Д. С. Логинов

Этническая история Рязанской земли в древности и раннем Средневековье

Опыт междисциплинарного синтеза

Монография

---

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 39:94(470.313)"-10/14"

ББК 63.5(234)2/4

Л69

Автор:

Логинов Д. С., кандидат исторических наук, доцент.

Рецензенты:

Акульшин П. Н., доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой гуманитарных дисциплин Рязанского государственного медицинского университета имени академика И. П. Павлова, председатель правления Рязанского исторического общества;

Стрикалов И. Ю., кандидат исторических наук, научный сотрудник отдела средневековой археологии Института архео логии РАН;

Жих М. И., заместитель главного редактора международного научного журнала «Исторический формат».

В монографии впервые обобщены данные имеющихся письменных источников, археологии, исторической лингвистики, антропологии и популяционной генетики для прояснения картины этнических процессов в Рязанском Поочье на отрезке времени от верхнего палеолита до образования Рязанского княжества.

Книга предназначена для специалистов-историков, учащихся высших учебных заведений и аспирантов по специальностям «Отечественная история», «Археология», «Этнология», «Историческое краеведение и музееведение», «Историческая антропология», а также для всех интересующихся древней и раннесредневековой историей России и Рязанской земли.

УДК 39:94(470.313)"-10/14"

ББК 63.5(234)2/4

© Логинов Д. С., 2025

© ООО «Проспект», 2025

ВВЕДЕНИЕ

История — наука, занимающаяся восстановлением событий прошлого, прежде всего на основании письменных источников. Вследствие этого большинство историков-профессионалов достаточно неохотно затрагивают те периоды, регионы или процессы развития человечества, письменных источников по которым либо вовсе нет, либо они слишком отрывочны. Изучением таких периодов, регионов и процессов, как правило, занимаются представители специальных и вспомогательных исторических дисциплин, а также смежных наук: археология, антропология, этнография, историческая филология и т. п. При этом каждая из данных отраслей познания имеет собственный специфический предмет изучения, а гносеологический потенциал любой из них, взятой в отдельности, имеет определенные ограничения.

Так, археология сама по себе нема. Она дает возможность проследить области возникновения и направления распространения определенных элементов материальной культуры, а также некоторых отраженных в ней элементов культуры духовной, но не может исключительно собственными методами ответить на вопрос об этнической принадлежности или языке их создателей.

Антропология позволяет ответить на вопросы, связанные с обликом населения той или иной местности в ту или иную эпоху, его расовой или субрасовой принадлежностью, преемственностью или суперстратностью по отношению к предшествующим эпохам и т. д. Но, применительно к дописьменным эпохам, антропологические данные также практически не бывают полны: определенные ритуалы захоронения, в частности, кремация, исключают соответствующий материал. Кроме того, конкретный антропологический тип отнюдь не обязан напрямую коррелировать с конкретным этносом или, тем более, языком. Как уже достаточно давно отмечали В. П. Алексеев и Ю. В. Бромлей, результаты культурно-языковой ассимиляции местного, коренного населения пришлым довольно часто расходятся с последствиями антропологической метисации и даже сопровождаются иногда полным растворением антропологического типа пришельцев в физическом типе местного населения1.

Историческая филология во многом заполняет пробелы, оставляемые отсутствием письменных источников. Топонимика, в особенности, применительно к древнейшим периодам — гидронимия, часто позволяет идентифицировать этническую принадлежность населения той или иной территории. Лингвистами разработана сложнейшая методология определения степени языкового родства, генезиса тех или иных языковых явлений и т. д. Большинство профессиональных филологов весьма ревностно относятся к своей науке и очень болезненно реагируют на вторжение в свою сферу непрофессионалов. Такая реакция часто оправдана. Одной из характерных черт квазинауки является произвольная, («ложная» или «народная») интерпретация отдельных языковых фактов, в особенности, сопоставление внешне сходных слов, имен собственных без учета их генезиса и системных характеристик языка. Вместе с тем, следует отметить, что в условиях отсутствия письменных источников, фиксирующих те или иные лингвистические явления, филология способна предоставить исследователю относительную, но не абсолютную хронологию. То есть, филолог может показать, какое языковое явление возникает раньше или позже, но попытки выявления более или менее определенного времени возникновения данного явления средствами исключительно языкознания (например, глоттохронология) очень спорны. Кроме того, сама история развития лингвистической компаративистики такова, что имеется явный диспаритет между разработанностью вопросов, связанных с эволюцией индоевропейской языковой семьи с одной стороны и всех остальных языковых семей — с другой. Последнее, впрочем, отнюдь не означает, что прояснены все вопросы, связанные с индоевропейцами. Просто с прочими семьями пробелов еще гораздо больше. Помимо этого, отсутствие сопоставлений (или, точнее, выборочное, потребительское сопоставление) с данными прочих дисциплин зачастую превращает филологические реконструкции процессов этногенеза в исключительно умозрительные схемы. В этой связи вспоминается известный афоризм Ларошфуко: «Одна из трагедий жизни заключается в уничтожении прекрасной теории вульгарным набором фактов». Такая судьба, судя по всему, постигла, например, очень убедительную и стройную, на первый взгляд, теорию ностратической языковой макросемьи.

Проблема, впрочем, состоит не в самом наличии границ гносеологических возможностей отдельных дисциплин. Они естественны и присущи любому инструменту познания. Неизбежен и процесс углубляющейся специализации между отдельными науками и внутри отдельных наук (накапливаются знания, усложняется методология). Трудность в том, что объективная гносеологическая ограниченность любой специальной научной дисциплины далеко не всегда компенсируется системностью и синтезом в обобщающих исследованиях. ­Ученые часто ограничены рамками своей специализации, имея весьма смутное представление (а то и вовсе не имея представления) о достижениях даже в смежных отраслях науки. Впрочем, и в рамках одной только исторической науки специализация способна привести к тому, что исследователь, изучающий, например, историю раннего Средневековья на определенной территории, может мало что знать о периоде древности или позднего Средневековья на той же территории.

Определенное влияние на подобное состояние дел в науке накладывает, на наш взгляд, и следование (в рамках современной научной парадигмы) постпозитивистким и неокантианским тенденциям, общей сутью которых является либо полное отрицание возможности глубоких синтетических научных обобщений, либо доказательство их ненужности, либо, в крайних вариантах релятивизма постмодернистской философии, тезис об отсутствии объективной истины в принципе. Общая же мысль, прикрываемая наукообразными рассуждениями, — невозможность познания внутренней сущности явлений; общий посыл — описание без объяснения. Очень часто в современной науке господствует даже не метафизика, а гносеологический пессимизм (естественно, более или менее закамуфлированный, так как гносеологический пессимизм и наука в принципе несовместимы), при том, что истинную потенцию научному знанию дает только гносеологический оптимизм и диалектическое мировоззрение.

Между тем, именно историк, по нашему мнению, должен стать тем ученым, который в первую очередь может взять на себя задачу синтеза данных, предоставляемых смежными дисциплинами. Задача такого синтеза для регионов и периодов, не охваченных или слабо охваченных письменными источниками, очевидно, давно назрела. Синтетический подход к исследованию прошлого в настоящее время, вслед за западной научной традицией, часто называют исторической антропологией, сочетающей данные археологии, этнографии, физической антропологии и языковедения (в последнее время — также генетики и изучения палео-ДНК)2. Термин представляется вполне приемлемым, однако несколько расходится как раз-таки с традициями отечественной науки, где антропология исторически рассматривалась как преимущественно естественнонаучный аспект изучения человека. Поэтому в настоящем исследовании мы используем понятие «научный синтез».

Изучению разных аспектов раннего прошлого обширных пространств Центральной России посвящены многочисленные и разнообразные работы археологов и лингвистов, в последние десятилетия к ним прибавились труды популяционных генетиков и исследователей палео-ДНК. Однако сколько-нибудь целостная картина до сих пор не выстроена. Создание же такой картины представляется весьма актуальным, в силу того, что она позволит яснее понять дальнейшую историю данных территорий, также содержащую пока множество белых пятен. Так, не выясненным остается этнический состав местного населения до бесспорного появления здесь индоевропейцев и финно-угров, время и направления древнейших расселений последних, начало колонизации данных территорий балтами и славянами, их генетические взаимосвязи с индоевропейцами эпохи бронзы и т. д.

Вместе с тем представляется, что реконструкция целостной дописьменной и ранней письменной истории всей огромной территории Центральной России в рамках единственного, даже монографического исследования — задача едва ли осуществимая. Поэтому мы решили ограничить географические рамки исследования пределами одного конкретного региона — Рязанской области. Мы осознаем, что пределы эти весьма условны. Рязанская область не является географически изолированной территорией. Она входит в более обширные пределы Поочья, частично — Волго-Окского междуречья, исторически тесно связана с верховьями Донского бассейна. Нам обязательно придется затрагивать явления и процессы, далеко выходящие за ее границы. Тем не менее, на данном этапе подобные территориальные рамки, пусть и не вполне твердые, являются вполне оправданными. Они позволяют избегать поспешных и излишне широких обобщений и излишней размытости предмета исследования.

Сама логика системного, синтетического подхода предполагает, что в дальнейшем тематика исследования должна быть расширена и, в перспективе, как мы рассчитываем, распространена на другие связанные с Рязанской землей территории (Волго-Окское междуречье, Подонье). В данном исследовании мы в меру своих возможностей постараемся наметить пути такого расширения и распространения.

Современные границы Рязанской области, в целом сложились в 1937 г. и имеют серьезные расхождения с территорией дореволюционной Рязанской губернии и Рязанского княжества (окончательно утратило самостоятельность в 1521 г.). Область расположена в центральной части Русской (Восточно-Европейской) равнины, между Среднерусской и Приволжской возвышенностями. Граничит: на севере с Владимирской областью, на северо-востоке — с Нижегородской областью, на востоке — с Республикой Мордовия, на юго-востоке — с Пензенской областью, на юге — с Тамбовской и Липецкой областями, на западе — с Тульской областью и на северо-западе — с Московской областью. Регион протянулась на 220 километров с севера на юг и на 259 километров с запада на восток. Площадь составляет 39,6 тыс. кв. км. По характеру поверхности территория неоднородна. В северной части — Мещерская низменность (120–125 м выше уровня моря), рассеченная вдоль границы с Владимирской областью Касимовской моренной грядой (130–136 м), в Касимовском районе гряда заканчивается на тектоническом Окско-Цнинском валу (высшая точка 171 м), протянувшемся через всю восточную часть области в меридиональном направлении (в понижениях много болот и озер; на северо-западе, у границ с Владимирской и Московской областями располагается система т. н. великих озер Центральной Мещеры), на юго-западе — отроги Среднерусской возвышенности (высота до 236 м). Самая низкая высотная отметка находится на берегу Оки у границы с Владимирской областью — 76 метров. Климат умеренно-континентальный. Средняя температура января −10,6 °C, июля +19,7 °C. Осадков около 550 мм в год, максимум летом, 25–30 % всех осадков выпадает в виде снега. Вегетационный период длится около 180 дней. Главной водной артерией области является р. Ока в ее среднем течении, имеющая глубокую, хорошо развитую долину с широкой поймой, изобилующей старицами и озерами старичного происхождения. Из левых ее притоков наиболее крупными являются рр. Пра, Гусь, Унжа; из правых — рр. Вожа, Проня (с Рановой), Пара, Мокша (с Цной). На крайнем юге области берут исток рр. Мокрая Табола, Кочуровка, Становая Ряса, Лесной Воронеж, входящие в бассейн Дона. К северу от Оки преобладают супесчаные подзолисто-болотные, с участками торфяно-болотных, почвы, на востоке за поймами — глинистые дерново-подзолистые, в южной части области преобладают серые лесные почвы и оподзоленные черноземы и выщелоченные на лессовидных суглинках. Обширные зоны аллювиально-луговых почв в долинах рек особенно благоприятны для молочного скотоводства; на крайнем юге области встречаются небольшие участки тучных черноземов. Рязанская область расположена в подтаежной (левобережье Оки) и лесостепной (правобережье Оки) зонах. Леса занимают около 1/3 территории; они сосновые на северо-западе, широколиственно-сосновые на севере и юго-востоке; на юго-западе — незначительные участки широколиственных лесов. На крайнем юго-западе — степная растительность3.

За нижнюю хронологическую границу исследования нами взято время появления первых следов присутствия человека в регионе в эпоху верхнего палеолита (около 30–35 тыс. лет назад). В качестве верхней мы, в целом, рассматриваем период образования самостоятельного Муромо-Рязанского княжества (конец первой трети XII в.). Более поздняя история, опирающаяся уже на относительно многочисленные письменные источники, освещена учеными значительно полнее (что, впрочем, не говорит об отсутствии в ней белых пятен). Кроме того, применительно к позднейшему периоду, в связи с развитием производственных отношений и соответствующей им «надстройки», следует уже говорить о примате в последней политических процессов по сравнению с этническими, а они все-таки являются самостоятельным предметом изучения. Впрочем, в некоторых случаях нам придется выходить за обозначенные границы, касаясь этно-политических сюжетов, относительно слабо освещенных в историографии исследований Рязанской земли. Последние, прежде всего, затронуты в последнем параграфе заключительной главы. Обусловлено это тем, что излагаемые в этом параграфе процессы, видимо, имеют непосредственную связь с предыдущими эпохами (речь, в частности, идет о т. н. «Пургасовой Руси»).

Освещение в письменных источниках рассматриваемых нами вопросов, как уже отмечалось, довольно отрывочно, хотя какие-то сведения о территории современной Центральной России, видимо, содержатся уже в описании Скифии Геродотом4. Несколько чаще жизнь удаленных от традиционных античных центров цивилизации районов начала интересовать авторов первых вв. н.э. и эпохи Великого переселения народов. Так или иначе, этническая картина Центральной России первой половины I тыс. н.э. отражена в сочинениях Тацита, Плиния Старшего, Иордана и др.5 Беря к сведению данные античных и позднеантичных авторов, естественно, следует иметь в виду объективную ограниченность их информации, а иногда ярко выраженную (как, например, в случае с Иорданом) тенденциозность. Полностью сбрасывать со счетов приводимые ими представления о географии и этническом составе населения Русской равнины нельзя, даже при кажущейся фантастичности некоторых из этих представлений (в особенности это касается Плиния Старшего). Ясно, однако, что для изучения рассматриваемой нами темы они могут играть лишь вспомогательную роль, хотя бы вследствие обилия возможных трактовок.

Отрывочность сведений и многовариантность толкований (с большей или меньшей степенью аргументированности) характеризуют и раннесредневековые иностранные письменные памятники, содержащие сведения по этнической истории Рязанского Поочья, будь то арабские, византийские, западноевропейские или североевропейские документы6.

Основным источником по эпохе начала славянской колонизации Средней Оки остаются летописные своды и, в первую очередь, «Повесть временных лет». Но удаленность Рязанских земель от основных центров составления домонгольских летописных сводов, естественно, не могла не сказаться и на их полноте.

В целом, приходится признать, что для изучения взятого нами периода письменные источники не могут претендовать на первенствующее значение. Таковое, особенно применительно к древнейшим временам, принадлежит, прежде всего, археологии.

Изучение археологами отдельных аспектов древнейшей истории Рязанского края имеет давние традиции. Оно началось почти два столетия назад7 и так или иначе затрагивалось в большом количестве монографических исследований и статей. В разное время в нем участвовали такие признанные корифеи археологии, как В. А. Городцов, А. В. Арци­ховский, О. Н. Бадер, А. Л. Монгайт, В. П. Даркевич, А. В. Чернецов и многие другие. Во введении нами не ставится цель показать полную историографию проблемы (мы еще неоднократно будем к ней возвращаться, рассматривая отдельные периоды прошлого региона).

На данный момент написано несколько монографий, непосредственно посвященных археологии Рязанской области8. Однако, как правило, они преимущественно сконцентрированы на периоде не ранее славянской колонизации, в особенности, на археологии столицы Рязанского княжества. Это понятно: в отличие от большинства крупнейших центров Древней Руси Старая Рязань, после XIII в. перестала являться крупным городом, и значительная застройка этой территории с тех пор не производилась. Поэтому она является уникальным архео­логическим памятником как с точки зрения сохранности археологических слоев, так и с точки зрения удобства проведения плановых раскопок. Не случайно довольно распространенное именование Старой Рязани «Русской Троей». Лишь в одной из специальных монографий более или менее подробно и системно рассматриваются вопросы досредневекового прошлого региона. Это уже давно ставшая классической книга А. Л. Монгайта «Рязанская земля» (1961). Но и здесь автор не сдвигает хронологические границы исследования ниже раннего железного века — периода образования городецкой культуры, которую А. Л. Монгайт датирует VII в. до н.э. V в. н.э. Кроме того, за более чем полвека после выхода монографии был накоплен обширный материал, позволяющий трактовать многие из положений А. Л. Монгайта, как имеющие лишь историографическую ценность.

Особо стоит отметить издания из серии «Археологическая карта России», посвященные Рязанской области9. В них приведены и систематизированы основные данные обо всех археологических памятниках региона, известных к моменту появления трехтомника. Несмотря на то, что с момента выхода последней из книг прошла уже почти треть века, они и сейчас остаются неоценимым подспорьем для исследователей. Во введении к Части 1 также изложена историография изучения и краткая история археологического прошлого Рязанской земли10. Но издание носит именно справочный характер, и его авторами в принципе не ставилась цель раскрытия целостной ранней истории Рязанского Поочья.

Нельзя не упомянуть обобщающие издания из серии «Археология СССР» (после 1991 г. «Археология»), содержащие целостную трактовку археологами этно-культурных процессов на Русской равнине (и шире) начиная с палеолита и заканчивая Средневековьем11. В томах серии собран широчайший и разнообразный материал, однако следует учитывать, что публикации начались еще с 1981 года, и в свете открытий последних более чем сорока лет многие данные уже серьезно устарели. Среди обобщающих трудов также следует выделить коллективную монографию «Восточная Европа в середине I тысячелетия нашей эры»12, часть разделов которой, в особенности Гл. III, непосредственно касаются этнической истории изучаемого нами региона в раннем Средневековье.

Ряд археологических исследований специально посвящены или включают в свою проблематику отдельные периоды археологического прошлого Рязанского Поочья. Так, эпохе бронзы в Поочье посвящен труд О. Н. Бадера «Бассейн Оки в эпоху бронзы»13. Основные вехи археологической истории территорий, ныне включающих в свой состав и Рязанскую область рассматривались в монографии П. Н. Третьякова «Финно-угры, балты и славяне на Днепре и Волге»14. Этническая колонизация Поочья вятичами специально рассматривается в монографиях А. В. Арциховского и Т. Н. Никольской15.

Во многом пересекается с тематикой нашей работы исследование Е. И. Горюновой «Этническая история Волго-Окского междуречья»16. Автор рассматривает прошлое народов Волго-Окского региона, начиная с эпохи бронзы. Однако стоит отметить, что, во-первых, основное внимание уделено, все-таки, соседним с Рязанщиной регионам: — землям, некогда составлявшим территорию средневекового Ростово-Суздальского княжества, во-вторых, период до начала раннего железного века освещен все-таки весьма обзорно (автор уделила ему всего 14 страниц из 242), а, во-вторых, многие построения Е. И. Горюновой к настоящему времени объективно устарели в связи с накоплением археологической наукой за истекшие годы большого нового материала.

Следует также отметить недавно изданную монографию А. П. Гаврилова и А. С. Семенова «Ундрих: Рязано-окский импульс формирования Руси. История, археология, ДНК-данные»17. Будучи специально посвящена культуре рязано-окских могильников (≈ II/III–VIII вв. н.э.), она, при очень большой дискуссионности ряда положений авторов, касающихся, в частности, трактовки социально-политической характеристики рассматриваемой ими общности, содержит уникальные данные по определению гаплогрупп двух захороненных на могильнике Ундрих. Ценность этой информации весьма высока, учитывая плохую сохранность останков носителей рязано-окской культуры.

Антропологические данные о доисторическом прошлом рассматриваемого региона достаточно отрывочны. Обряд ингумации, единственно предоставляющий их исследователям соответствующий материал, начал хождение здесь лишь в эпоху развитого неолита, характеризуя рязанскую и волосовскую археологические культуры. На этапе раннего железа, в период распространения в регионе городецкой культуры, ингумации снова неизвестны. Они опять появляются в культуре рязано-окских могильников, однако антропологических данных практически не дают, вследствие отмеченной чуть выше крайне плохой сохранности костных останков. Позднее, у славян до начала их активной христианизации господствующим обрядом, как известно, являлась кремация. Как следствие, антропологу приходится прибегать к ретроспекции и к сравнению с данными о населении смежных территорий, где соответствующие материалы есть. Естественно, это не может не отражаться на прочности и обоснованности выводов.

Тем не менее, значение антропологических данных невозможно недооценить. Нам не известны работы антропологов, специально посвященные рассматриваемому нами ареалу на столь длительном временном отрезке, как палеолит — раннее Средневековье (это и понятно, учитывая трудности, обозначенные нами в предыдущем абзаце). Однако тематика нашего исследования непосредственно отражена в обобщающих трудах по антропологии Центральной России. Среди наиболее значимых, несомненно, должны быть названы работы В. В. Бунака, В. П. Алексеева и Т. И. Алексеевой18. Несмотря на то, что в названиях их книг часто говорится только о восточных славянах или русском народе, они содержат глубокие экскурсы в предысторию сложения антропологических типов славян и русских, имеющие прямое отношение к нашей теме.

Вопросы происхождения рязанской топонимики неоднократно затрагивались как в обобщающих филологических исследованиях Центральной России, так и в справочниках, монографиях и статьях, специально посвященных региону. Не претендуя на полную историографию проблемы, назовем лишь наиболее значимые для нашей темы.

Среди справочных изданий следует отметить фундаментальный труд Г. П. Смолицкой «Гидронимия бассейна Оки. (Список рек и озер)»19. Кроме того Г. П. Смолицкая подготовила издание «Топонимический словарь Центральной России»20. Данные о ныне существующих топонимах Рязанского края содержит «Топонимический словарь Рязанской области»21.

Значительный вклад в исследование языков древнейших жителей региона внесли исследования Н. П. Милонова, уже упоминавшейся выше Г. П. Смолицкой, Ю. П. Чумаковой, И. Н. Хрусталева22. Отдельно следует упомянуть, как примеры междисциплинарного синтеза, работы, в которых делались специальные попытки соотнесения данных лингвистики и археологии в вопросе о дописьменной этнической истории региона. Таковы, в частности, статьи П. Н. Третьякова («Волго-окская топонимика и вопросы этногенеза финно-угорских народов») и В. В. Седова («Гидронимические пласты и археологические культуры центра»)23, а из более поздних — ряд статей Ю. Ю. Гордовой 2010-х годов24. Работа исследовательницы с топонимическим материалом также отражена изданием «Топонимического атласа Рязанской области», представляющего несомненную ценность для изучения прошлого Рязанского края25. Ряд полемических замечаний к первой из указанных работ Ю. Ю. Гордовой содержит статья известного архео­лога В. В. Ставицкого «О топонимической стратиграфии Рязанского Поочья в работах Ю. Ю. Гордовой»26. В 2021 г. результаты изучения рязанской топонимии и антропонимии были обобщены Ю. Ю. Гордовой в монографии «Ономастическая реконструкция. Поэтапное воссоздание рязанской топонимии и антропонимии»27.

Вместе с тем нельзя не заметить, что подавляющее большинство филологов-исследователей обращают внимание на межъязыковое взаимодействие лишь трех этнических компонентов на территории Рязанского Поочья — финно-угров, славян и иногда балтов. В связи с этим обращают на себя внимание немногочисленные статьи, авторы которых рассматривали возможность присутствия в регионе, а шире в Волго-Окском междуречье и на русском Севере некоего этнического элемента, не связанного напрямую с вышеназванными. Это достаточно давние, но не утратившие своего научного значения статьи Б. А. Серебренникова, В. А. Никонова, А. К. Матвеева, Т. В. Марадудиной и Г. И. Ледовской а также более поздняя, небольшая по объему, но, по нашему мнению, весьма содержательная статья И. В. Купцова28. Пока ограничимся обозначением данных работ, оставив их более подробный разбор для основных глав нашего исследования.

Несомненно, требуется остановиться и на относительно молодых отраслях знания, объективно мало знакомых и слабо освоенных современными историками. Между тем, они открывают перед исследователями прошлого совершенно новые перспективы. Речь идет о популяционной генетике и ДНК-генеалогии. Следует отметить, что отношения между представителями этих двух дисциплин достаточно напряжены, если не сказать открыто враждебны. Популяционные генетики и вовсе отказывают ДНК-генеалогии в статусе самостоятельной науки, называя ее лженаукой, а его основоположника — А. А. Клесова, соответственно, лжеученым29. Попробуем разобраться, что конкретно могут дать историку обозначенные отрасли знания, и в чем суть расхождений между ними.

Основная номенклатура популяционной генетики и ДНК-генеа­логии — общая. В силу специфики дисциплин, относящихся, собственно к естественнонаучной сфере, необходимо разъяснить здесь суть их основных понятий.

Как правило, для реконструкции прошлого человека изучаются мутации Y-хромосомы. Y-хромосома определяет мужской пол человека и передается исключительно по прямой мужской линии от отца к сыну. Она не рекомбинирует (рекомбинация — процесс обмена генетическим материалом путем разрыва и соединения разных молекул) в процессе мейоза (мейоз или редукционное деление клетки — деление ядра эукариотической, то есть, собственно, содержащей ядро, клетки с уменьшением числа хромосом в два раза), и таким образом, изменяется только в результате мутационных процессов. Y-хромосома накапливает мутации на том или ином участке структуры ядра клетки на протяжении многих поколений, что дает с помощью молекулярных методов возможность восстановить молекулярную эволюцию генотипа человека за период в десятки тысяч лет.

Учитывая частоту мутаций на поколение и малочисленность человечества на его начальном этапе развития, генетики предполагают, что замена отдельных нуклеотидов (нуклеотид — структурная единица ДНК или РНК) в Y-хромосоме (так называемые генетические маркеры) были уникальны, а все современные миллионы носителей каждой мутации являются потомками одного общего предка.

В 2002 году сообщество генетиков (Y Chromosome Consortium) выработало общую классификацию и номенклатуру по линиям Y-хро­мо­сомы. Выделено 18 основных мутационных кластеров (однородных единиц) в хромосоме, так называемые клады, обозначаемые латинскими буквами от A до R (названия и численность субкладов периодически уточняются). Порядок букв отражает последовательность возникновения мутаций. Эти клады в свою очередь разветвляются на гаплогруппы, которые нумеруются цифрами и буквами.

Для уточнения истории бытования гаплогрупп и их распространения важны их варианты — субгаплогруппы, субклады. Внутри отдельной гаплогруппы удается выделить мутации микросателлитных локусов (микросателлитный локус — участок ДНК с определенной геномной локализацией, содержащий короткие тандемные повторы), используемые для детальной реконструкции участка хромосомы. Анализируя количество микромутаций, возможно грубо оценить время появления исходного гаплотипа, то есть когда возникла уникальная мутация локуса.

Женские (митохондриальные) гаплогруппы также выявляются и изучаются, но в силу объективных причин они менее информативны и интересны для исследователей прошлого. Относительно небольшой размер митохондриальной ДНК (около 16 500 пар оснований, в отличие от 60 млн Y-ДНК) не позволяет достаточно точно отслеживать происхождение и миграции. Митохондриальные гаплогруппы примерно связаны с этническим происхождением только на континентальном уровне. Глубокие субклады могут быть связаны с более конкретными регионами, но не обязательно совпадают с историческими, этническими и языковыми группами. Одной из возможных причин является то, что женщины, через которых мтДНК передается, как правило, женятся за пределами своей этнической группы чаще, чем мужчины (например, чтобы обеспечить союз между двумя племенами или царствами).

Потенциально распространение гаплогрупп в современном мире при сопоставлении с постепенно накапливающимися данными об ископаемых ДНК позволяет прослеживать время и направления основных миграционных потоков в прошлом, что в перспективе открывает огромные возможности исследователям этнической истории.

Принципиальные расхождения между популяционной генетикой с одной стороны и ДНК-генеалогией — с другой — обусловлены, по нашему мнению, объективно разным пониманием соотношения гаплогруппы и популяции. Популяционные генетики исходят из принципиального несовпадения определяемых данными терминами явлений, и пытаются изучать целостную картину популяций. Основатель ДНК-генеалогии А. А. Клесов и его последователи при всех многочисленных оговорках de facto данные явления отождествляют. Изучение истории той или иной популяции для них — прежде всего, исследование прошлого основной (или нескольких основных) из составляющих ее гаплогрупп. Скажем, происхождение славян и русских увязывается, прежде всего, с происхождением гаплогруппы R1a.

Нельзя не согласиться с тем, что отождествление гаплогруппы и популяции (за редкими исключениями), гаплогруппы и этноса (практически всегда) и, тем более, гаплогруппы и языка (всегда) неправомочно. Этнос — факт, прежде всего, а язык — полностью — социальный, а не естественнонаучный. Вызывает вопросы и претензия А. А. Клесова на выделение ДНК-генеалогии в самостоятельную науку: принципиальные отличия предмета исследования генетической генеалогии, как раздела популяционной генетики, и ДНК-генеалогии требует дополнительных обоснований (все имеющиеся на данный момент — спорны).

Также нельзя, впрочем, объективно отрицать заслуг А. А. Клесова в разработке нового для своего времени метода в определении скоростей мутаций в Y-хромосоме, вошедшего в число тех, которые позволили кардинально пересмотреть и переосмыслить время появления отдельных гаплогрупп и их снипов, и, как следствие, временных границ их миграций. Данный метод при определенных оговорках и ограничениях действительно является рабочим, хотя претензии на его универсальность и уникальность и вызывают зачастую обоснованную критику.

А. А. Клесов и его последователи гораздо охотнее популяционных генетиков идут на освещение вопросов, связанных с истоками современных этносов, что и понятно: популяционная генетика изначально была нацелена скорее не на реконструкцию генезиса популяции, а на ее целостное описание.

Данные как о современном этно-географическом распределении гаплогрупп и их снипов, так и, тем более, о древнем положении дел в любом случае дают бесценную информацию. Проблема в ее правильной интерпретации. Проблема имеет две стороны. Первая — это то, что большинство историков просто не знают данных исследования ДНК человека или не разбираются в них. Вторая — незнание или непонимание большинством тех же ДНК-генеалогов историографии и основ методологии исторической науки в частности, и базовых оснований общественных наук в целом. Последнее ведет к целому ряду негативных последствий.

Так, А. А. Клесов неоднократно демонстрировал неспособность отличать собственно научные исторические гипотезы и теории от околонаучных или лженаучных измышлений. Не зная историографии вопросов древнейшего прошлого человека, он под видом критики «академической исторической науки» критиковал маргинальные или давно устаревшие научные представления (например, о происхождении индоевропейцев с территории северо-западного Индостана), заново «изобретая велосипед». Показательна в данном смысле книга А. А. Клесова «Происхождение славян»30, в которой вся историческая (а заодно и филологическая) наука, фактически, сведены к нескольким статьям Л. С. Клейна (далеко не исчерпывающим современную историографию происхождения индоевропейцев или Руси), докладу президента Таджикистана Э. Рахмонова «Арийские ценности в мировой цивилизации», его же статье «Арии и познание арийской цивилизации (размышления накануне празднования Года арийской цивилизации)» и теории Б. Г. Тилака (начала XX в.!) об арктическом происхождении ариев (отражена в книге «Арктическая родина в ­Ведах»). Подвергнув совершенно справедливой критике все указанные работы, из которых одни (взгляды Л. С. Клейна) критикуются и многими современными профессиональными историками, другие вовсе не являются научными (опусы Э. Рахмонова), а третьи уже лет семьдесят как утратили научную значимость (суждения Тилака), А. А. Клесов как бы продемонстрировал ошибочность традиционных представлений о происхождении ариев, славян и русов. Комментарии, надеемся, излишни. Призывы А. А. Клесова к пересмотру всей основной номенклатуры исторической науки и лингвистики (например, к отказу от термина «индоевропейцы») также можно объяснить лишь незнанием ее истоков и реального содержания.

Хотелось бы надеяться, что речь идет о «болезнях роста» молодой дисциплины (или перспективного направления более старой — популяционной генетики), преодолев которые она лишь упрочит свои позиции. Однако пока как сам А. А. Клесов, так и большинство его последователей демонстрируют скорее упорство в заблуждениях. Приходится констатировать веру некоторых восторженных неофитов во всемогущество новой науки, ее способность решить все вопросы прошлого человечества исключительно своими силами, пренебрежительное отношение к историкам, археологам, филологам академической школы (причем ко всем сразу) при полном незнании или сознательном игнорировании основ данных наук, их новейших достижений и простом непонимании их аргументации.

Данные популяционной генетики и ДНК-генеалогии, конечно, уже не могут игнорироваться современными историками. Но вот их интерпретации должны серьезно уточняться.

***

Вышесказанное, по нашему мнению, является подтверждением необходимости комплексного, синтетического анализа рассматриваемой темы с учетом последних достижений науки.

Несмотря на несомненные успехи отдельных дисциплин, открытыми остаются следующие вопросы:

— этнические корни культур Рязанского Поочья эпохи камня;

— роль индоевропейских культур эпохи бронзы в дальнейшем этногенезе Центральной России;

— этническая дифференциация внутри индо-европейской общности в дописьменный период в истории Рязанского Поочья;

— время и направления проникновения финно-угров на территорию Поочья (несомненно, неразрывно связанные с вопросами финно-угорского этногенеза в целом);

— факт наличия, происхождение и возможная этническая привязка неизвестных языков Поочья;

— уточнение времени, предпосылок и направлений расселения в регионе собственно славянского населения, а также особенностей его взаимоотношений с предшественниками.

В рамках отдельно взятой монографии невозможно исчерпывающе ответить на все поставленные вопросы. Но мы рассчитываем обозначить и обосновать пути их решения и спровоцировать дальнейшее их научное обсуждение.

Глава I. ЗАСЕЛЕНИЕ РЯЗАНСКОГО КРАЯ В ЭПОХУ КАМНЯ

1. Первые поселенцы эпохи палеолита

Первый параграф нашего исследования носит скорее характер пролога к дальнейшему изучению темы. Это связано с тем, что, во-первых, археологические материалы на данный момент явно фрагментарны, во-вторых, этно-лингвистические реалии раннего камня (пусть и в его верхней стадии) не могут быть сколько-нибудь прочно и уверенно соотносимы с известными нам народами, в-третьих, имеющиеся данные пока не дают возможности говорить о какой-либо непрерывной линии преемственности между палеолитическим населением изучаемой нами территории (тем более, что имеют место лишь несколько дискретных памятников, относящихся к самомý верхнему палеолиту) и последующими эпохами. В такой ситуации любые построения, касающиеся этно-языковой принадлежности населения, оставившего свой след на территории Рязанского Поочья в эпоху древнего камня, носят почти исключительно спекулятивный характер и не могут, к сожалению, получить ранг полноценных научных гипотез. У археологов нет единства мнений по поводу соотношения палеолитических культур или историко-культурных областей с одной стороны и этносов — с другой31. У лингвистов в принципе отсутствует общепринятое представление о характере языковых процессов и явлений в столь глубокой древности. Имеющиеся теории о предшествующих известным языковым семьям общностях (скажем, «ностратической») продолжают оставаться во многом спорными и умозрительными32. Изучение ДНК в данном случае также пока нельзя считать надежным подспорьем, тем более, что данные в этой области, применительно к столь удаленным от нас временам также пока отрывочны.

Хронологические рамки верхнего палеолита четко не определены. Они варьируют в зависимости от региона. Нижняя граница — от 50 до 30 тыс. лет назад, верхняя — около 10 тыс. лет назад. В период верхнего палеолита происходило активное освоение людьми центральных районов Русской равнины. Климат обозначенного времени определялся последним по хронологии валдайским оледенением и был значительно холоднее, чем в наши дни. Весь северо-восток Европы был покрыт льдами. Окский бассейн занимали холодные степи с небольшими сосново-березово-еловыми перелесками. Фауна представляла собой совокупность ныне вымерших видов (мамонт, шерстистый носорог, дикая лошадь), тундровых (мускусный овцебык, северный олень, песец), степных (сайгак, байбак) и лесных (волк, заяц) животных. Основу хозяйства верхнепалеолитического человека составляла коллективная загонная охота на крупных животных33.

Верхнепалеолитических памятников на территории Рязанского края на данный момент обнаружено немного. Это стоянки Шатрищи-1, Шатрищи-2 и Ясаково у с. Троица (в Спасском районе), а также местонахождения остатков четвертичной фауны и кремней у с. Польное-Ялтуново и д. Верхние Подсосенки (в Шацком районе). Первые три, таким образом, расположены в центре, а две последние — на юге области.

Изучение палеолитических памятников Рязанского края началось в 1930-х гг. Значительный вклад в него внесли археологи П. И. Борисковский, Н. П. Милонов, А. В. Трусов34.

Стоянка Шатрищи-1 обнаружена на северном правом коренном берегу р. Ока, на мысу, образованном отрогами глубокого Шатрищенского оврага, по дну которого протекает ручей Черная речка (в полукилометре от впадения его в Оку). Высота стоянки — 5–8 м над дном оврага, над Окой — до 25–28 м. Культурные остатки залегают в иловатых серых суглинках на глубине 0,8–2,0 м. Мощность слоя с находками — 0,2–0,6 м. Находки представлены кремневыми резцами с ретушированной площадкой скола, и на углу сломанной пластины, пластинами с притупленным ретушью концом, крупной пластиной из бивня мамонта, костяной фигуркой, напоминающей фаллическую, обломком пястной кости лошади с рядами коротких насечек, костями мамонта, шерстистого носорога, бизона, дикой лошади, северного оленя, сайгака, песца. Радиоуглеродный анализ дал дату 14 360±150 лет назад35.

Стоянка Шатрищи-2 расположена в непосредственной близости от стоянки Шатрищи-1. Высота над дном оврага — 8–14 м, над ручьем Черная речка — 10–16 м, над Окой — до 30 м. Выявлены четыре горизонта культурных отложений, залегающие на глубине 0,85–4,55 м. В трех верхних горизонтах культурные отложения обнаружены в первоначальном залегании, в четвертом — в переотложенном (нарушенном более поздними слоями). Находки представлены кремневыми скребками, резцами на углу облома заготовки с ретушированной площадкой скола, пластинами с притупленным ретушью краем и другими орудиями, костями мамонта, шерстистого носорога, дикой лошади, северного оленя и песца36.

Стоянка Ясаково расположена к юго-юго-востоку от с. Троица в двух километрах к юго-востоку от станции Ясаково на мысу правого коренного берега р. Ока при впадении в ее долину оврага, по дну которого протекает ручей Нетес. Высота над ручьем — 15 м. Культурные останки залегают на глубине 4,35 м от поверхности. Слой относительно тонкий. Находки представлены костями животных позднеледникового периода, в том числе мамонта, кремнями со следами вторичной обработки, обломками кремня, углем37.

Местонахождение Польное-Ялтуново расположено на западной окраине села, по которому и получило свое название, на левом коренном берегу р. Цна на западном берегу оврага Алферов (на высоте до 20 м над дном оврага). Культурный слой залегает на глубине 5,42–5,60 м от современной поверхности; наблюдается его падение по склону оврага до глубины 6,57 м. Представлен фрагментами расколотых костей крупных животных, в том числе мамонта, шерстистого носорога, ископаемого бизона, дикой лошади, северного оленя, кремневыми орудиями и отщепами, поделкой из кости мамонта с прорезанными на ее поверхности параллельными линиями38. Памятник по геологическим условиям может быть отнесен к началу верхнего палеолита39 и датировано временем около 30–35 тыс. лет назад40.

Наконец, местонахождение Верхние Подсосенки расположено в 0,38 км к западу от центра села, по которому получило свое название, на левом высоком (до 30 м) коренном берегу р. Алешня (левого притока р. Цна) к северу от заболоченной старицы. В обнажениях оврага, на глубине 3,5–4,2 м от современной поверхности обнаружены кости мамонта, северного оленя, зайца, а также кремни, часть из которых имеют следы искусственной обработки41.

Как в Польном-Ялтуново, так и Верхних Подсосенках предполагают наличие палеолитических стоянок.

К вышеприведенным данным следует также добавить находки атрибутированных как палеолитические фрагментов человеческих черепов в овраге Бочар у села Дядькова близ восточной окраины Рязани (лобная кость) и в Стерлигове в Шиловском районе (фрагмент черепной крышки)42. Первая из них была датирована в начале нынешнего столетия возрастом примерно 12750 ± 60 л.н.43

В научной литературе высказывалось мнение о том, что заселение Поочья в верхнем палеолите происходило с юга, из районов Подонья44. А. А. Чубур, однако уточняет данную гипотезу. Он отмечает, что заселение с территории Подонья справедливо предполагать для первой половины осташковского времени (до максимума похолодания)45. Возможный маршрут миграции в таком случае — верховья Дона — р. Осетр — р. Ока. Однако в период постмаксимума ситуация была иной. Стоянка Шатрищи 1 находит ближайшие аналогии в памятниках типа Тимоновка-Юдиново, относящихся к т. н. деснянской (или деснинской) культуре. Миграции деснинского населения в Поочье, скорее всего, происходили из верхнего Подесенья. Наиболее вероятный путь: через водораздел по р. Снежеть или Навля и далее по р. Ицка, Крома, Цон, Орлик или Нугрь в долину Оки. Автор рисует такую картину, опираясь на данные о распределении останков мамонта в «коридоре» между верхней Десной и верхней Окой от 52°40ʹ до 53°10ʹ северной широты. Дальнейшее продвижение деснинского населения по долине Оки вдоль верхнеокской ветви «мамонтового коридора» приводит его в район Рязани и Спасска-Рязанского. С новым похолоданием возможна ремиграция населения Поочья на Дон по р. Проня и далее по рр. Ряса и Воронеж46.

Можно предполагать (впрочем, пока довольно умозрительно), что стоянка Польное-Ялтуново и, возможно, другие верхнепалеолитические находки Шацкого района связаны с костенковско-стрелецкой археологической культурой. Традиционная датировка большинства принадлежащих к ней находок — 32–23 тыс. лет назад. Однако в свете последних исследований был поставлен вопрос о необходимости удревнить хронологию нижних слоев некоторых памятников Костенковского комплекса до 50–43 тыс. лет назад47.

Обычная до 60–70-х гг. в отечественной археологии точка зрения генетически выводила происхождение древнейших слоев костенковско-стрелецких стоянок из вариантов исконно европейской мустьерской культуры48. Однако в последние десятилетия она была поколеблена, а затем и сведена на нет. Выяснилось, что «автохтонистская» трактовка строилась на неверной посылке постепенной эволюции Homo sapiens neandertalensis в Homo sapiens sapiens с соответствующей эволюцией типично неандертальской мустьерской культуры в культуры раннего верхнего палеолита. Между тем генеалогическая преемственность неандертальцев и людей подвида sapiens sapiens не подтвердилась. Выяснилось, что они являлись параллельными линиями эволюции рода Homo, долгое время сосуществовавшими в Европе и конкурировавшими.

М. В. Аникович отмечает, что наиболее ранние находки среднедонских стоянок не обнаруживают следов влияния культуры мустье. Типично европейские черты начинают проявляться позднее49. В конце статьи «Пути становления верхнего палеолита Восточной Европы и горного Алтая» он делает следующее заключение: «Вероятно, в Костенковско-Борщевском районе произошла “встреча” двух или нескольких потоков переселенцев — носителей мустьерских и верхнепалеолитических культурных традиций. Первыми, скорее всего, были выходцы из Крыма. Вторыми… кто знает? Быть может, переселенцы из той же Южной Сибири? Сегодня трудно сказать что-то определенное о месте их “исхода”. Поэтому любые, даже самые рискованные предположения на этот счет заслуживают внимательного рассмотрения и анализа»50. Предположение М. В. Аниковича о сложном и неоднородном происхождении населения Костенок на разных этапах верхнего палеолита в настоящее время находит подтверждение и в данных антропологии. Судя по останкам человека со стоянки Костенки 14 (датирован примерно 37 тыс. лет назад) древнейшее население комплекса напоминало современных папуасов или меланезийцев. Его отличал невысокий рост (около 160 см), узкое лицо, широкий нос, прогнатизм. Однако позднее население стоянки имеет уже кроманьоидный облик51. Анализ ДНК скелета из Маркиной Горы показал наличие Y-хромо­сом­ной гаплогруппы C. Сегодня наибольшая концентрация гаплогруппы C наблюдается среди коренного населения Монголии, Дальнего Востока России, Полинезии, аборигенов Австралии, а несколько меньшая частота – среди корейцев и маньчжуров. Однако наибольшее разнообразие данной гаплогруппы обнаружено среди населения Индии, из чего некоторые исследователи предполагают, что она либо произошла, либо существовала наиболее длительное время в своей истории на территории побережья Южной Азии. Возможно, что костенковская культура на ее древнейшем этапе отмечает западное направление древнейшего расселения гаплогруппы C. В дальнейшем происходит смена населения европейским кроманьоидным. О характере взаимодействия древнейшего, условно азиатского, и кроманьоидного европейского населения, впрочем, на данном этапе развития науки можно только догадываться. Во всяком случае, данных о некоей жестокой конфронтации и истребительных столкновениях в настоящее время нет.

Что касается стоянки Шатрищи 1 (а не исключено, что и других стоянок Спасского района), то деснянская культура, к которой ее относят, — явление типично европейское, связанное с синхронными памятниками как Центральной Европы52, так и Среднерусской возвышенности53.

Подытоживая, отметим, что имеющиеся, хотя и очень неполные, данные позволяют предполагать, что уже на древнейшем этапе заселения Рязанского Поочья оно шло с разных направлений, и участие в нем принимали разные этнические группы (при всей сложности определения понятия «этнос» применительно к реалиям каменного века). Пока нет оснований полагать, что заселение рассматриваемого региона в верхнепалиолитическую эпоху было непрерывным процессом (скорее, можно говорить все-таки о спорадических проникновениях людей, разделенных между собой многими тысячелетиями). Кроме того не обнаруживается непосредственная преемственность между рязанским палеолитическим и мезолитическим населением.

Нет сомнений, что дальнейшие исследования принесут еще массу открытий в понимании верхнепалеолитических этнических процессов Центральной России. В частности, следует ожидать уточнения данных об уже имеющихся стоянках Рязанской области и открытия новых верхнепалеолитических комплексов.

2. Мезолит Рязанского Поочья

Эпоха мезолита на территории Рязанской области представлена значительно большим числом известных археологических памятников по сравнению с предшествующим периодом. При этом она является наименее изученным этапом каменного века54. Абсолютной датировки среднего камня, применимой ко всем регионам обитания человека, естественно, нет, и не может быть. Однако наиболее распространенными хронологическими границами применительно к реалиям Восточной Европы являются IX – первая половина VI тыс. до н.э. Нижняя дата, в целом, приближается к окончанию последнего ледникового периода.

Несмотря на общее потепление климата в постледниковый период в рассматриваемое время он продолжал оставаться более холодным, чем современный. Леса, преимущественно сосновые и березовые, заняли основную часть Поочья, несмотря на сохранение реликтов ландшафтов холодных степей55. По сравнению с предшествующей эпохой серьезно изменилась фауна. В частности, исчезли крупнейшие представители местной мегафауны — мамонты и шерстистые носороги. Животный мир постепенно приобретал характер, типичный для современной лесной зоны Евразии56. В связи с этим изменились и способы охоты: на смену коллективной загонной охоте на крупных животных пришла индивидуальная, объектами которой стали лесные животные и птицы. Последней способствовало широкое распространение лука и стрел, изобретенных еще в конце верхнего палеолита. Именно в мезолите целенаправленным, а не эпизодическим становится рыболовство, что подтверждается изобретением лодок, сетей, верш и других рыболовных снастей. Именно к мезолиту, по мнению некоторых исследователей, относится зарождение доместикации некоторых животных, во всяком случае, были распространены домашние собаки57.

Новые способы охоты привели к уменьшению численности человеческих коллективов и к увеличению их подвижности58. Считается, что продолжает существовать раннепервобытная родовая община, началось формирование племенной организации59.

Мезолитические памятники на территории Рязанской области представлены стоянками и остатками кремнеобрабатывающих мастерских. Они обнаружены преимущественно в долинах рр. Ока, Мокша и Цна, а также в Мещере. Располагаются они в большинстве случаев на мысах, краевых участках или останцах первых надпойменных террас рек и озерных котловин, на дюнообразных всхолмлениях и пойменных гривах, на высотах до 5–6 м над современным уровнем стояния вод, редко — на высоких террасах. Площадь мезолитических стоянок невелика, что соответствует небольшим охотничьим коллективам. Культурный слой имеет небольшую мощность, иногда не выделяется, что свидетельствует о временном характере поселений, большой подвижности населения60.

В кремневой индустрии мезолитических памятников Поочья отмечается ряд сходных черт: преобладание среди заготовок для орудий пластин правильной геометрической формы, частое использование таких пластин без дополнительной подправки, преимущественно односторонняя обработка орудий краевой ретушью, одинаковые формы резцов на углу сломанной пластинки, близкие формы наконечников стрел из ножевидных пластин с частичной подработкой черешка и пера и т. п.61 По мнению исследователей, культурная близость отражает как единство хозяйства, так и технических традиций мезолитического населения рассматриваемой территории, свидетельствующих о единстве происхождения и тесных культурных связях62.

Основными находками являются орудия и другие изделия из местного валунного кремния: нуклеусы, наконечники стрел, скребки, острия, скобели, вкладыши для составных орудий, грубо оббитые топоровидные и тесловидные орудия и т. п. На некоторых памятниках (Борисово 1, Шагара 4 в Клепиковском районе) исследованы остатки жилых построек площадью до 40–45 кв. м с углубленным в землю полом и остатками костров на нем63.

Однако несмотря на многочисленные сходные черты в материальной культуре, мезолит Рязанской области не представляет полного единства. Исходя из некоторых особенностей техники раскалывания кремния, мелких различий в технике его обработки, типов орудий и их сочетаний на отдельных памятниках, здесь выделяют стоянки бутовской, иеневской и культинской культур, а также памятники типа нижнего слоя стоянки Исток 1 и типа стоянки Пургасово 364.

В качестве наиболее ранних рассматриваются мезолитические памятники типа нижнего слоя стоянки Исток I в Клепиковском районе. К более позднему времени (VIII–VII тыс. до н. э.) относится бутовская культура, ареал которой охватывает обширную территорию от Верхней Волги до Верхней и Средней Оки (на территории Рязанской области — верхний слой стоянки Исток 1, Борисово 1, Заднепилево 1, 2, 4, 8 и др.). С поздними памятниками бутовской культуры хронологически совпадают ранние стоянки иеневской культуры, обнаруживаемые в западных и центральных районах Волго-Окского междуречья (Шильцева Заводь 5 и др.). Памятники типа Пургасово 3 известны в бассейне р. Цна и в Мещере (Шагара 4). Позднемезолитическая культинская культура представлена в восточной части Рязанской области (Барашево на р. Мокша)65.

По предположению А. Н. Сорокина, часть мезолитического населения Волго-Окского бассейна была представлена потомками верхнепалеолитического населения, оставившего археологические памятники типа Хотылево 2 — Гагарине (с центром на территории современной Брянской области). Эта группа известна по памятникам рессетинской культуры. Другая часть населения являлась пришлой из Западной Европы — она известна по памятникам культур Федермессер (Заозерье) и Аренсбург (Подол III, Гремячее). Культура Федермессер — верхнепалеолитическая культура, восходящая, возможно, к азильской культуре Северной Испании и Южной Франции. Культура Аренсбург — верхнепалеолитическая культура севера Центральной Европы (в частности, Северной Германии). Каменная индустрия первой группы получила свое развитие в кундской и бутовской культурах, второй — в иеневской культуре, а также, видимо, культуре типа нижнего слоя стоянки Исток 166.

На генезис бутовской культуры известное влияние оказало пришлое позднесвидерское (свидерская культура была распространена в эпоху финального палеолита преимущественно на территории Польши, Литвы и Белоруссии) население. Бутовская культура возникает в результате слияния коренного населения рессетинской культуры с пришлым свидерским. С бутовской культурой, в свою очередь, возможно, связана пургасовская67. Судя по имеющимся разрозненным и пока немногочисленным фактам, группы разнокультурного населения не были изолированы друг от друга и эпизодически контактировали. Свидетельства таких контактов фиксируются по присутствию синкретических черт в каменном инвентаре68.

Памятники позднемезолитической культинской культуры (распространенные в восточной части Рязанской области) исследователи склонны связывать с проникновением населения из Прикамья69. Впрочем, территории Среднего Поволжья и Прикамья в период мезолита также были заняты культурами автохтонно-европейского происхождения. В частности, усть-камская культура увязывается специалистами с продвижением на восток иеневского населения70. Кроме того, в регионе обнаружены памятники постсвидерского типа71.

В целом, говоря о периоде мезолита, можно подытожить, что на территории Рязанской области он археологически напрямую не связан с предыдущей эпохой (и местным палеолитическим населением). Вернее, отсутствовала непрерывная линия преемственности. Ее, впрочем, достаточно сложно было бы проследить ввиду отрывочности верхнепалеолитических данных, а также серьезной подвижности мезолитического населения, обусловленной характером его занятий и образа жизни. Однако все мезолитические насельники Рязанского Поочья очевидно имели европейское происхождение, уходящее корнями в европейский палеолит.

Основной Y-хромосомной гаплогруппой, характеризовавшей палеолитических (и в целом доиндоевропейских) европейцев, в настоящее время часто считается I. А. А. Клесов отмечает: «Гаплогруппа I — очень древняя, образовалась более 40 тысяч лет назад, где — пока неизвестно, но скорее всего в Европе. Около 30 тысяч лет назад она разошлась на субклады I1 и I2, и последняя разошлась на субклады I2a, I2b и I2c-L596 примерно 21300 лет назад. Гаплогруппы I и I2 обнаружены в древних ископаемых костных останках в Центральной Европе и в Швеции с датировками 7 тысяч лет назад. Немногим позже жил общий предок трех ветвей I2c-L596, потомки которого живут в настоящее время от Британских островов до Турции»72.

Гаплогруппа I1 в настоящее время является преобладающей в северо-западной Европе; с наибольшей частотой встречается у датчан, норвежцев, шведов, исландцев, немцев северной Германии, англичан северо-восточной Англии. I2 преобладает у современных албанцев, боснийцев, македонцев, сардинцев, сербов, хорватов, болгар, румын, молдаван, греков Эпира и греческой Македонии. Исходя из вырисовывающейся на основе археологических данных картины европейского происхождения всех известных мезолитических культур Волго-Окского междуречья и, в частности, Рязанского Поочья, можно предполагать в местных жителях рассматриваемого периода преимущественно именно носителей гаплогруппы I173. Впрочем, само по себе данное предположение не так уж много дает для этнической атрибутации данного населения или интерпретации местных этнических процессов. Следует еще раз повторить, что прямой корреляции между гаплогруппой и этносом, как правило, не существует. В настоящее время носители гаплогруппы I1 не представляют собой компактного этнического единства, и, собственно говоря, у нас нет серьезных оснований полагать, что таковое имело место в мезолите, особенно учитывая небольшие размеры охотничьих коллективов, их значительную подвижность и отсутствие серьезных хозяйственных связей.

Также необходимо отметить еще один момент. В 2015 г. автором настоящего исследования была опубликована статья «“Палеоевропейцы”, индоевропейцы и финно-угры в Рязанском Поочье в досредневековую эпоху. (Опыт междисциплинарного синтеза)». В ней, в частности, указывалось, что для рассматриваемого региона обращает на себя внимание высокая доля северной европейской гаплогруппы I1 (14%). Это третье место среди российских регионов — после Вологодской (18%) и Архангельской (14,2%) областей74. Далее отмечалось, что у истоков палеоевропейского населения территории Рязанской области «логично предположить значительную долю населения с гаплогруппой I1, хотя вполне вероятно, что уже в мезолите она не была единственной»75. Уже после того, как статья увидела свет, к нам обратился исследователь А. Штрунов. Он обратил наше внимание на свою работу 2010 г. «Происхождение гаплогруппы I1-М253 в Восточной Европе»76. В ней А. Штрунов также увязывал современных представителей гаплогруппы I1в Восточной Европе с потомками палеоевропейцев. В то же время исследователь пояснил в ходе личного общения, что пересмотрел свои прежние представления: есть некоторое географическое деление по ветвям I1, которые сейчас обнаружены в Восточной Европе, которые А. Штрунов условно делит на «северные» и «южные»; первые связаны со Скандинавией, вторые — с Центральной Европой. К тому же не наблюдается каких-то специфичных восточноевропейских ветвей I1, а если бы они были здесь с каменного века, то мы бы их видели. Таким образом, в настоящее время происхождение современных восточноевропейских I1 увязывается А. Штруновым с значительно более поздним временем, чем изначально. Отметим, что в свое время с критикой статьи А. Штрунова выступил А. А. Клесов77. Он указал на то, что «гаплогруппа I1-M253 во всей Европе прошла жесткое бутылочное горлышко популяции примерно 500 лет назад, так что все “частоты” этой гаплогруппы по [современным] регионам Европы… не имеют к древним популяциям I1 ровно никакого отношения»78. В настоящее время следует принять как изменившуюся позицию А. Штрунова, так и данные А. А. Клесова. Гаплогруппа I1 у значительной части древнейшего населения территории Рязанской области весьма вероятна, однако прямой линии преемственности к современным ее носителям на этих землях никак не прослеживается. О предполагаемом «вторичном» появлении I1 в интересующем нас регионе еще пойдет речь в дальнейших главах.

В настоящее время гораздо легче говорить о том, кем точно не являлось коренное мезолитическое население Восточно-Европейской равнины, чем о том, кем оно являлось (при сопоставлении с известными этническими реалиями).

Ясно, в частности, что в верхнем палеолите и мезолите (по крайней мере, на большей части территории) здесь отсутствовало финно-угорское или, шире, уральское население. В целом, в настоящее время является достаточно общепризнанным, что уральский язык — основа для позднейших финно-угорских и самодийских — был распространен в обширном и малонаселенном регионе, в целом приходящемся на окрестности Южного Урала. Из современных уральских языков с достаточной степенью надежности восстанавливаются всего около 150 общих корневых морфем, восходящих к языку-основе. Распад уральского языкового единства, по всей видимости, произошел не позже 6 тыс. лет назад (в дальнейшем будет показано, что, возможно, даже на несколько тысячелетий раньше).

В мифологии уральских народов фигурирует Мировая река (Тобол-Иртыш-Обь), текущая с юга на север, поэтому есть все основания полагать, что прародина прауральцев находится в водосборном бассейне Северного Ледовитого океана. Как бы то ни было, распространение финно-угорских племен на территорию Европы должно отражаться в неких культурных влияниях с востока или юго-востока. Таковые полностью отсутствуют в Волго-Окском регионе в период мезолита (о возможностях проникновения финно-угров в другие области Европы в те же тысячелетия речь пойдет в других разделах настоящего исследования).

В начальной части верхнего палеолита, как мы видели из предшествующего параграфа, определенная антропологическая и, нужно думать, этническая, неоднородность на Восточно-Европейской равнине имела место. Однако еще до окончания эпохи каким-то образом была преодолена. Да и весьма смело было бы увязывать австралоидов нижних слоев Костенок с выявленной Y-гаплогруппой C с одной стороны и позднейших финно-угров, в целом, представляющих собой в антропологическом плане самые разнообразные вариации сочетаний европеоидных и монголоидных черт, — с другой. Добавим к тому же, что расселение финно-угров традиционно маркируется как популяционными генетиками, так и ДНК-генеалогами субкладом N1c. Ниже будет показано, что, возможно, такая увязка также небесспорна в некоторых случаях, но Y-гаплогруппа С в качестве определяющего маркера уральских или финно-угорских племен и вовсе невероятна.

Далее, едва ли можно говорить о принадлежности древнейшего населения Рязанского Поочья, и, шире, Волго-Окского междуречья к индо-европейской языковой семье. Во-первых, достаточно проблематично помещать ее в столь отдаленное прошлое. В сравнительном языкознании очень много догадок (причем все небесспорные) о времени распада индоевропейской общности, но практически нет сколько-нибудь внятных предположений о начале ее существования. Кроме того, сами понятия «индоевропейская» общность и, тем более, «праиндоевропейцы» продолжают оставаться достаточно неопределенными (подробнее об этом мы также будем говорить в последующих разделах). Во всяком случае, ни одна из современных теорий, за исключением околонаучных и совсем уж маргинальных, не связывает происхождение индоевропейцев с североевропейским или центральноевропейским верхним палеолитом или мезолитом. «Нордическая» теория происхождения индоевропейцев была достаточно распространена в историографии рубежа XIX–XX вв., но не нашла научного подтверждения в дальнейшем. Согласно некоторым представителям науки указанного периода, в основном германским (К. Пенка, Г. Коссина и др.), прародину индоевропейцев (индогерманцев, ариев) следовало искать в северных и северо-западных областях Европы (Скандинавия, Германия)79. О влиянии подобных теорий в первые десятилетия XX в. свидетельствует, например, факт, что такой объективный и далекий от германофильских настроений исследователь как Г. Чайлд, приводящий в своих работах 20-х гг. XX в. систему доказательств, не оставляющих, по сути, камня на камне от аргументации Г. Коссины по основным спорным вопросам, диссонансом собственным доводам заключает, что «первые индоевропейцы были скандинавами»80. В популярном изложении (практически не связанном, впрочем, с учеными кругами), нордическая теория возводила истоки «арийской расы» к ледниковому периоду. Однако, несколько забегая вперед, отметим, что она вступила в прямое противоречие как с археологическими, так и с лингвистическими данными: прочно увязываемые с индоевропейцами археологические культуры не обнаруживают корней в североевропейском или центральноевропейском мезолите, а данные языка не позволяют поместить «индоевропейскую прародину» севернее Балкан или причерноморских степей. Скорее можно рассматривать причастность к складыванию индоевропейских языков кого-то из древних носителей носителей гаплогруппы I2.

Таким образом, обитатели Рязанского Поочья периода мезолита могут рассматриваться как племена, отличные как от финно-угров, так и от индоевропейцев. Условно можно назвать их палеоевропейцами. Нам мало что известно об их языках. Можно лишь высказать предположение, что представление о них в какой-то степени поможет дать изучение палеосубстрата в известных европейских языках, а также субстратной дофинно-угорской и доиндоевропейской топонимики Европы, в том числе и Рязанского Поочья. Впрочем, подробнее об этом речь будет идти ниже.

3. К вопросу об этнических процессах в Рязанском Поочье в эпоху неолита81

Период неолита лесной зоны Европы в целом датируется исследователями V–III тыс. до н.э. (иногда рассматривается возможность углубления нижней даты до VI тыс. до н.э.)82. Неолитические памятники Поочья достаточно многочисленны. Неолит данного региона хронологически совпадает с атлантическим и началом суббореального климатических периодов. Первый датируется разными исследователями 5300–3000 или 5000–2500, а второй — 3000–750 или 2500–500 гг. до н.э.83 Климат в указанные временные отрезки был более теплым, чем современный, но в атлантический период — более влажным, а в суббореальный — более сухим, чем теперь. В период климатического оптимума, который одни исследователи относят к атлантическому, а другие — к суббореальному периодам, средние июльские температуры в Европе были примерно на 3°–4°, а средние годовые — на 1,5°–2° выше современных. Вся территория области входила тогда в подзону широколиственных лесов лесной зоны84.

На Ближнем Востоке, Балканах, в Закавказье, Средней Азии начало неолита хронологически соответствовало возникновению производящего хозяйства в виде примитивного земледелия и скотоводства, что привело к оседлости населения, созданию избыточных пищевых ресурсов и, как следствие, росту народонаселения, возникновению поселений городского типа, архитектурных сооружений и т. п.

В то же время лесная зона Евразии, в силу объективных причин еще не знала земледелия и скотоводства, и основой экономики местных племен еще долго оставались присваивающие формы хозяйства — охота, рыболовство, собирательство и морской промысел85. Однако по сравнению с мезолитом орудия и способы рыболовства и охоты значительно усовершенствовались. Наряду с луком и стрелами неолитические охотники применяли копья и метательные дротики, использовали собаку. Появились лодки, были изобретены рыболовные сети. Развитие производительных сил вновь привело к увеличению численности коллективов, упрочению оседлости. Важным техническим новшеством, в целом характеризовавшим неолит, явилось изобретение керамики — обожженной глиняной посуды. К неолиту относят расцвет первобытнообщинного строя. Формируется позднепервобытная родовая община, высокого развития достигает племенная организация86.

Неолитические памятники Рязанского края представлены стоянками, кремнеобрабатывающими мастерскими и грунтовыми могильниками (захоронения предшествующих эпох, как уже упоминалось, в Рязанском Поочье не обнаружены). Они располагаются на возвышенных участках пойм, дюнообразных всхолмлениях, останцах и краевых участках первых террас речных долин и озерных котловин, на небольшой (как правило — до 5–6 м) высоте над уровнем рек и озер, нередко имеют мощные (до 1,5–2 м) культурные напластования. В некоторых случаях неолитические слои непосредственно перекрывают остатки мезолитических поселений, выше них располагаются напластования эпохи бронзы и более позднего времени87. Последнее, судя по всему, может быть свидетельством либо длительной и последовательной культурной эволюции местного населения, затронувшей сразу несколько археологических эпох, либо, по крайней мере, о непрерывной заселенности рассматриваемого региона и тесном взаимодействии между разными этническими группами.

К раннему неолиту в Рязанской области относят стоянки верхневолжской культуры, обычно датирующейся в настоящее время второй половиной VI–IV тыс. до н. э. Ее ареал охватывает все Волго-Окское междуречье, несколько выходя за его пределы. Рязанская область — южная окраина этого ареала.

Для верхневолжской культуры характерны так называемая гребенчато-накольчатая керамика (представлена остродонными, слабо обожженными и тонкостенными сосудами с орнаментацией из мелких ямок-наколов, оттисков узкого гребенчатого, зубчатого и других штампов, нередко нанесенных в технике «отступающей лопаточки», нарезок и т. п.), изготовление каменных орудий из пластин и, реже, отщепов с сохранением многих элементов мезолитических традиций в обработке кремния, в том числе — техники односторонней ретуши. Двусторонняя обработка кремния появляется в конце периода существования верхневолжской культуры.

На территории Рязанского края верхневолжские памятники известны в рязанском и шиловском течении Оки, а также в озерной Мещере, где они исследованы наиболее полно. К числу самых изученных памятников относят стоянки Владычинская-Береговая 1 и 2 Владычинская-Боровая, Шагара 1 и 4 в Клепиковском районе. Слои с накольчато-гребенчатой керамикой являются здесь основой для позднейших неолитических напластований88.

К развитому и позднему неолиту в рассматриваемом ареале относятся памятники (стоянки и грунтовые могильники) рязанской и волосовской культур. Хронологически поздние слои распространения данных культур соответствуют уже началу бронзового века в регионе. Но на соответствующих памятниках медные и бронзовые изделия неизвестны (они впервые проявляются в культурах боевых топоров или шнуровой керамики, параллельных верхним слоям рязанской и волосовской).

Ареал рязанской культуры охватывает среднее течение Оки, нижнее течение Мокши, центральную и южную Мещеру. Она входит в культурно-историческую общность ямочно-гребенчатой керамики (вместе с льяловской, балахнинской и др.; в современной научной номенклатуре все они иногда значатся не как самостоятельные, пусть и близкие, культуры, а как варианты культуры ямочно-гребенчатой керамики89). Общность в целом характеризуется находками остродонных и круглодонных сосудов с открытым горлом, орнаментированных по всей поверхности зональным орнаментом из рядов крупных ямок, перемежающихся полосами оттисков гребенчатого, зубчатого, полулунного и других штампов. Особенностями рязанской керамики считаются преобладание ямочного элемента орнамента в виде неглубокой ямки округлой и овальной формы с плоским дном, широкое распространение в орнаментации оттисков веревочки, так называемых «лапчатых отпечатков», нарезок, наличие у сосудов утолщенного венчика, своеобразного «воротничка», а на поздних памятниках — уплощенного или плоского дна и примесей шамота в глиняном тесте. Каменные орудия изготовлялись преимущественно из отщепов с применением техники двухсторонней обработки, отличаются разнообразием форм, широкой дифференциацией по назначению, совершенством и изяществом форм.

...