуры подводит к исторической характеристике современности «изнутри» общества модерна. Историки изучают многообразие форм городской социабельности, практики освоения и коммуникативную роль тех или иных мест в жизни города — от кафешантанов до стадионов, от универмагов до парков развлечений [57]. Ключевым моментом городских исследований становится изучение того, как взаимодействие с различными медиа и элементами городской инфраструктуры формирует опыт городского жителя не только в ментальных, но также в телесных и чувственных аспектах [58]. Вместе с тем представление об общих структурах современного городского опыта постоянно усложняется в контексте изучения многообразия взаимодействующих в городском пространстве агентов, сообществ и групп. Включение этнографической проблематики не только выводит в центр внимания вопросы формирования идентичности различных групп, но и стимулирует изучение того, как складывается образ города [59]. Постановка вопроса о своеобразии конкретных городов побуждает исследователей проблематизировать общезначимость сложившихся моделей описания современного городского опыта, связанных с приоритетными его носителями (такова, например, фигура фланера) [60] или местами (здесь примерами могут быть Париж или Нью-Йорк) [61].

Думается, что сказанное достаточно наглядно свидетельствует, как развивалось осмысление города в связи с повышением его значимости как объекта социального и включением городских исследований в дискуссии о (пост)современности. В известной мере это повлияло и на городскую историю, становление которой в качестве сферы специализированного изучения городов прошлого пришлось на 1960‑е и 1970‑е гг. Как отмечает С. Блумин, в городской истории все более заметно становилось доминирование работ, посвященных городской современности [62]. Утверждая город как объект эмпирического исследования, городская история искала баланс между изучением города как индивидуального и целостного объекта и представлением о нем как о поле действия разного рода социальных и культурных процессов, в перспективе которого целостность города отходила на второй план. Первый из этих подходов воплощался в таком популярном жанре историописания, как «биографии городов», второй развивался под влиянием социальных наук. Сциентизация представлений о городской истории была связана с критикой допущений о цельности и детерминирующей роли города: социальные исследователи «размыкали» эволюцию города в сторону социально-географических процессов — будь то развитие регионов, увеличение плотности населения или экономические конфликты [63].

Вопрос о значении города и возможности рассматривать его в качестве самостоятельного исторического субъекта имел важное значение для самоопределения городской истории как особой субдисциплины [64]. В то время как американская новая городская история в лице Ст. Тернстрома и его последователей, хотя и обращалась преимущественно к отдельным городам, делала ставку на изучение социальных процессов на основе обобщенных количественных данных, Лестерская школа городской истории ставила вопрос о необходимости осмысления города как социальной и культурной целостности [65]. Признавая методологическую эклектичность городской истории и отсутствие четкого различия между ней и социальной историей, лидер Лестерской школы и один из основателей британской urban history Дж. Диос писал, что, не будучи отдельной дисциплиной, городская история тем не менее обладает спецификой по отношению к локальной, муниципальной, социальной истории [66]. Выступая средоточием самых разных социальных и технологических трансформаций, город, по его мнению, должен рассматриваться в качестве специфического источника исторической причинности. Американский историк О. Хендлин попытался перевести эту дискуссию в историческую плоскость, указывая на то, что средневековый город более обоснованно может рассматриваться как автономное образование, в то время как город современный неизбежно находится в сети различных взаимосвязей и, соответственно, автономией не обладает [67]. Несмотря на то что это предложение отчасти перекликается с упомянутым выше тезисом А. Лефевра, оно вряд ли может считаться удовлетворительным.

Свидетельством актуальности вопроса о городе как исторической индивидуальности за пределами городской истории можно считать дискуссию о «собственной логике городов», которая была инициирована Х. Беркингом и М. Лёв и стала одним из эффектов «пространственного поворота» в социальных и гуманитарных науках [68]. Полемизируя с идеями представителей новой городской социологии от Д. Харви и М. Кастельса до С. Сассен, авторы этой концепции предлагают отказаться от упомянутого выше представления о городе как арене социальных процессов, а также от презумпции существования общих моделей урбанизации [69] и обратиться к анализу конкретных городских контекстов и того, каким образом они детерминируют и материализуют специфику поведения и восприятия их жителей. «Понятие „собственная логика города“ подчеркивает и своеобразие развития конкретного города, и вытекающую из этого развития творческую силу, с которой он структурирует практику. Это понятие подчеркивает устойчивые диспозиции, которые связаны с социальностью и материальностью городов» [70]. В этом можно увидеть реабилитацию проблематики «лица города», биографии города, духа места, которая подпитывается чувством утраты города как целостности и осмысленного пространства. В рамках изучения собственной логики городов предпринимается попытка разработать новый социологический аппарат для такого рода изучения города как «исторической индивидуальности», используя концепции Л. Вирта (проблематика уплотнения), П. Бурдье («городская докса» и «городской габитус»), Р. Уильямса («структуры чувствования») и др.

Описываемая дискуссия представляет собой лишь одно из свидетельств того, что вопрос об исторической контекстуализации объекта оказывается актуальным для разных областей городских исследований в связи с обсуждением вопросов о типологии городов, факторах, определяющих жизнь города, значимости локального контекста и т. д. Как городские историки, так и исследователи современного города сталкиваются с проблемами идентификации объекта своего исследования, необходимостью обсуждения вопросов о генезисе форм городской культуры, с одной стороны, и границах современного городского опыта, его специфике по отношению к опыту иных эпох, с другой [71].

Можно говорить, по крайней мере, о двух проявлениях этой рефлексивности в практике городских историков. Первое из них связано с «пространственным поворотом» и вниманием к локальному контексту. Фокусом интереса для историка становится переживание города как места, воплощение этого переживания в повседневном опыте и фиксирующих его текстах и артефактах, присутствие городской мифологии в обыденной жизни людей. В более широкой перспективе предметом исследования становится формирование идентичности горожан, его связь с национальными, имперскими и космополитическими контекстами. Второй аспект этой рефлексивности связан с интересом к теме памяти. Обращение к этому сюжету становится необходимой составляющей в анализе соотношения преемственности и изменений в жизни города, взаимодействия конкурирующих историй, которые определяют не только идентичности жителей, но и направления городского развития [72]. Оба эти аспекта позволяют изучать историчность города — существования во времени, которое включает в себя специфическое восприятие этого существования [73].

Разумеется, практическая работа в области городской истории всегда определяется тем кругом проблем, подходов и источников, которые связаны с соответствующей областью знания, и, актуализируя связь прошлого и современности, она реализует определенную модель историчности. Таким образом, сама теоретическая рефлексия, которая, как показывает наш обзор, является условием продуктивной работы как для историков, так и для представителей социальных наук, может также быть осмыслена в качестве идентификации исторических координат реализуемой исследователем аналитической работы.

***

Предлагаемая вниманию читателя книга подготовлена преимущественно по итогам двух исследовательских проектов, реализованных ИГИТИ, — «Конструирование прошлого и формы исторической культуры в современных городских пространствах» (2014) и «Городские образы в системах коммуникации: от XV к XXI в.» (2015). Делая шаг в сторону осмысления проблематики городской историчности, как она была намечена выше, мы не претендуем на систематический характер освещения этого поля исследований. Не будучи (за редкими исключениями) специалистами в области городской истории и городских исследований, авторы этой монографии обращались к городской проблематике, глядя на нее со своих исследовательских полей — интеллектуальной истории, истории науки, социологии культуры. Широта хронологического диапазона сюжетов в нашей книге представляется нам одним из важных импульсов для диалога в пространстве исследований города и городской культуры. Обращаясь к разным этапам становления городской культуры и различным ее проявлениям, мы стремились поставить вопрос о границах модерности, о роли различных культурных практик и различных медиа, агентов и институций в формировании образов города и режимов историчности, связывающих городское прошлое и настоящее. Поскольку теоретическая и культурно-историческая перспектива в рамках каждого из сюжетов выстраивалась специфическим образом, мы сочли, что наиболее правильным будет придерживаться хронологического принципа в организации нашей книги, однако не следует трактовать это как проявление эволюционного подхода: читатель увидит, что сюжеты, рассматриваемые в отдельных главах, не являются последовательными «этапами» ни городской истории, ни истории городских исследований.

Раздел «История современности» посвящен механизмам формирования образа города в позднесредневековой и новоевропейской культуре. Его открывает глава, посвященная обзору исследований германского историка Бенедикта Мауэра, который занимается анализом механизмов городской памяти на материале немецких хроник позднего Средневековья и раннего Нового времени. Прослеживая тематические приоритеты и способы определения «городского» в этом типе текстов, Мауэр обращает внимание также на мотивации хронистов и свидетельства их зависимости от воли заказчика, а с другой стороны — указывает на ритуальные контексты бытования текстов хроник. Глава Кирилла Левинсона посвящена сопоставлению образов города в двух европейских источниках рубежа Средневековья и раннего Нового времени — в книге «Белый Король. Повесть о деяниях императора Максимилиана Первого» и живописном цикле «Аугсбургские помесячные картины». Это сопоставление не только наглядно демонстрирует различия в восприятии городского пространства и жизни города у высокопоставленного путешественника и местного жителя той эпохи. Предпринятый в тексте анализ показывает, в какой степени созданное по заказу городских властей изображение оказывается чувствительным к специфике места (в данном случае — города Аугсбурга) и формирует идентичность горожан на самых разных уровнях — от изображения ритмов городской жизни до фиксации деталей униформы городских служащих. Исследование Юлии Ивановой и Павла Соколова переносит нас в плоскость интеллектуальной истории. Предметом внимания авторов становятся политические импликации архитектурной теории в эпоху Возрождения. Анализируя конкурирующие концепции пространства и представления об архитектурной гармонии в работах ренессансных и барочных теоретиков архитектуры, Иванова и Соколов показывают, как эти представления соотносились с политико-философскими проектами того времени. Тема формирования новых представлений о пространстве и, в частности, о городском пространстве затрагивается и в тексте Натальи Осминской, которая исследует процесс становления ключевой формы репрезентации города в новоевропейской культуре — жанра ведуты. Автор прослеживает процесс превращения города в имеющий самостоятельное значение живописный объект, анализирует совокупность художественных средств его изображения, а также затрагивает вопрос о социальном контексте бытования ведут, в частности связывая его с развитием туристической индустрии. Проблематика туризма оказывается в центре внимания Анны Стоговой и Петра Резвых. Анализируя путевые записки британского натуралиста XVII в. Мартина Листера, опубликованные по итогам поездки в Париж, Анна Стогова показывает, как восприятие города и его достопримечательностей формировалось под влиянием культуры коллекционирования. Сопоставление записок Листера с путеводителями той эпохи сопровождается в тексте выявлением сходств и различий опыта путешественника XVII в. с практиками фланирования и музеализации городского пространства, характерными для более поздних эпох. Материалом для анализа эволюции восприятия города в главе Петра Резвых становятся путеводители по немецкому университетскому городу Эрлангену, выпущенные в конце XVIII — первой половине XIX в. Пристальный анализ этих текстов показывает, как меняется система ориентиров, предлагаемая читателям, и как назидательный практицизм ранних путеводителей уступает место гедонистическим установкам и эстетическому восприятию городской среды.

Тексты второго раздела, озаглавленного «Современность истории», описывают различные практики, медиа и институты, формирующие современную «культуру истории». Серия текстов, открывающих этот раздел, переносит нас на российскую почву. Практики изобретения традиций представляют собой предмет устойчивого интереса исследователей советской культуры. В главе Александра Дмитриева рассматривается формирование традиции празднования городских юбилеев, которая стала важным моментом в повышении символической значимости городской истории. Это исследование позволяет проследить истоки той бурной деятельности, которую развернули в последние десятилетия российские региональные элиты вокруг изобретения городского прошлого, удревнения местной истории и т. д. Повышение значимости городского прошлого отражается и в городских изданиях, которые анализирует в своей главе Юлия Камаева. Этот анализ показывает, как появление знакового туристического маршрута Золотое кольцо стало импульсом для интенсификации выпуска туристической литературы (причем не только путеводителей, но и альбомов), а также способствовало трансформации представления о городах, входящих в этот туристический маршрут. Именно в этот момент окончательно складывается тот образ русской старины, который сегодня является визитной карточкой этих городов, а образы индустриального настоящего и будущего сменяются лирическими картинами патриархального прошлого. Культурный феномен, который описывается в исследовании Елизаветы Березиной, носит скорее «обратную» историческую направленность. Изучаемая ею лаковая миниатюра позволяет проанализировать, каким образом включение в изобразительный ряд разного рода городских ландшафтов и сюжетов становится средством осовременивания этого остаточного медиа, втягивания его в поле советской визуальной образности.

Последний блок текстов книги посвящен различным аспектам современной культуры истории. В главе Ирины Савельевой и Александра Махова рассматривается формирование различных практик рефлексии о городской культуре в поле американской публичной истории. Проведенный авторами анализ показывает, что несмотря на фундаментальную историчность городской культуры, о которой шла речь выше, осознание значимости этой проблематики и создание институций, формирующих инфраструктуру памяти и наследия в интересах общества, происходит достаточно поздно. Анализируя деятельность американских публичных историков в сфере аккумуляции городских историй и охраны наследия, Ирина Савельева и Александр Махов показывают, в какой степени публичная история практически решает задачу соотнесения разных городских историй с присущими им разными временны́ми и пространственными горизонтами. Алиса Максимова обращается в следующей главе к такому важному для формирования городского воображения агенту, как музей. Акцентируя городской контекст существования музея, характеризуя его включенность в пространство и ритмы городской жизни, Максимова анализирует возможности и задачи музеев города, что особенно важно в российском контексте, где сеть подобных культурных институций еще находится в процессе становления. В исследовании Александры Колесник современные трансформации исторической культуры рассматриваются в связи с возникновением и развитием новых типов наследия. На примере Ливерпуля автор показывает, как актуализация различных пластов местной традиции популярной музыки — начиная от The Beatles и заканчивая рейв-культурой — приводит не только к существенной трансформации городского пространства, но и к изменению городской культуры, стимулируя в конечном итоге и трансформацию образа города. Тема городской образности, городского воображения и его различных темпоральных горизонтов оказывается также в центре исследования Натальи Самутиной и Оксаны Запорожец, посвященного анализу граффити и стрит-арта как форм городской коммуникации. Рассматривая последние в контексте политики современных московских городских властей, направленной на превращение российской столицы в «город будущего», но при этом блокирующей обсуждение производимых преобразований и навязывающей монументальные формы городской образности, Самутина и Запорожец показывают коммуникативный потенциал уличного искусства, который систематически уничтожается машинерией городского благоустройства.

История современности

[

Бенедикт Мауэр74]
Инстанции конструирования городского пространства: элиты, заказчики, мастера

В этой главе речь пойдет о тех ценностях, которые стояли за формированием «лица» города и его «памяти», и о тех акторах, чьими усилиями оно осуществлялось. В разговоре о том, какие темпоральные режимы, пространственные и вещные обстоятельства и феномены образовывали и структурировали ткань городской жизни в раннее Новое время, представляется целесообразным обратить внимание на два феномена, в значительной мере определяющие и представления современников, и наше сегодняшнее представление о городах той эпохи: это их архитектурный облик и их история, точнее — их картина прошлого.

Одним из наиболее удачных примеров, позволяющих оценить многообразие и многослойность моделей формирования городской материальной и ментальной среды, являются архивные исследования германского историка-урбаниста Бенедикта Мауэра по истории городов Южной Германии и Нижнего Рейна в XV–XVII вв.

Он наглядно и убедительно показывает, что дифференциация оказывается необходима даже в тех случаях, когда акторы — репрезентанты той или иной модели городского устройства — были весьма близки друг к другу в плане социальной и культурной принадлежности, времени жизни и задач, которые они ставили перед собой. Поэтому ниже мы предлагаем читателю небольшой ознакомительный обзор основных выводов, к которым приходит Мауэр в своих исследованиях.

Следуя хронологическому порядку создания его работ, обратимся сначала к исследованию, в котором он демонстрирует, какие ценности, интересы и акторы бывали задействованы в политике формирования архитектурной среды города в XVI–XVII вв. В статье «Об организации городского строительства: Элиас Холль, Маркус Вельзер и Бернхард Релингер» [75] речь идет о постройках, возводившихся в имперском городе Аугсбурге по инициативе властей и на их средства в период, получивший полуофициальное название эпохи Холля, так как городским архитектором в это время был выдающийся зодчий Элиас Холль.

Бенедикт Мауэр формулирует [76] следующие исследовательские вопросы: кто бывал инициатором строительства? Какие причины заставляли город заниматься тем или иным проектом? Как быстро те или иные ведомства принимали решения по поводу желательности тех или иных изменений в градостроительной области и каковы были необходимые условия для того, чтобы городские власти одобрили проект? В какой мере влияние городских властей реально ощущалось, и какое положительное или отрицательное влияние оно оказывало на архитектора? Как обстояло дело с финансированием строительства, какие возможности были у города, чтобы реализовывать дорогостоящие пожелания архитектора и других художников, и как архитектор решал задачу достижения максимального результата при недостатке средств?

Ответы на эти вопросы даются путем описания нескольких строек эпохи Холля, в том числе сравнительно малоизвестных проектов, таких как возведение ограды Нового кладбища у Гёггингенских ворот и часовни на нем [77]: на примере данного исследования Мауэра мы прекрасно можем видеть, что в поисках ответов важны оказываются порой не знаменитые, а как бы второстепенные урбанистические объекты и их судьба.

На первый взгляд, кладбищенская ограда и часовня — постройка не самая репрезентативная в том смысле, что ее целью не была демонстрация богатства и славы Аугсбурга, однако она репрезентативна в том смысле, что судьба ее похожа на судьбу других городских строительных проектов того времени, а главное — очень хорошо документирована, благодаря чему по ней можно судить о том, как шло строительство ратуши и многих других знаменитых аугсбургских зданий, которые прославили и Элиаса Холля, и город, но о возведении которых у нас по тем или иным причинам нет столь надежной и обширной документальной информации.

Организацией и финансированием строительных проектов в Аугсбурге занималось Строительное ведомство (Baumeisteramt). В его компетенцию входили не только постройка, поддержание и ремонт зданий, принадлежавших городу, но и контроль большинства расходов городской казны, включая оплату труда дворников, солдат, шпионов, строителей и прочих служащих, поднесение денежных подарков императору и заслуженным гражданам города и многое другое. Управлялось это ведомство коллегиально тремя начальниками, из которых в статье Мауэра чаще всего фигурирует Бернхард Релингер — представитель одного из восьми знатнейших патрицианских родов Аугсбурга, занимавшихся также обширной предпринимательской деятельностью. Релингеры многократно бывали бургомистрами и занимали в городском совете многие важные должности. Таким образом, институционально все вопросы городского строительства были сосредоточены в ведении одного учреждения, а руководство им находилось в руках представителей патрицианского слоя, отождествлявшего себя с городом, а город с собой.

Однако не всегда патриции или возглавляемые ими ведомства выступали инициаторами строительных проектов. Так, инициатива постройки ограды и часовни исходила изначально вообще не от светских властей Аугсбурга, а от католического епископа Генриха фон Кнёрингена: он предложил воздвигнуть на католическом кладбище, существовавшем уже четвертый год, часовню, и обещал свое финансовое участие в размере 1500 гульденов, предлагая городу вложить столько же [78]. Это предложение было изложено в письме, которое 19 июля 1603 г. бургомистр Маркус Вельзер передал для ознакомления Бернхарду Релингеру. Аугсбургское строительное ведомство отличалось очень быстрым, по меркам того времени, ходом принятия решений: всего через девять дней после прочтения этого письма Релингер вместе с Элиасом Холлем, двумя иезуитами и вторым бургомистром Рембольдом отправились на место, где определили точку строительства будущей часовни (в центре кладбища) и общий контур ограды, взяв в качестве образца композиционную модель итальянских кладбищ той эпохи. Конкретную форму постройки было решено определить позднее.

О стабильно высоких темпах принятия решений в Строительном ведомстве можно судить и по тому, что, когда из‑за ошибок при перестройке одной из аугсбургских бумагоделательных водяных мельниц ее затопило, Релингеру потребовалось меньше десяти дней и всего два выезда на место, чтобы определить необходимые работы и постановить, что материалы для них должны быть взяты со строительства городского цейхгауза [79].

После того как принципиальные решения о строительстве часовни были приняты, Элиасу Холлю поручили изготовить два эскиза и составить смету. Из предложенных им вариантов был выбран тот, который предусматривал для капеллы овальный план: по всей видимости, аугсбургские власти ориентировались на пример Зальцбурга, где около года ранее был возведен овальный мавзолей архиепископа Вольфа Дитриха фон Райтенау на кладбище святого Себастьяна [80].

Строительное ведомство подробнейшим образом проконтролировало смету, составленную Холлем. В ней, в частности, были учтены сметы, представленные ремесленниками и художниками, которые должны были работать над созданием интерьера часовни. Город явно придавал большое значение распределению заказов среди возможно большего числа мастеров: то же самое мы наблюдаем, например, и при строительстве ратуши. С одной стороны, как подчеркивает Мауэр [81], это делалось из осознания того факта, что именно участие в городских строительных проектах давало заработок многим работникам, а одной из главных функций городских властей в ту эпоху считалось обеспечение подданным «достойного пропитания», то есть возможности содержать себя и свои семьи на уровне, приличествующем их сословию. С другой стороны, можно добавить, что таким образом город, очевидно, еще и страховал себя на случай непредвиденных срывов.

Если начальник строительства выходил за пределы согласованной изначально сметы, Строительное ведомство поначалу легко соглашалось выдать дополнительные деньги, причем в качестве обоснований принимало порой такие заявления, как, например, слова Исайи Холля (начальника строительства часовни, младшего брата архитектора): «Я подобной работы прежде не делал» [82]. Но и впоследствии Исайя Холль — видимо, в силу неопытности — еще неоднократно просил добавочного финансирования; постепенно терпению Релингера пришел конец, и он перестал удовлетворять его прошения [83]. Через несколько лет Холль-младший покинул службу в Аугсбурге, что, впрочем, никак не повредило карьере Элиаса в качестве городского архитектора.

Разумеется, щедрость не всегда вела к оптимальным проектировочным решениям. Так, Мауэр описывает следующий пример: по заказу города на Винном рынке было возведено новое здание, в котором чиновники контролировали бочки с вином и ставили на них печати об уплате акциза. Фасад был спроектирован при участии именитого художника Йозефа Хайнца, украшен тяжелым бронзовым габсбургским орлом — символом статуса Аугсбурга как имперского города — и отделан большим количеством дорогостоящего мрамора. Специально ради этого один из мастеров был командирован в Нюрнберг, чтобы позаимствовать там идеи максимально изысканных мотивов декора и даже заказать соответствующую модель [84]. Но когда по окончании строительства служащие заняли свои места в новых помещениях, от них посыпались жалобы на слишком узкие двери (через которые плохо проходили бочки), слишком тесные подвалы и прочие недостатки здания. Строительное ведомство выделило средства на небольшие перестройки, а остальные проблемы решило с помощью перевода части служащих в другие помещения [85]. Порой же и переделки, и связанные с ними расходы имели место по инициативе самого Релингера: например, в 1604 г. ему не понравился металлический крест, отлитый для строящейся часовни на кладбище, и он потребовал изготовить новый [86]. Вместе с тем ступени перед боковыми алтарями часовни было решено сделать не мраморные, а гораздо более дешевые, деревянные [87].

Такое сочетание экономности Строительного ведомства с щедростью и готовностью к пересмотру планов проявилось и при украшении ворот кладбища: по изначальному проекту над ними должна была красоваться золотая надпись «Богу и святым ангелам», причем городскому литейщику было дано указание золотить буквы лишь там, где позолота видна; однако потом надпись заменили на другую, почти в четыре раза длиннее: «Богу, создателю и искупителю, и ангелам, покровителям благочестивых душ, посвящено в 1604 году» [88].

Схожие эпизоды, отмечает Мауэр, можно привести и из истории других городских строек. Порой с инициативой изменения проекта выступали — причем на самых разных этапах — представители городской администрации, прямого отношения к строительству не имевшие. Так, через неполных три месяца после закладки городского цейхгауза, когда его пятиэтажный фасад еще далеко не был возведен, бургомистр Маркус Вельзер — блестяще образованный гуманист и весьма своенравный человек — явился на строительную площадку, где осмотрел уже находившееся там украшение для фронтона — пиниевую шишку (она фигурирует в гербе Аугсбурга), вытесанную из камня. Бургомистр решил, что она будет плохо видна и поэтому ее необходимо приподнять на 45 см. Так в итоге и было сделано [89]. Неделю спустя Вельзер снова посетил строительство; шишку поставили для осмотра в вертикальное положение, «так как бывало, что господину бургомистру Вельзеру что-то не нравилось. Но поскольку недостаток был в том, что шишку с одной стороны обтесали слишком плоско, полностью изменить это было невозможно», и это было с сожалением констатировано, однако делать украшение заново бургомистр не потребовал [90]. А вот почти готовую бронзовую скульптурную группу — фигуру архангела Михаила, повергшего Сатану, — которая должна была разместиться на фасаде цейхгауза прямо над входом, глава Строительного ведомства Релингер приказал переделать, чтобы плащ сильнее развевался, а «дракон» (Релингер, очевидно, перепутал св. Михаила со св. Георгием) был слегка утоплен в кладку стены. Тут же были даны и другие указания по переделке фасада, цель которых заключалась в том, чтобы сделать более удобочитаемыми надписи «Оплоту мира — орудию войны» на табличках по бокам от скульптур [91].

Переделка скульптурной группы была делом очень дорогостоящим: на одну только зарплату литейщика и его помощников город потратил в итоге 1145 гульденов, то есть почти столько, сколько епископ предлагал Аугсбургу вложить в строительство часовни. Вместе с тем была проявлена и воля к экономии средств: когда литейщик попросил разрешения сломать потолок мастерской, чтобы фигуру архангела с поднятым вверх мечом можно было поставить вертикально, Строительное ведомство ответило отказом: литейная мастерская была построена всего четырьмя годами раньше, и ломать ее было бы нерационально. Элиас Холль нашел более дешевый и практичный выход: он углубил яму в полу, где производилась отливка.

Впрочем, когда речь шла о таком представительном здании, как новая ратуша, расходы принимали совсем другой размах и город не скупился: одно только венецианское стекло обошлось в 3000 гульденов, а мрамор (включая расходы на транспортировку) — в 6160 [92]. Бенедикт Мауэр отмечает такую закономерность: готовность аугсбургских властей к щедрому финансированию строительных проектов была прямо пропорциональна количеству людей, которые должны были приходить в будущее здание или видеть его снаружи, а стало быть — его близости к деловому и политическому «сердцу» города [93]. Отметим также, что назначение постройки при этом было не важно: столь прозаичные по функции сооружения, как цейхгауз, крытый рынок, ломбард или бойню в центральной части Аугсбурга, Строительное ведомство готово было украсить гораздо богаче, чем часовню — сооружение, казалось бы, несравненно более важное для христиан. Дело было в том, что кладбище и часовня располагались за стенами города и к тому же предназначены были только для католической части населения [94].

Вышеназванная зависимость ярко проявилась и при строительстве крытого рынка на углу площади Вайнмаркт и улицы Хайлиг-Граб-Гассе. Стоявшую там ветхую церковь Гроба Господня было решено снести, а участок выкупить у соборного капитула, равно как и прилежащие участки у их владельцев. Переговоры с клиром велись в сугубо деловой манере: капитул намеревался в предместье св. Иакова построить францисканский монастырь и для этого должен был получить разрешение городских властей на покупку земли. Те поставили условием уступку им участка в центре и согласие на снос церкви, что и было выполнено. С частными землевладельцами пришлось торговаться больше: они знали, какое значение городские власти придают этому проекту, и заламывали за свои небольшие участки очень высокие цены — по 2000 гульденов и выше. В итоге земля, на которой был возведен рынок, стоила намного дороже самого здания. Но Строительное ведомство пошло на эти гигантские расходы, и при этом Релингер даже не стал потом урезать смету на само строительство: он предоставил Холлю 1900 гульденов и велел нанимать только самых лучших (а значит — самых высокооплачиваемых) строителей [95]. В здании, расположенном вблизи центра города, разместились 17 лавок и ремесленных мастерских: это имело для Аугсбурга, жившего торговлей, важное экономическое и репутационное значение.

Подводя итоги этого обзора, мы можем констатировать, что применительно к имперскому городу Аугсбургу Бенедикт Мауэр на основании анализа архивных материалов дает следующие ответы на сформулированные им исследовательские вопросы: инициатором строительства могли выступать как светские власти города, так и церковные, однако решение оставалось всегда за Строительным ведомством. При реализации проектов и, в частности, при контроле расходов городскими властями обычно руководили двоякие соображения: с одной стороны, практические нужды, с другой — соображения престижа Аугсбурга в глазах собственного населения и приезжих. Что касается темпов принятия решений по строительным вопросам, Мауэр отмечает, что здесь ведомство Релингера отличалось от большинства других административных учреждений той эпохи быстротой работы. На реализацию проектов оказывали прямое влияние как глава города, так и начальник Строительного ведомства, причем в описанных случаях их решения складывались и превращались в распоряжения прямо на месте, минуя какие-либо согласовательные процедуры. Хотя известно, что Элиас Холль не боялся вести с Релингером достаточно жесткие переговоры [96], о возражениях по поводу таких распоряжений в изученных Мауэром источниках ничего не говорится. И наконец, говоря о финансовой политике Строительного ведомства, исследователь приводит многочисленные свидетельства того, что в ней экономность сочеталась со щедростью, которая бывала особенно велика в тех случаях, когда речь шла о престиже города. Вместе с тем большие расходы зачастую бывали связаны с личными эстетическими предпочтениями патрициев, стоявших во главе Аугсбурга.

Роль представителей патрициата — как частных лиц, так и городских служащих, а также клириков — была огромна не только в формировании архитектурной среды ренессансных городов, но и в формировании их представлений о собственном прошлом. Это продемонстрировано в исследовании Бенедикта Мауэра, озаглавленном «Неоднородная память», которое посвящено типологии городских хроник в Южной Германии [97]. Для сопоставления им выбраны семь городов в южной немецкоязычной части Священной Римской империи германской нации: в трудах своих хронистов каждый из этих городов получил свое прошлое, не похожее — с точки зрения конституционной истории и истории основания — на остальные.

Как пример имперского города взят Аугсбург; как столица архиепископства и резиденция архиепископа — Зальцбург; Берн представляет тип города, который в XVI–XVII вв. уже не может считаться безусловно «имперским городом» (Reichsstadt) [98], поскольку он отделился от империи и был столицей крупной территории. В качестве примеров небольших городов, тесно связанных с сельской округой, Мауэром были исследованы вюртембергские коммуны, такие как штауфенский город Вайблинген, Тюбинген, основанный пфальцграфом в XIV в. и ставший позже университетским городом, Фройденштадт, основанный в раннее Новое время, и Нойенштадт-на-Кохере.

Один из важнейших вопросов, встающих перед исследователем городских хроник, — это вопрос о том, какова была их запланированная функция. В поиске ответа на этот вопрос важнейшую роль играет контекст их возникновения. Городская хронистика не была исключительно заказной историографией, созданной по воле городских властей. Из анализируемых Мауэром городов только в Берне были городские хроники, писавшиеся по заказу [99] или под контролем городского совета, которые можно назвать «публичной memoria» [100]. Их можно рассматривать именно как «городские хроники», не связанные преимущественно с инициативой авторов, а возникшие именно по воле властей города. Хронистам давали доступ в архивы, а значит — контролируемый доступ к «тайнам власти» (arcana imperii), и, соответственно, взгляд автора отличается особой близостью к взгляду городского совета.

В Берне, Аугсбурге и Зальцбурге наблюдается схожий феномен [101]: самые ранние труды по истории города использовались последующими авторами XVI–XVIII вв. как основа, к которой хронисты добавляли что-то свое, но не критиковали и не меняли ничего в «канонической» версии. В Берне такой основой стали хроники Конрада Юстингера [102], в Аугсбурге — Сигизмунда Майстерлина [103], в Зальцбурге — Виргилиуса Райтгертлера [104].

Стало общим местом говорить, что у коммун всех типов существовал интерес к собственному прошлому: этим объясняют возникновение исторических произведений, задающих и сохраняющих воспоминание. На самом деле установить мотивы хронистов трудно, подчеркивает Мауэр, но предпринимает все же попытку это сделать. Некоторая информация в источниках для этого обнаруживается. Так, до нас дошли четыре зальцбургские хроники, в которых авторы говорят о своих интенциях. Иоганн Штайнхаузер, выходец из видной купеческой семьи, учившийся в университетах Ингольштадта, Падуи и Болоньи, хотел написать историю «достохвального архиепископства Зальцбург как моего горячо любимого отечества и в особенности архиепископской столицы — города Зальцбурга, который произвел меня на свет» [105]. И он написал такую историю (окончена в 1601 г.). Другой хронист, Йозеф Бенигнус Шлахтнер [106], сын пекаря, сделавший необычную карьеру — он стал стряпчим, потом нотариусом, потом временным директором княжеско-архиепископской библиотеки и, наконец, актером-любителем, — сослался в качестве мотивировки на то, что на тот момент (1669) хроник Зальцбурга не существовало, а в протестантских сочинениях по истории этого города было, по его словам, столько же неправды, «как когда слепой говорит о цвете» [107].

Самый известный хронист Зальцбурга — Францискус Дюкхер фон Хаслау цу Винкль, надворный советник, депутат от рыцарского сословия в Зальцбургское сословно-представительское собрание — в 1666 г. тоже писал, что берется за написание своей хроники потому, что нет трудов по истории Зальцбурга [108].

Юрист и статский советник Иоганн Франц Таддеус фон Кляйнмайрн в 1784 г. выпустил 600-страничный труд, в котором писал, что рассматривает это сочинение как «памятник своему патриотическому участию». Каждый зальцбуржец, подчеркнул он, «имеет право знать, кто были его предки, каковы были древности, судьбы и достоинство его отечества в былые времена» [109]. Он, правда, как и все другие, дойдя до деяний св. Руперта (VII в.), стал уделять более внимания епископам и архиепископству, нежели самому городу. Такое растворение истории города в истории того государства, на чьей территории он стоял, встречается и в бернских хрониках, отмечает Мауэр.

Конрад Юстингер в 1420 г. получил заказ от совета Берна: написать историю города, чтобы письменно увековечить его значимость и «великие дела». Это сочеталось с архитектурной программой — строительством собора и ратуши. Юстингер писал, что его цель — «дабы прошлое не пропало в потоке годов, а силой письмен стало вечным памятником и воспоминанием всем людям». Поэтому он опирался на образцы других хроник имперских городов, в том числе Страсбурга, ибо, как он считал, именно имперским городам подобает записывать свою историю. В качестве типологических образцов он использовал и имперские, и папские, и всемирные хроники — в этом он следовал примеру своего учителя Якоба Твингера фон Кёнигсхофена. Таким образом, хроника Юстингера — это и память города, помогающая ему обрести культурную идентичность, и память о городе.

Еще более четко, чем Юстингер, сформулировал суть своего предприятия городской писарь Дибольд Шиллинг (1430–1486) в «Предисловии» (впрочем, мы не знаем, сам ли он его сочинил или оно было ему продиктовано городским советом). В качестве своего адресата он назвал «город Берн» и пояснил, что знание прошлого подобает всякому человеку. В прологе он назвал приоритетные темы своей работы: городскую историю следует рассматривать в контексте завоеваний и судеб швейцарцев. Третий том хроники Шиллинга, посвященный Бургундским войнам, прошел цензуру совета, тогда как в первом томе была просто переписана почти дословно хроника Юстингера. Но, подчеркивает Б. Мауэр [110], заметна содержательная переориентация: городская история занимает все меньше места, а вместо нее все больше — война с соседними князьями и городами, восхождение Берна в ранг столицы кантона. Такое растворение истории столицы в истории территории было угодно Бернскому совету: перед его заседаниями и по важным церковным праздникам отрывки из хроники читали вслух [111], причем в соборе, что придавало ей едва ли не сакральный характер.

Наряду с официозными были в Берне и другие хроники, заказанные аристократическими семьями, а некоторые были написаны авторами ради собственного употребления. Аристократы, такие как Рудольф фон Эрлах, заказывали хроники, чтобы, как гласит предисловие к «Шпицской иллюстрированной хронике» Шиллинга, подчеркнуть связь своей семьи с Берном. По просьбе знатного бюргера город предоставил хронисту в распоряжение прежние хроники. Это говорит о том, что городские власти строго контролировали использование городской памяти, особенно распространение хроник Юстингера и Шиллинга.

Не столь часто встречаются декларации целей, подобные тем, какие мы находим в хронике служителя Бернского совета Бенедикта Чахтлана или Генриха Дитлингера — современников Шиллинга, использовавших во второй половине XV в. его труд. В качестве адресата ими назван город Берн и его граждане, «во хвалу», и чтобы навечно помнить о «великой мудрости и мужестве, которые проявляли бернцы в былые времена» [112]. Однако эта хроника не стала собственностью совета, а осталась после смерти Дитлингера у Чахтлана, который потом завещал ее своей дочери. В этом произведении автор, как и Шиллинг, довольно быстро от городской истории перешел к общешвейцарской: город здесь — только центр страны, и «хвала» ему — это хвалебное описание его территориальной экспансии. Цель такой историографии — телеологическая история успехов малой родины в отграничении от других территорий.

Впоследствии это явление тоже сохранилось. Например, Михаель Штеттлер в своей монументальной (11 томов in folio, более 7400 страниц) рукописной хронике Берна, написанной тоже по заказу городских властей и доходящей до 1610 г., отвел около половины объема событиям собственно городской истории — прежде всего религиозным конфликтам, а также другим конфликтам в среде городского населения. Штеттлер был сыном ремесленника, учился в Женеве и Лозанне, служил писарем и потом ландфогтом в Берне. Это дало ему возможность использовать произведения Юстингера, Шиллинга и Ансхельма, а также архивные материалы, которые хранились в городской канцелярии [113]. В качестве мотивировки он подчеркивал ценность историографии, начиная от Ветхого и Нового Заветов, через Иосифа Флавия, Тита Ливия, Цезаря и Тацита: по сравнению с ними, писал он (возможно, следуя Лютеру [114]), в немецкоязычном мире истории пишут очень мало. В посвящении властям города хронист подчеркивал, что «потомки должны видеть свое отражение в мудрых делах своих предков, прилежно читать их историю и следовать им в их добродетелях. […] Это и […] освежение достохвальной памяти совершенных городом Берном славных дел подвигли меня […]» [115].

Неизвестно, были ли труды Штеттлера доступны публике. Правда, в 1627 г. он опубликовал двухтомник по истории Швейцарии [116], в котором основное внимание уделено Берну, — очевидно, это сокращенная версия его монументального рукописного труда. Правда, в центре внимания тут XV–XVII вв. Автор адресовал свое сочинение властям города, подчеркивая, что история дает «некоторое наставление и приготовление […] ко всякому мирскому мудрому правлению и есть наилучшая учительница». Ансхельм тоже подчеркивал дидактическую ценность истории, а чтобы можно было и в будущем учиться у истории, надо «забывчивую человеческую память заменить непреходящими памятными письменами» [117].

Итак, примеры Зальцбурга и Берна показывают, что в городской хронистике собственно город с какого-то момента отступает в тень, а на первый план выходит окружающая его и подвластная ему территория. В некоторых (бернских) хрониках, впрочем, он сохраняет свою роль как бы изолированной от округи столицы и главного действующего лица.

У имперского города Аугсбурга не было подвластной округи. Не было у него никогда и официозной историографии, подчеркивает Б. Мауэр [118]. Далее исследователь опровергает распространенное заблуждение, будто хроника бенедиктинца Сигизмунда Майстерлина Chronographia Augustensium, которая была написана в 1456 г. и стала до середины XVII в. стандартной версией истории города, была создана по заказу городских властей [119]. На самом деле Майстерлин написал эту «хронографию» по инициативе патриция Зигмунда Госсемброта, своего друга, которому только предстояло в будущем занять пост бургомистра. Сначала книга была написана на латыни, а когда ее преподнесли Госсемброту, он попросил Майстерлина сделать и немецкий вариант. В предисловии Майстерлин писал, что немецкую версию он подготовил ради того, чтобы заслужить благоволение городского совета, а также ради вечной чести и памяти города и ради всеобщей пользы. Город Аугсбург, подчеркивал хронист, «по праву идет впереди всех городов в немецких землях» [120]. По инициативе Госсемброта эта вторая, немецкая, версия была благодарно принята в дар советом и заняла ведущее место в аугсбургской городской истории. Только в фондах Аугсбургской государственной и городской библиотеки сохранились около 20 списков ее, сделанных в XV–XVI вв., а в 1522 г. ее сильно сокращенная версия была напечатана [121].

Предшественник Майстерлина и тоже клирик Кюхлин, создавший рифмованную хронику, также работал не по заказу городских властей: написать историю Аугсбурга его попросил купец Петер Эген, и это произведение затем было в виде картин размещено на фасаде дома Эгена [122], сделав его местом визуализированного воспоминания об истории родного города и одновременно сделав эту историю собственностью коммерсанта.

Печатная версия хроники Майстерлина способствовала ее распространению, однако списки были сделаны именно с более полной рукописной версии. Некоторые копии были даже дополнены и снабжены богатыми иллюстрациями, как, например, рукопись Гектора Мюлиха [123]. Мюлих — современник Майстерлина — был купцом, в течение жизни занимал множество высоких постов в городской администрации Аугсбурга (только бургомистром не был), однако в данном случае его близость к центру власти, похоже, не играла главной роли в решении сделать список: ему не было нужды брать оригинал, подаренный совету, так как дружба с автором позволяла получить прямой доступ к его знаниям. К тому же мы не знаем, держал ли совет труд Майстерлина под замком или разрешал делать списки. Кроме того, Мюлих переработал хронику начиная с 1348 г. — вероятно, используя источники из городской канцелярии, доступные ему. С 1440 г. его произведение носит характер записей «по свежим следам» событий.

Работа Майстерлина задала структуру многих последующих хроник Аугсбурга от основания города: в них после античного периода идет средневековая эпоха, в которой городская и епископская истории переплетаются; в XIII в., когда Аугсбург освобождается от власти епископа, начинается его история как имперского города. С начала XIV столетия в большей части хроник в центре внимания уже стоит именно сам город и касающиеся его события в империи.

В Аугсбурге хроники очень редко печатали. Уже названная сильно сокращенная хроника Майстерлина 1522 г., очень сильно сокращенная версия хроники патриция Маттэуса Лангенмантеля, доведенная до 1519 г. [124], а также объединенные в один том труды Маркуса Вельзера [125] и Ахилла Пирмина Гассера [126] — вот все, что было опубликовано, если говорить именно о хронистике. От себя добавим, что это могло быть проявлением отмеченного выше стремления совета держать память о прошлом подвластного ему города под своим контролем.

Не только городские хроники сосредоточены на истории именно города Аугсбурга, но даже истории аугсбургских епископов описывали их деяния в тесной связи с городской историей, причем, отмечает Б. Мауэр, это было характерно как для католических, так и для протестантских авторов. В качестве основного мотива написания подобных произведений практически всегда назывался интерес к истории родного города.

Что касается малых городов, тесно связанных с окружающей сельской округой, то хронистика их, как констатирует исследователь, в принципе была — в сравнении с имперскими городами — беднее и количественно, и качественно, а в сравнении с зальцбургской их история еще сильнее растворялась в истории окружающей страны. Однако есть и противоположные примеры.

Маленький вюртембергский город Нойенштадт-на-Кохере с 1650 г. до конца XVIII в. был резиденцией нойенштадтской ветви вюртембергского герцогского дома. Здесь посетившему город герцогу Карлу Евгению была преподнесена хроника, написанная до 1782 г. [127] диаконом Филиппом Кристофом Грацианусом, который в посвящении подчеркнул тесную связь города с герцогским домом [128]: «Ваша герцогская светлость благоволит, может быть, всемилостивейше, по своему мудрому обыкновению, познакомиться ближе и с нашим городом и местностью, ибо куда бы Ваша светлость ни бросила свой взгляд, всюду прежде правили Ваши предки или можно сделать еще какие-то хорошие замечания». В этой фразе никаких следов городского самосознания усмотреть невозможно, как и в заключительных словах, что этот «по большей части старинный, однако пребывающий в цветущем состоянии город» обязан своим благоденствием доброму монарху [129]. Однако автор, излагая историю города в тесной связи с историей окружающих земель и герцогской семьи, все же постоянно сосредоточен на городе, его правах, его судьбах.

Еще сильнее это заметно в «Историческом описании» Карла Вильгельма Фабера [130]. Подобно зальцбургскому историку Кляйнмайерну, этот автор конца XVIII в. тоже не следовал строго хронологическому порядку, а поделил свой труд на тематические разделы: о названии города, о его положении, о строительстве, о владельцах, о господах в замке и в канцелярии, о духовных и светских судах, о деканате, о монастырях, о договорах и привилегиях, о художниках, о трактирах и цехах, о достопримечательных событиях, о гигантской липе. В качестве источников он использовал опубликованную литературу и документы, полученные благодаря контактам с различными архивариусами. Ни эта, ни какая-либо другая из рассмотренных вюртембергских городских хроник не написана по заказу, и из текста не вытекает никакой конкретной причины или цели ее написания. Мауэр выдвигает предположение, что это произведение могло служить справочником для обоснования старинных привилегий и прав собственности городка.

Иная ситуация во Фройденштадте, история которого дошла до нас в «Кратком описании» [131] — рукописи, написанной отчасти на основе расспросов старейших граждан, помнивших основание Фройденштадта в XVI в. Судя по тому, что в манускрипте встречается два разных почерка, можно допустить, что хроника написана двумя авторами, но имена их неизвестны. Первый подчеркивает особое положение Фройденштадта как города рудников и его превосходную фортификацию, второй же — выдающийся облик и события, в том числе Тридцатилетнюю войну. Хотя напрямую интенция авторов и не высказана, Мауэр определяет эту хронику как «короткую, но яркую историю успеха» [132].

Тюбингенская хронистика развивалась в основном лишь в XVI и в начале XVII в. Она тоже являет примеры самостоятельно сочиненных произведений, сосредоточенных полностью на истории города. Исключением является произведение Амброзия Кёгеля, который в своей 20-страничной хронике посвятил истории Тюбингена лишь три страницы, а остальное — истории Священной Римской империи на протяжении почти 500 лет. Часть, озаглавленная Tvbingensia, охватывает XV и XVI вв. и посвящена преимущественно смертям, погоде, строительству и катастрофам. В ней не упоминается ни основание университета (1477), ни пожалование Тюбингену городского права (1493). Это, впрочем, скорее исключение, подчеркивает Мауэр. Гораздо больше связана с городом и округой хроника Иоганна Германа Оксенбаха [133], в которой история Тюбингена доведена до 1541 г. Этот летописец опирался в том числе и на Кёгеля, однако материала у него гораздо больше. Другие авторы тюбингенских хроник еще сильнее сосредоточены на самом городе.

В Вайблингене важнейшая самостоятельная хроника [134] была написана в XVII столетии Вольфгангом Цахером, бывшим фогтом и городским писарем. Он писал под впечатлением разрушения города во время Тридцатилетней войны и последующего его восстановления, однако использовал многочисленные печатные издания, чтобы восстановить историю города от его основания. Впрочем, он уделил внимание и истории империи, встраивая в нее историю своего города. Цахер предпринимал попытки напечатать свою историю, однако успехом они не увенчались.

Говоря о конструировании городского прошлого авторами хроник, Бенедикт Мауэр демонстрирует, что в хронистике история могла использоваться и как источник легитимационной аргументации (например, при отстаивании городом своей независимости от светского или церковного территориального властителя), и как инструмент для создания идентичности. В обоих случаях, однако, первостепенное значение имела история основания города: именно на ней можно было строить притязания, касавшиеся настоящих и будущих прав и привилегий. Картина прошлого, созданная в этих произведениях, не всегда выдерживает научную историческую критику, однако для граждан именно она была главной.

Наиболее выдающийся пример конструирования легитимирующей повести об основании города дает нам аугсбургская хронистика. Аугсбургский клирик Кюхлин в своей рифмованной хронике [135] поставил этот швабский имперский город в один ряд с многочисленными итальянскими городами, которые тоже возводили свою историю к троянцам. Одновременно это означало притязание на особо высокое достоинство города, основывающееся на его древнем происхождении. Такая модель конструирования прошлого не являлась спецификой городов: аристократические семьи тоже заказывали себе генеалогии, уходившие как можно дальше вглубь веков. В городской хронистике мы видим примеры соединения этой дворянской традиции с бюргерским самосознанием. Сочетание двух различных сословных моделей памяти мы обнаруживаем и у аугсбургского купца и патриция Петера Эгена, заказавшего Кюхлину перевод на немецкий язык хроники, латинский оригинал которой передал клирику художник Йорг Амман — тот, кто в 1433 г. расписал дом Эгена историческими картинами на тему основания Аугсбурга. Около 100 лет спустя художник Йорг Брой Старший расписал готическую ратушу картинами по эскизам, выполненным гуманистом Конрадом Пойтингером. Ни ратуша, ни эскизы до нас не дошли, но мы знаем из письма Пойтингера к императору Максимилиану I, что на фасаде предполагалось изобразить императоров и королей из династии Габсбургов, причем включая испанскую ветвь [136].

Сигизмунд Майстерлин заявил, что хроника Кюхлина содержит множество ошибок, и представил собственную историю основания Аугсбурга, в которой троянцы не фигурировали: город, по мнению автора, основали на самом деле винделики — племя, жившее в тех местах, причем так давно, что он уже существовал на момент нападения амазонок [137]. Тем самым утверждалось, что Аугсбург, во-первых, не имеет отношения к бесчестным беженцам-троянцам [138], а во-вторых — еще старше, чем в версии Кюхлина, то есть даже старше Рима. Хроника Майстерлина имела оглушительный и длительный успех: вплоть до XVIII в. мы встречаем аугсбургские хроники, повторяющие эту версию основания города [139]. Это означало прежде всего притязание Аугсбурга на право стоять в одном ряду со славнейшими из городов мира, хотя об античном прошлом и невозможно было рассказать ничего конкретного. Те, кто читали хроники, практически не имели возможности проверять утверждения авторов, поэтому оставалось принимать их на веру, и чем дольше была история рецепции этих текстов, тем более правдоподобной казалась данная версия основания города, освященная вековой хроникальной традицией. Единственным, кто отказался использовать хронику Майстерлина, был патриций Маркус Вельзер, один из поздних гуманистов [140], тогда как остальные авторы и в его время, и десятилетия спустя по-прежнему доверяли ей полностью.

Сильно отличается от Аугсбурга случай Берна: мы вообще не обнаруживаем никаких следов используемой для легитимации его статусных притязаний повести об основании города, построенной на поисках максимально древних истоков. Здесь закрепилась версия, что город был основан в 1191 г. герцогом Берхтольдом V Церингеном, и такое происхождение рассматривалось, по всей видимости, как достаточно престижное: хронист Юстингер, задавший стандарт для многих других бернских хроник, явно не считал зазорным начать историю города с конца XII столетия, а не с античных времен. Как и в Аугсбурге, другие авторы воспроизводили эту версию вплоть до XVIII в. [141]

Анонимный автор, написавший в конце XVIII в. «Достойные памяти рассказы из истории Гельвеции, главным образом и в особенности о возведении, расширении и росте казавшегося с начала небольшим княжеского городишки Берна», указывал в своем панегирике на то, что Церингены были посланы Богом и, в отличие от Ромула, свой замысел основать город они реализовали, никого не убивая. Еще неоднократно на протяжении хроники подчеркивается инициатива и прямое вмешательство Всевышнего не только в основание, но и в дальнейшие судьбы Берна: автор уже не был связан с гуманистической традицией и рассматривал Рим не столько как пример для подражания, сколько как негативный образец, от которого автор отталкивается в построении «своей» модели.

Другой вариант престижной истории основания Берна, не связанной с древностью, мы видим у пастора Иоганна Рудольфа Грунера, который в 1732 г. опубликовал хронику [142], где сконструировал родство между Церингенами и Габсбургами, поднимая статус имперского города за счет этой династической связи с императорами Священной Римской империи германской нации.

В зальцбургских хрониках встречается модель, похожая на аугсбургскую: в них основание города приписывалось Цезарю, однако упоминалась и жившая там до прихода римлян местная народность нориков, чем подчеркивалось наличие доримской истории если не у самого города, то у местности, в которой он был построен.

В случае Фройденштадта, основанного, как всем было известно, в XVI в., не было способа сконструировать для города убедительную легенду об античном прошлом, но намек на некую связь с ним все же был сделан в хронике анонимного автора, который не упустил возможности упомянуть о древности соседних с Фройденштадтом городов и о населении, непрерывно обитавшем в Шварцвальде с доисторических времен [143].

В хронистике Тюбингена конкурировали несколько версий его происхождения. Большинство сочинений начинаются XII в., когда этот город основал пфальцграф; в одной хронике важнейшим событием, положившим фактическое начало тюбингенской истории, названо основание августинского монастыря в 1262 г. [144], и только в анонимном историческом сочинении XVII в. рассказывается о некоем графе Работоне, якобы служившем императору Титу при завоевании Иерусалима и в благодарность получившем от него около 80 г. земли в районе Тюбингена [145]. Судя по малой распространенности этой версии, восторженного приема она не встретила.

И, наконец, в Вайблингене, где в XVII в. была найдена римская надпись, автор городской хроники Вольфганг Цахер получил благодаря этому факту все основания говорить об античных корнях своего города. Но, поскольку расцвет и надрегиональная значимость Вайблингена пришлись на эпоху царствования Штауфенов, хронист посвятил первые триста страниц своего труда истории императоров вообще и этой династии в особенности, а уже только после этого перешел к истории собственно города, которая на таком фоне получила как античное, так и средневековое славное прошлое.

Завершая типологию городских хроник, выстроенную Бенедиктом Мауэром, мы можем констатировать, что она свидетельствует, с одной стороны, о существовании в ряде случаев связи между этими типами и типами городов, в которых данные произведения создавались, но, с другой стороны, разнообразие слишком велико, а подборка кейсов слишком мала, чтобы данную связь можно было считать всеобщей закономерностью. Как и в случае с формированием архитектурной среды ренессансного города, весьма важную роль в создании образов его прошлого играли личные связи и вкусы представителей правящей элиты, куда наряду с патрициями входили и служащие, не принадлежавшие к аристократическим родам, но пользовавшиеся доверием властей и имевшие доступ к архивным документам и текстам ранее написанных хроник. Городские советы зачастую держали исторические сочинения под своим жестким контролем: объяснялось это не только тем фактом, что манускрипты (порой роскошно отделанные, но не всегда) были преподнесены авторами им в дар, но и тем, что таким способом они осуществляли контроль над памятью о прошлом города: это было составной частью технологии власти, опирающейся на arcana imperii — тайны власти. Подобные практики символического обеспечения суверенитета, будь то в камне или на бумаге, весьма существенны для нашего понимания городской жизни и городской коммуникации в раннее Новое время.

Кирилл Левинсон
Европейский город раннего Нового времени как объект репрезентации в тексте и в изображении

В этой главе будет предпринята попытка ответить применительно к городам центра и юга Европы в XVI в. на следующие вопросы: кто и как, какими средствами осуществлял символическое конституирование города, выделение его из окружающего пространства? Каковы свойства специфически городского пространства, времени? Какие группы были важны в городской коммуникации, создании городской образности? Имел ли город особую эмоциональную окраску, отличавшую его от не-города? Ответы на эти вопросы будут получены в ходе сравнения двух видов источников: литературного произведения и изображения. Узость привлеченной источниковой базы не позволяет делать больших обобщений, однако некий «диапазон возможного», как можно надеяться, удастся очертить.

В качестве литературной репрезентации городского пространства будет проанализирована книга «Белый Король. Повесть о деяниях императора Максимилиана Первого» [146] — произведение с нечеткой жанровой принадлежностью: это и беллетризованное жизнеописание императора Священной Римской империи германской нации Максимилиана I, и придворная хроника, и роман. Написан он в первой трети XVI в. секретарем императора Марксом Трайцзауервайном, но, как утверждается [147], сам главный герой едва ли не диктовал ему текст. Художественные достоинства книги здесь обсуждать не место — скажем лишь, что она не относится к числу наиболее знаменитых сегодня произведений ренессансной литературы; о фактической достоверности в описании событий говорить не приходится — и дело тут не в том, что имена важнейших персонажей, названия стран и городов были автором зашифрованы (их нетрудно было разгадать или восстановить по другим источникам), а в том, что данный опус носит сугубо пропагандистский характер: его цель — прославление Максимилиана и его отца Фридриха III. В силу того что повествование является беллетристическим, основанным в значительной мере на семейных преданиях и выдумке, мы не можем использовать его как источник по истории конкретных городов, однако есть все основания полагать, что в основу вымысла лег обобщенный опыт взаимодействия Двора и Города. Чтобы нейтрализовать тенденциозность в отношении того или иного конкретного эпизода, будут, во-первых, выделены элементы, общие для описания всех упоминаемых городов, а во-вторых, вместо событийной канвы акцент будет сделан на таких аспектах, как пространство, время, эмоциональная окраска [148] и степень индивидуализации. При этом следует учитывать, что в юридическом отношении отличие города от не-города в Европе раннего Нового времени было, как правило, оформлено соответствующими документами: привилегиями, статутами, пожалованием городского права. В других отношениях это отличие маркировалось и поддерживалось материальными (такими, как стены и ворота) и нематериальными — символическими — границами.

Таким образом, речь пойдет об обобщенном отражении специфического придворного взгляда на город — точнее, нескольких взглядов, поскольку в книге помимо текста имеется 251 иллюстрация. Примерно половина этих гравюр на дереве выполнена Гансом Бургкмайром Старшим [149], другая половина — Леонхардом Беком [150], по две принадлежат Гансу Шойфелину [151] и Гансу Шпрингинклее [152]. Вначале изображения иллюстрируют рассказ, а ближе к концу даже начинают главенствовать, тогда как текст все больше превращается в подписи к ним. Монарх и/или сопровождающий его секретарь сочиняли рассказ на основе собственных воспоминаний и рассказов родителей героя, а четыре художника не были свидетелями описываемых событий.

Первое, на что необходимо обратить внимание, это такие характеристики пространства и времени, как измеренность и эмоциональная окраска. Они неодинаковы в городах и между ними (курсив в цитатах наш):

В этом городе был прекраснейший дворец — жилище маркграфа. В нем король остановился и там около десяти дней оставался и отдыхал. […] И маркграф всей своей мощью с миром проводил Белого Короля из своей земли в землю, которая принадлежит могущественному городу Болонья. […] [эта] земля простирается на два больших дневных перехода, до земли, которая принадлежит другому большому городу, называемому Флоренцией [153].

Как видим, при описании путешествий пространство между городами автор характеризует только посредством указания на его протяженность, то есть оно не описывается, а только измеряется (в днях пути). Внутри же города эта мера (дни) служит для измерения времени пребывания на месте — и ни дни, ни какая-либо другая мера не используется для определения внутригородских расстояний. Данное наблюдение подтверждается постоянно. Вот еще пассажи, позволяющие увидеть эту разницу:

Когда [Молодая] королева вышла из церковных дверей, она повернулась снова лицом к церкви, опустилась на колени на землю и во имя Господа простилась со своей приходской церковью и со Святым Викентием, чьи останки лежат в этой церкви, а также с женой короля, которая потом еще шла за нею изрядное расстояние от города [154].

Или:

Они с благоприятным ветром вышли в путь и плыли, плыли по морю день и ночь, через другие королевства и приплыли к державе Валенсийской. […] После этого королева сошла с корабля и была […] препровождена с большой честью и достоинством в город Пизу. В этом городе королева пробыла несколько дней [155].

Дистанции от одного города до другого нигде не измеряются какими-либо единицами длины, но всегда только временем, затрачиваемым на их преодоление. В это время что-то может происходить с путниками, тогда характер событий придает окраску пространству — чаще всего это опасность: «Гонцу надо было проделать долгий и опасный путь и проехать через множество королевств и стран, он […] скакал днем и ночью, при любой плохой погоде, пока не прибыл» [156]; или: «Случалось порой, что этому посольству приходилось делать большой крюк, чтобы избежать опасности от язычников» [157]. Море, по которому королева плывет к жениху, описывается как бурное (то есть вызывающее морскую болезнь) и — опять же — опасное. Позитивно нагруженные характеристики при описании пространств между городами практически не встречаются, когда речь идет о путешествии. Иначе обстоит дело, когда пространство вне стен города становится местом королевских развлечений (прежде всего охоты), воинских подвигов (турниров или сражений): в этих пассажах пространство либо нейтрально, либо снабжено положительными характеристиками: «широкое и приятное поле», «прекрасный обширный луг» и т. д.

В городе же пространство описывается иначе. Там расстояния не просто меньше — они не важны рассказчику в принципе, и он не измеряет их: перемещение героев от одной точки в городе до другой описывается одинаково вне зависимости от того, переходит ли персонаж из одной комнаты в другую, смежную комнату или из одного района города в другой. Вместо измеренных расстояний у пространства в городах другие черты: это заполненность объектами и/или событиями. Например: «В городе было много церквей и молельных домов Махмета — бога язычников. […] А возле дворца есть необыкновенно красивый королевский сад со всякими деревьями и травами» [158]. Или:

Королеву проводили в ее дворец, а папа вместе со своими кардиналами поехал верхом вместе со Старым Белым Королем до моста через Тибр. […] После этого Старый Белый Король со всеми своими людьми проехал по городу Риму до церкви святого Иоанна на Латеранском холме, во всем своем королевском достоинстве, с великолепной короной на главе, и держал золотую розу, которую ему подарил папа, в правой руке. Стечение народа было огромное […]. Перед королем бросали в толпу много денег, чтобы королю было место проехать. И когда король прибыл к церкви святого Иоанна, его ввели в церковь, и там над ним пели и читали молитвы. После этого король снова поехал в собор святого Петра, и тут королевское бракосочетание окончательно завершилось. И когда оно было окончено, король со всеми своими людьми отправился в папский дворец. И точно так же его супругу, Королеву, со всеми ее женщинами и девицами, привели в тот же дворец [159].

Город как застроенная среда в рассказах о церемониях и шествиях почти не виден; иногда даже наоборот, он сознательно задрапирован и превращен в нечто, подобное не-городу: когда Максимилиан и его будущая супруга Мария прибыли в Гент, «все улицы в городе были засыпаны зеленой травой и обставлены зелеными пальмами, от одного дома к другому были натянуты зеленые ветви самшита, а дома завешены роскошными тканями. На каждой улице были сделаны гербы короля и королевы» [160]. Такое описание городского пространства как преображенного в подобие леса или сада связано, естественно, с тем, что пребывание венценосных героев в нем являет собой экстраординарное событие, праздник, а будничная жизнь города рассказчика не интересует.

Экстраординарность эта, впрочем, сама по себе примечательна. На первый взгляд, переход от будничного к праздничному совершается в городах, если верить повествованию, почти мгновенно: «Когда женитьба Молодого Белого Короля и Молодой Королевы Огнива [161] была решена, на другой день главная церковь города была украшена самым прекраснейшим образом» [162]. Такая быстрота преображения может быть истолкована как признак того, что все необходимое для него держится наготове: многочисленные роскошные ткани, которыми завешиваются стены домов и церквей, подобны праздничной одежде, которую люди хранят в сундуках и могут быстро вынуть и надеть, узнав о предстоящем торжестве даже незадолго до его начала. Относительно зеленых ветвей и пальм, правда, трудно предположить, что они были всегда под рукой, да и сооружения вроде турнирных арен и фонтанов с вином не возводятся в одночасье, но автору явно важно подчеркнуть не длительную и тщательную подготовку к празднику, а его как бы спонтанное, мгновенное начало и всеобщий охват. Такие словно по волшебству возникающие публичные праздники — черта не столько городского, сколько придворного быта, перенесенная в иное пространство, где в данный момент находится двор. Города (в котором всеобщие праздники были подчинены календарному циклу, а если справлялись по особым поводам, то готовились загодя) рассказчик, глядящий глазами придворного, не видит — или не показывает читателю: городское пространство в этом тексте — это сцена, или, точнее, ряд сцен, на которых разворачиваются интересующие рассказчика события придворной жизни. Единственные элементы застройки, называемые по именам, — это церкви, и то не во всех случаях: иногда, как в вышеприведенной цитате, автор довольствуется указанием на то, что это была «главная церковь города». Исключение составляет Рим, в котором автор приводит название реки и пару других топонимов.

При описании придворных церемоний изменяется функция времени в рассказе: из нейтрального интервала в столько-то дней оно превращается в плотно заполненное впечатлениями время событий. Важно при этом отметить, что события эти — не случайные происшествия, а срежиссированные действа, цель которых — воздать честь и доставить удовольствие персонажам рассказа:

На следующий день Молодая Королева c большим достоинством, изяществом и пышностью была препровождена из королевского замка вниз в город, во дворец посреди города, и во время этого шествия было много прекрасных веселых игрищ. В частности, когда королева проходила мимо большой церкви, на колокольне этой церкви было с удивительным человеческим искусством устроено такое приспособление, что с нее по воздуху спустился к Молодой Королеве юноша, наряженный ангелом, и преподнес новобрачной королеве золотой венец, и в воздухе он пел […]. Там же был устроен град или райский сад, из которого, в высоте, из окна башни, появился юноша в виде ангела и принес в позолоченном тазу розы, и бросал эти розы на голову королеве. […] Потом королеву два ее брата-короля повели дальше. Там было обустроено место, где собралось множество народа, мужчин и женщин, и там благородный доктор произнес прекрасную проповедь, или речь, на полчаса, воздавая честь и хвалу обрученной королеве, и провозгласил народу, почему она была достойна всяческой славы, похвалы и чести. И там было столько людей, одетых в великолепные королевские одежды и доспехи, сколько было королей у нее в роду. Там же один весьма знаменитый доктор во всеуслышание и очень изящно рассказывал обо всех высоких и суровых подвигах, битвах и деяниях этих королей […] Неподалеку от того места был фонтан, искусно сделанный, из него текла вкусная розовая вода для услады и отрады людей. Там же был зверинец со множеством разнообразных диких зверей. А потом королева пришла в такое место, где перед нею сидели тринадцать пророков, одетых по обыкновению пророков, и у каждого в руках книга, и они прорицали много хорошего про жениха и невесту. И так обрученная королева с королем и королевой, ее братьями и сестрами, и всеми рыцарями в тот день переезжала верхом от одного места к другому, и весь народ, которого было там более двадцати тысяч, следовал за ними, и все эти вещи слышал и видел. И длилась эта процессия весь день, с утра до ночи. На другой день светлейший правящий король того королевства приказал устроить множество прекрасных танцев на улицах перед дворцом, в котором находилась обрученная королева.

В отличие от путешествия между городами общей чертой времени и пространства внутри города (и/или на ближайшем к городским границам участке дороги, по которой венценосные герои подъезжают к городу) в церемониальных ситуациях является иерархизирующая функция. Расположение участников и порядок их движения описываются автором очень четко и подробно; каждый момент и каждая точка имеют свой ранг в придворном церемониале:

Вот как красиво [ехал король на турнир]: впереди ехал очень красивый юноша в очень красивом уборе на высоком коне, покрытом золотым покрывалом. За ним следовала красиво украшенная повозка. На ней были шлем, щит и копье для боя и скачек. Затем ехали верхом двенадцать рыцарей в доспехах, и лошади их были весьма украшены. У каждого рыцаря было пятеро слуг, на конях, с украшениями, они везли копья и прочее убранство для скачек и боев. После них ехали двенадцать герольдов в своих одеждах и искусных табардах, потом трубачи с фанфарами и дудари, диковинно украшенные. Потом ехал верхом правящий король в своем особом красивом доспехе, а за ним на конях следовали шестеро юношей в золоте и серебре, прекрасно одетые. И вот в таком порядке король ехал по городу, к деревянному дворцу с двумя высокими башнями, построенному специально для этой забавы. А кровля этого дворца была сделана из кусков хорошей серой и черной материи, отделанной золотом и серебром.

Кульминационные моменты рассказа связаны с сакральными местами в городе, где достигает кульминации церемониальная функция пространства, — такова встреча Фридриха III и папы римского, предшествующая венчанию и коронации:

Когда Старый Белый Король и его супруга приблизились к собору святого Петра, наш святой отец папа римский вышел им навстречу до самой лестницы собора святого Петра, […] и при нем по обе стороны все его патриархи, кардиналы, архиепископы, епископы вместе с его благородными князьями, господами, рыцарями и слугами. […] И когда король сошел со своего коня, ему навстречу пошли несколько кардиналов и возвели его по ступеням к нашему святому отцу папе, который приветствовал короля поцелуем мира и прочел над ним несколько возвышенных молитв и посадил его рядом с собой. После этого подвели к папе прекрасную королеву, которую он также по чести приветствовал и над ней произнес несколько возвышенных кратких молитв. Затем папа с королем и королевой пошли в часовню Божьей матери.

Ни тягот, ни опасностей в городах здесь не описывается. Все происходящее во время пребывания героев в городских пространствах — это либо отдых, либо торжества, увеселения и религиозные обряды, поэтому эмоциональная окраска городского пространства и времени (если она вообще просматривается) всегда приподнято-положительная.

И наконец, последняя особенность описаний городов, которую следует отметить, говоря о «Белом Короле», — это анонимность и безликость всех горожан. При описании церемоний они упоминаются по категориям: «самые могущественные», «клир», «простонародье», изредка — «знатные дамы с дочерьми». Но никаких портретных черт, даже хотя бы коллективных, не говоря об индивидуальных, автор этим категориям не придает. Применительно к простонародью это не вызывает удивления, однако и представители городской правящей элиты, и высшие городские церковные сановники, участвующие во встречах и торжествах, упомянуты — в отличие от приближенных Фридриха и Максимилиана — не как конкретные индивиды, а как безымянные носители функций и одеяний:

И когда король приблизился к городу Флоренции, ему навстречу выехали могущественные граждане города, во всем великолепии, в самых драгоценных одеждах из шелка, из золотого бархата и из багряного, лошадей было, наверное, около тысячи. […] Затем навстречу королю вышло духовенство со святыней, потом могущественные женщины и прекрасно украшенные девицы, одетые по высшему разряду. Потом простой народ, отдельно мужчины, женщины и дети, и каждый опускался перед королем на колени, и встречали его и провели с большим почтением под великолепный балдахин в главную церковь Богоматери.

Несколько иначе обстоит дело с иллюстрациями, которые, как было сказано выше, изначально составляют неотъемлемую составную часть книги о «Белом Короле». Мы можем говорить о них как о едином комплексе, поскольку все четыре автора следовали одним и тем же композиционным принципам и пользовались приблизительно одинаковыми графическими приемами. Люди на гравюрах изображены с чертами индивидуальности — возможно, это были даже портреты, на которых современники могли опознать знакомые им лица. В некоторых случаях персонажи демонстрируют понятные для современного зрителя признаки эмоций, хотя ни о какой несдержанности чувств, типичной, если верить Йохану Хейзинге, для XV в. и отразившейся, например, в гравюрах Дюрера, здесь говорить не приходится. Пространство же — как городское, так и внегородское — представлено на гравюрах условно, без всякой претензии на узнаваемость той или иной детали пейзажа или интерьера. Аспект измеренности его здесь не проявляется, но контраст между городским и негородским пространством весьма заметен: сцены, действие которых происходит в городе, помещены в очень тесные объемы комнат или пространств между зданиями, тогда как вне города события разворачиваются на просторе, мы видим сравнительно широкие планы с небом и горизонтом. В отличие от текста пространство в иллюстрациях лишено всякой эмоциональной окраски: мы не видим ни «страшных» волн, ни «радостно» украшенных улиц и покоев; лица персонажей и их позы тоже не несут на себе таких черт, которые мы сегодня истолковали бы как знаки тех или иных чувств.

Время города в иллюстрациях к «Белому Королю» никак не проявляется — или не прочитывается без знания специфического «ключа к шифру».

А теперь сравним эти изображения с другими, возникшими приблизительно в те же годы и в том же южногерманском регионе. В них город как объект и субъект репрезентации предстает несколько иначе.

Обратимся сначала к «Аугсбургским помесячным картинам» (Augsburger Monatsbilder). Это четыре живописных полотна, изображающих занятия, характерные для каждого месяца в году. Автор их неизвестен, но установлено, что образцом для почти всех мотивов этих «помесячных картин» послужили эскизы к витражам, выполненные аугсбургским художником Йоргом Броем-старшим ок. 1525 г. по заказу аугсбургской патрицианской семьи Хохштеттер. В целом выбор сюжетов отражает влияние фламандской традиции: «Аугсбургские помесячные картины» воспроизводят более или менее фиксированную, сформировавшуюся в течение нескольких предшествующих столетий иконографическую программу, предусматривающую идеализированное изображение счастливого, гармоничного, мирного течения жизни в рамках годичного цикла. Эти картины не отражают громких событий своего времени, таких как визит императора, рейхстаги в Аугсбурге, Крестьянская война, Реформация или взлет экономического могущества Фуггеров и Вельзеров. Однако в пределах традиционной программы встречаются и оригинальные сюжеты: автор брал традиционные буколические мотивы и дополнял или заменял их городскими, конкретно — аугсбургскими темами. Именно обилие городских сцен и составляет своеобразие этого изобразительного комплекса [163].

Каждая из четырех картин цикла объединяет в себе три месяца. Начинается цикл с января, февраля и марта. В отличие от фламандских предшественников автор не стал изображать многие традиционные сезонные занятия — пахоту, сев, молотьбу и т. д., обратившись вместо земледелия к миру городской бюргерской и дворянской элиты. Так, например, в «Январе» мы видим традиционный сюжет пира, на который собрались аристократы, и столь же традиционную фигуру, греющуюся у печи, однако к ним добавлены новые мотивы: в частности, на картине видна широкая городская площадь с фонтаном, на которой проходит рыцарский турнир.

Новые, подчеркнуто городские мотивы встречаются нам и в изображении последних трех месяцев года: в «Октябре» крестьяне продают патрицию и его жене птицу и другие сельскохозяйственные продукты, придя к нему в городской дом. Традиционный же сюжет — сбор и транспортировка дров на зиму — присутствует только в качестве маргинального. Совершенно новыми для жанра «помесячных картин» являются сюжеты, помеченные художником как «Ноябрь» и «Декабрь»: торг покупателей с продавцами и различные развлечения на рынке, а также выход членов городского совета из ратуши после заседания. Перед нами вполне узнаваемое конкретное городское пространство — это ратушная площадь в вольном имперском городе Аугсбурге с характерным зданием ратуши (на ее месте сто лет спустя Элиасом Холлем была построена другая, более высокая, которая и поныне составляет гордость Аугсбурга) и башней Перлах. Остальные здания на площади тоже обнаруживают черты «портретного» сходства с оригиналами, чего нельзя сказать о загородном пейзаже, где разворачиваются сцены, соответствующие другим месяцам: высокие отвесные скалы и холмы имеют условный облик, не претендующий на сходство с окрестностями Аугсбурга, которые отличаются скорее сглаженным рельефом.

В загородном пространстве фигуры людей, идущих или едущих куда-то, занятых сельскохозяйственными работами или охотой, в большинстве своем не теснятся, они размещены сравнительно свободно, даже когда объединены в группы. Несколько раз изображено преодоление больших расстояний: плот с бочками сплавляется по реке, карета едет по дороге, всадники скачут к расположенным на отдалении друг от друга замкам. Таким образом, пространство вне городских стен — это зона просторов и дальних путей, но они никак не измерены.

В пространстве же, опознаваемом как городское, царят теснота и толчея; ни один персонаж не пребывает в одиночестве: все либо взаимодействуют друг с другом по двое или больше, либо, по крайней мере, находятся на минимальной дистанции, зачастую соприкасаясь и даже толкаясь. Передвижения здесь лишь в отдельных случаях позволяют предположить сколько-нибудь дальний путь: к таковым относятся похоронная процессия, которой предстоит добраться до городского кладбища, да еще некто, едущий галопом в санях, — вероятно, не в соседний дом. Остальные персонажи либо вообще никуда не перемещаются, а заняты чем-то на месте, либо идут и едут явно совсем недалеко. Город предстает пространством без расстояний. Следует отметить, что в прототипе — эскизах Броя — контраст между загородным простором и городской теснотой еще более разительный, а мотив перемещения, будь то дальнего путешествия по дорогам или просто шествия по городским площадям и улицам, сведен к минимуму: все персонажи активны, но активность эта лишь у трех групп (на 12 эскизах) выражается в ходьбе или езде верхом.

Время в четырех «Аугсбургских помесячных картинах» изображено и структурировано тоже несколько иначе, чем в прототипе. Если эскизы витражей соответствуют каждый одному месяцу, то на картинах названия месяцев написаны на табличках, прикрепленных к стенам зданий или лежащих на земле, так что многие сцены невозможно отнести строго к какому-то одному месяцу. Общее между живописным циклом и его прототипом в том, что связь между изображением и месяцем, с одной стороны, более или менее соблюдена: мы видим традиционно изображаемые занятия, подчиненные календарному циклу (сельскохозяйственные работы, охоту, праздники); ландшафт то зеленый, то заснеженный, люди одеты то легче, то теплее. С другой стороны, эти признаки смены времен года то и дело оказываются оттеснены на периферию внимания сценками, которые не привязаны к календарю: таковы трапеза в доме богатого горожанина, пение серенады под балконом дамы, выход членов городского совета с заседания в ратуше, похороны, драка перед трактиром, торг на рынке и многое другое. Особенно это характерно для «помесячных картин», размер которых позволял автору наполнить их бóльшим количеством фигур и сцен.

Если же говорить о более дробном делении времени, то его признаки тоже по-разному представлены в изобразительных циклах. Дни недели современнику в ряде случаев нетрудно было бы опознать по определенным событиям: все знали, по каким дням в его городе бывает мясной рынок, а по каким хлебный, по каким дням заседает совет, по каким дням не могла бы быть открыта публичная баня и т. д. В разных городах эти дни различались, и таким образом, изображенное на этих картинах «недельное» время — вполне конкретное и сугубо локальное, оно привязано к месту — городу Аугсбургу. А время дня, наоборот, весьма условно и неопределенно. На эскизах к витражам везде (даже в помещении) лучами обозначен свет высоко стоящего дневного солнца — кроме «Августа», где луна на небе указывает на то, что действие происходит после заката. На живописных «помесячных картинах» перед нами везде некое светлое время суток, но солнца мы нигде не видим — небо всюду (или всегда?) закрыто тучами и только между «Октябрем» и «Ноябрем» окрашено розово-золотыми красками зари. О том, что это заря, скорее всего, вечерняя, а не утренняя, мы догадываемся только по изображенным событиям, а не по пространственной привязке, так как, если судить по ориентации башни Перлах, западным фасадом обращенной на зрителя, солнце в этот момент должно находиться в северной части горизонта, что для поздней осени на широте Аугсбурга невозможно. Таким образом, время на «помесячных картинах» и витражных эскизах — это не конкретное время суток, как в литературном нарративе, рассмотренном выше: перед нами некое условное, самым грубым образом расчлененное на сезоны и дни время, в котором не разворачиваются какие-то последовательные действия, а происходит множество параллельных событий и процессов разной длительности, отчасти связанных друг с другом, а отчасти лишь соседствующих.

Горожане на эскизах Броя и на «Аугсбургских помесячных картинах» — не безликие анонимы: некоторые из изображенных по существующим другим портретам были идентифицированы исследователями как реальные исторические лица. Так, были опознаны, например, Якоб Фуггер Богатый, сидящий у себя в доме, бургомистр Релингер и секретарь, идущие вместе с членами городского совета через площадь. Вполне возможно, что современники узнавали и кого-то еще, но у нас нет теперь возможности это выяснить. Но даже если на картинах нет других индивидуальных «портретов» в строгом смысле слова, то есть изображений конкретных лиц, на них есть множество «портретов» представителей социальных, имущественных и сословных категорий горожан, легко опознаваемых прежде всего по одежде, а вместе с тем и по занятиям, за которыми они изображены, и даже по месту, которое они занимают в городском пространстве.

Отличается от романа и эмоциональное наполнение пространства и времени в изображениях. Если автор текста «Белого Короля», описывая события, прямо называет как чувства, которые они вызывали у героев, так и (в ряде случаев) способы их проявления, в особенности плач, то художники — будь то иллюстраторы книги, автор витражных эскизов или живописец, создавший «помесячные картины», — ограничиваются первым: они изображают событие, но не показывают чувств его участников привычными нам средствами. Такие способы демонстрации эмоций, как мимика и жест, используются ими здесь скупо, и кодированы они иначе, чем в графике и живописи более поздних эпох и даже чем в других произведениях этих же авторов [164]: мы не встречаем ни широких улыбок, ни хохота, ни грозно нахмуренных бровей, ни расширенных от ужаса глаз. Однако нельзя не заметить, что и время, и пространство изображенных событий весьма насыщены действиями, которые связаны с сильными чувствами: на гравюрах к роману мы видим сцены, описанные в тексте как «радостные», «страшные»; на витражных эскизах и в еще гораздо большей степени на живописных картинах перед нами драки на мечах, азартные игры взрослых и подвижные игры детей, охота, поцелуи любовников, насмешки шутов, турнирный бой, семейные сцены, застолья, торг на рынке и т. д. Не имея данных о рецепции этих изображений, мы не можем говорить о том, какие эмоции они провоцировали у зрителей в ту или иную эпоху, но есть все основания сказать, что по крайней мере на «помесячных картинах» и в эскизах к витражам присутствуют многочисленные косвенные (если прямыми мы будем считать изображение мимики и жестов) указания на то, что и в городе, и в его сельской округе круглый год эмоциональная обстановка была весьма оживленной, и художники использовали определенные средства, чтобы донести это до зрителя.

Говоря о визуальной репрезентации города XVI–XVII вв., хотелось бы сказать и об одном сравнительно малоизвестном способе этой репрезентации, применявшемся городскими властями в повседневности [165]. Речь идет об униформе, которая еще задолго до того, как стала широко использоваться в армиях, была эффективным репрезентативным инструментом в гражданской сфере. Пользовались ею как территориальные (светские и духовные) правители, так и города, однако не совсем так, как мы могли бы предположить, ориентируясь на представления о мундирах, сложившиеся в более позднее время.

Прекрасной иллюстрацией к этому являются, в частности, те же «Аугсбургские помесячные картины». На картине «Октябрь — ноябрь — декабрь» мы видим, как из ратуши выходят члены городского совета, а впереди их процессии идут, прокладывая палками дорогу в толпе, городские гвардейцы, облаченные в красно-зелено-белую униформу фасона mi-parti, то есть разделенную вертикально («рассеченную», говоря геральдическим языком) на полосы разного цвета: в данном случае это цвета аугсбургского герба, в котором на рассеченное бело-красное поле наложена зеленая пиниевая шишка [166]. Как сообщается в записках секретаря аугсбургского совета Пауля Гектора Майра, этот почетный караул был придан высшим должностным лицам по постановлению совета в 1537 г. «ради большей репутации и к чести города» — точно так же, как декорировались от случая к случаю улицы и залы, где проходили торжественные события. Униформа геральдических цветов служила одним из символических атрибутов суверенитета вольного имперского города, ее message был адресован не только населению, но и высокопоставленным иноземным гостям, и зрителям, созерцавшим изображения одетых в мундиры слуг города.

Однако генерализировать этот вывод не следует. Если мы обратимся к материалу из других городов, то обнаружим, что там просматривается несколько иное отношение к униформе: в Бамберге одежда геральдической расцветки была, видимо, в первую очередь именно отличительным признаком городского служащего [167]. Нечто похожее в Аугсбурге встречается только в исключительных случаях, и притом не в постановлениях совета, а в прошениях снизу: например, аугсбургский палач писал, что униформа полагается ему именно как отличительный признак чиновника, служащего в ратуше; курьер Каспар Хойхлин, не имевший прав аугсбургского гражданства и не состоявший, насколько можно заключить по его петиции, на городской службе, просил в 1534 г. позволить ему носить в городе и за его пределами герб Аугсбурга на одежде, так как это должно было придать ему легитимный статус и дать возможность выполнять и дальше работу курьера после того, как Швабский союз, чьим гербом он пользовался прежде, перестал существовать. Совет постановил разрешить ему носить на перевязи футляр для транспортировки свернутых грамот, украшенный аугсбургским гербом [168]. Во Франкфурте-на-Майне тоже именно городские курьеры вновь и вновь обращались к совету с прошениями о выдаче им обмундирования [169]: за городскими стенами этот знак суверенитета должен был защитить служащего, так как указывал на того суверена, который за ним стоит и в случае чего сможет за него вступиться.

Таким образом, город раннего Нового времени как суверен и наниматель если не всегда, то во многих случаях наряду с печатями на письмах, флагами на кораблях, гербами на парадной посуде, дарственных кубках и прочих репрезентативных объектах зримо воплощался в специфической одежде, которую он выдавал своим служащим. Эти репрезентации не несли никакой эмоциональной окраски — их задача была в том, чтобы возбуждать чувство благоговения, указывая на силу и славу репрезентируемого ими политического субъекта.

Подводя итоги, можно констатировать, что репрезентация города в двух рассмотренных видах источников различается, во многом принципиально. В литературном произведении, таком как «Белый Король», мы видим город — его пространство, его людей, его время, его эмоциональную окраску — глазами придворного, который замечает лишь то, чем город как место/время отдыха и развлечений отличается от менее комфортных пространств/времен пути: это удобные и роскошные жилища, праздники и различные увеселения, которым сопутствуют чувства однозначно положительные. При этом города безлики, неотличимы один от другого и полны анонимных безликих людей. Примерно таков же образ города в иллюстрациях к «Белому Королю».

В картинах, созданных в те же годы и в том же регионе, но горожанами и по заказу горожан, можно видеть, как и в романе, что загородное пространство представлено как зона преимущественно сезонных занятий, зона просторов и путей, городское же — как зона тесноты, минимальных перемещений и занятий, привязанных либо к самым разным коротким и длинным календарным циклам, либо же вовсе свободным от временнóй привязки. В плане эмоциональной окраски как город, так и его округа являют собой арену для пестрого набора сцен, связанных с самыми разными чувствами, однако, в отличие от литературного текста, эти чувства не обозначены привычным нам способом и могут лишь угадываться. Художники, изображая Аугсбург, создали узнаваемые портреты как города, так и его обитателей — в каких-то случаях это портреты индивидов, в каких-то — социальных категорий, в частности — городских служащих, одевая которых (все время или по особым случаям) в униформы, городские власти символически подчеркивали, что стоят наравне с другими суверенами, претендуют на благоговейное к себе отношение, а пространственный аспект — малые размеры города по сравнению с территориальным государством — не играет при этом никакой роли.