Он состоит в том, что, проводя различие между трагедией и пьесой скорби, мы распознаём незыблемое ядро неповторимой исторической действительности, превосходящей любой субъективный замысел, и постигаем ее возвышение до уровня мифа.
Как только мы преуспеем на пути к беспристрастному театральному исполнению, все историцистские, равно как и все анти-историцистские недоразумения будут преодолены.
Мы отличаем простые намеки от достоверных отражений исторической действительности (Эссекс) и от реальных вторжений. Если в табу королевы и в отклонении типажа мстителя мы опознаем и признаем настоящее вторжение в пьесу исторической действительности, то мы можем оставить и то, и другое как есть в неприкрытом виде.
1. Первое — это разумное понимание, объясняющее невероятную избыточность предыдущих интерпретаций Гамлета. Загадка не может быть объяснена ни содержанием самой пьесы, ни внутренними отношениями процесса-в-себе. Но она также не может быть перенесена на субъективность поэта, поскольку извне в пьесу проникает объективная историческая действительность. В связи с этим пониманием не утратили смысла многочисленные, более двухсот лет предпринимавшиеся толкования.
меланхолия и нерешительность суверена заразительна для подданных, она распространяется повсеместно и затрагивает каждого
Его женщины — не веймарские дамы вроде гётевских принцессы Леоноры или Ифигении, и не шиллеровские Теклы или Берты. Стоит только вспомнить о женщинах
Во времена религиозных расколов весь мир и история теряют свои устойчивые формы, и становится видна проблема человека, из которой никакое чисто эстетическое соображение не в состоянии создать героя драмы мести
Политика как сцена, политическое действие как игра, наблюдатель политических событий как зритель в театре — все эти аналогии могут быть осмысленными, приобретать различный, даже противоположный смысл в зависимости от того, идет ли речь о рядовой пьесе или же о настоящей трагедии. Политико-теологическая оптика выявляет в учении о государстве безмолвную скалу структурной аналогии основополагающих понятий, превращающих политическую сцену в место трагического действа, возвращающих политике статус действительности, а действию — его смысл.
Лучшее решение — утопически-мессианское — не учреждать право вообще, чтобы не прибегать к насилию, если только это не так называемое божественное насилие. Но такое насилие, устраняющее возможность любого другого будущего насилия, в том числе и насилия закона, остается крайне туманной перспективой и служит скорее делу утешения и теоретической основой для критики, но никак не опорой для действия.
Если Шмитт указывал на структурное подобие между юридическими представлениями о суверенном правителе и всевластном законодателе, с одной стороны, и теистическими представлениями о Боге ²⁶ — с другой, то Беньямин уподобил суверенного правителя герою барочной пьесы скорби [Trauerspiel]. Барочный суверен лишь номинально оказывается возвышающимся над своими подданными, сам же при этом всецело принадлежит земле, разделяя слабость и нищету тварного мира ²⁷. Его основная функция сводится не к введению чрезвычайного положения, но, напротив — к его предотвращению ²⁸. Когда же речь заходит о том, что порядок действительно нуждается в поддержании силовыми методами, барочный суверен обнаруживает полную неспособность к решению ²⁹. Эта нерешительность, отраженная в художественных произведениях, показывает не только отношение к суверенитету, но затрагивает всё социальное единство: меланхолия и нерешительность суверена заразительна для подданных, она распространяется повсеместно и затрагивает каждого. Указывая на бессилие суверена, Беньямин намекал на слабость всего проекта политической теологии, он отказывал в жизнеспособности децизионистской логике с ее претензией на обладание витал