Глава вторая. Стела Раймoнди

Во времена испанской короны путь в Лиму, столицу Перу, занимал до восьми месяцев. Любого, кто хотел насладиться видами Нового Света, ожидало утомительное, местами тревожное путешествие – в безопасности не чувствовали себя даже торговцы с вооружённым конвоем. Отплыв из Севильи, нужно было сделать несколько пересадок: для начала на Канарских, затем на Малых Антильских островах. Одолев Атлантический океан, предстояло отдохнуть в Гаване и лишь после этого отправиться в Картахену, расположенную на северной окраине Южной Америки, – путь туда порой затягивался на долгие двадцать дней из-за постоянной угрозы свирепствовавших корсаров. Затем надлежало отплыть к перешейку у Пуэрто-Бело, откуда вся поклажа отдельно от корабля перебрасывалась по берегу в Панаму. Наконец, дальше открывался прямой путь в тихоокеанский порт Кальао, и оттуда уже можно было беспрепятственно добраться до Лимы. Путь из перуанской столицы в отдалённые, уже обустроенные испанцами уголки Перу мог затянуться ещё на дополнительные пять месяцев.

– Целый год! – с восторгом говорил Дима, когда они с Максимом и Аней шли к синему автобусу аэроэкспресса. – Да за это время можно на Марс слетать! А теперь – двенадцать часов, и мы на месте. И виза не потребовалась.

Ещё в Индии Дима заявил сестре, что напишет книгу обо всех приключениях, связанных с Городом Солнца. Возможно, так надеялся впоследствии оправдать перед деканатом своё отсутствие в университете – занятия начались две недели назад, однако возвращаться в Москву Дима, как и Аня, отказался. Последние дни в Ладакхе увлечённо готовился к предстоявшей поездке: листал расшифрованные тетради Шустова-старшего, читал об истории Перу, изучал карты конкистадоров.

– Смотри, – Аня указала на плакат с раззявившим пятнистую пасть кайманом. – Я бы не хотела с таким познакомиться.

Максим пожал плечами. Всё происходило слишком стремительно. До поездки в Индию он вообще не бывал за границей. Ещё полгода назад, сидя у себя в подмосковном Клушино, не мог и представить, что окажется здесь, в Южной Америке, – будет рассматривать рекламные плакаты с Андами, озером Титикака, амазонскими кайманами и стоявшую фоном, отчасти скрытую в полупрозрачном тумане гигантскую упаковку кока-колы на десятиметровом столбе.

В автобусе Дима, прихрамывая после долгого перелёта, сел на первый ряд. Бросил на соседнее место свой чёрный рюкзак и пристроил на коленях новенькую трость с ручкой в виде головы дракона. Трость появилась у Димы после дней, проведённых в плену, – в Шри-Ланке он сам позволил людям Скоробогатова себя схватить, дал возможность сестре и Максиму уехать в Нубрскую долину. Такой жертвой надеялся отчасти искупить вину за смерть Джерри. Сальников добрался до монаха из-за Диминой глупости, и Максим до сих пор ловил себя на неприятных подозрениях, не знал, может ли тому доверять.

Когда автобус, едва заполнившись на треть, выехал со стоянки, Аня положила голову Максиму на плечо. Видя, как сестра проявляет к нему нежность, Дима поначалу хмурился, а теперь, кажется, привык. Ничто не помешало ему развернуться к ним, сидевшим на втором ряду, и рассказывать о Лиме – с такой поучающей интонацией, будто Дима выступал перед школьниками на экскурсии.

Максим почти не слушал друга. Уставившись невидящим взглядом в окно, думал о маме. Вспоминал подарок от Скоробогатова – девять фотографий, сделанных в Иркутске, в районе Лисихи, где сейчас жили мама и отчим. Люди Скоробогатова нашли их, следили за ними… Максим не мог позвонить маме, не мог рассказать, куда и зачем отправился, – опасался, что подставит её под удар. Перед отлётом из Индии только перевёл ей на карточку треть найденных в отцовском тайнике денег. В сообщении получателю написал: «За вами следят. Это деньги отца». Зашифровал послание по ключевому слову «Изида». На всякий случай.

Дима тем временем, сверяясь с конспектами в ноутбуке, рассказывал, что в колониальные времена Лима была богатейшим городом Нового Света, по религиозному значению названным второй Византией, по красоте возведённых храмов – вторым Римом, а по значимости университетов – второй Саламанкой. Живописал местную калье-де-лос-меркадерос – торговую улицу с пёстрыми рядами сотен торговых лавок – и удивительную планировку Лимы, задуманной в форме шахматной доски. Аня, довольная, кивала. Кажется, ей тоже нравилось представлять себя вольным путешественником. Она слушала брата, с увлечением смотрела в окно на окраины Лимы, вслух подмечала, как над обрывом городского пляжа реют парапланеристы с антеннами метровых моноподов.

Максим с радостью разделил бы её чувства, однако ни на мгновение не забывал, что в его экспедиционной сумке лежат статуэтка Инти-Виракочи и открытка, которую в две тысячи тринадцатом году, через четыре года после своей предполагаемой смерти, отправил Гаспар Дельгадо. Единственная надпись «Приезжай, мой друг, всё готово» не содержала конкретных указаний, однако на лицевой стороне открытки красовалась диковинная стела Раймонди из Национального музея археологии, антропологии и истории города Лимы, и Максим ухватился за эту деталь. Не представлял, как именно поступить, когда окажется в музее, где там искать следы отца и какую роль в итоге сыграет найденная под стопой Будды диковинная статуэтка, однако надеялся, что решение, как не раз случалось, придёт само собой, на месте. К тому же ещё оставалась последняя, неиспользованная подсказка Шустова-старшего: «Вместо крови прольётся вода», – Максим давно отчаялся понять её значение.

Устав от рассуждений, достал из сумки старенький букридер «Оникс» и постарался отвлечь себя чтением. Теперь, как и весь трансатлантический перелёт, читал «Капитана Блада». История, упомянутая монахом Джерри, неожиданно увлекла Максима, а лучшего способа развеяться сейчас всё равно не было. В самолёте он даже прочитал Ане небольшой отрывок: «Когда вы узнаете историю жизни Блада, не только минувшую, но и грядущую, вы поверите, – правда, не без труда, – что, если бы не превратность судьбы, которую ему предстояло очень скоро испытать, он мог бы долго ещё продолжать тихое существование в глухом уголке Сомерсетшира, полностью довольствуясь своим скромным положением захолустного врача. Так могло бы быть…»

На Аню отрывок впечатления не произвёл, а вот Максиму слова о превратности судьбы понравились. Ведь и он вполне мог бы довольствоваться скромным положением студента журфака – без зашифрованных посланий, тайников, угроз и неотступных намёков на дурацкую mysterium tremendum. Запутавшись, Максим сейчас не мог с точностью сказать, какую жизнь предпочтёт: в покое прежнего филистерского рая или в постоянных приключениях, о которых мечтал отец. «Ты не знаешь, о чём он мечтал на самом деле». – «И не хочу знать». – «Да и какой толк думать о выборе? Его за тебя сделали другие». – «Быть может, к счастью». – «Да… Иногда сделать выбор сложнее, чем следовать ему».

Никак не мог привыкнуть к диалогам с самим собой. В раздражении захлопнул крышку букридера. Не получалось сосредоточиться на чтении, да и Дима отвлекал рассказами о Лиме. К счастью, автобус вскоре остановился на кольце проспекта Хосе Пардо, и Максим поторопился первым выйти на тротуар.

От кольца до хостела, расположенного на улице Сесарео Чакальтана, добирались пешком. Едва сбросив вещи, вернулись на улицу – сидеть в номере, несмотря на городскую жару, никто не захотел. К тому же Диме требовалось размять отёкшую ногу. Длительный перелёт с пересадкой в Мадриде стал для него неприятным испытанием.

Поразмыслив, решили пойти наугад, без определённой цели. Музей археологии всё равно уже закрылся.

Вдоль дороги тянулась сплошная застройка из двух- и трёхэтажных кирпичных домов с почти плоскими черепичными крышами. Жилые здания, одинаково прямоугольные, были выстроены в одном стиле, что не мешало их владельцам раскрашивать стены в свой собственный цвет: к белоснежному дому единым фасадом примыкал бордовый, далее шли синий или зелёный – в результате создавалась аляповатая мозаика городской застройки. Такую разношёрстность усугубляли неказистые волдыри однокомнатных надстроек, редкие балкончики и двухметровые заборы с острыми пиками, ограждавшие наружные дворики каждого здания в отдельности. Сами дворики были то забетонированные и безжизненные, то полностью усаженные тёмной растительностью и редкими вкраплениями цветов.

Максим не мог избавиться от навязчивых мыслей. Боялся, что затея с музеем окажется бессмысленной. Даже не был уверен, что́ там искать, к кому обратиться. «Ты сделал всё, что мог, теперь доверься судьбе». – «Звучит фаталистично». – «И пусть». Максим продолжал терзать себя сомнениями, а потом Аня ненадолго взяла его за руку, и живое тепло её маленькой ладони принесло неожиданное облегчение.

– Как пальцы? – спросил Максим.

Аня с сомнением вытянула вперёд левую руку. Гипс сняли ещё в Индии, но кожа на двух прежде сломанных пальцах по-прежнему выглядела сморщенной, будто распаренной после ванны.

– Болит?

– Нет. – Аня осторожно разогнула мизинец и безымянный палец. Отчего-то старалась держать их прижатыми к ладони. – Всё в порядке. Уже не вспоминаю.

Чем дальше они уходили от района Мирафлорес с его ухоженными аллеями, тем чаще попадали в бедные, затихшие в преддверии сумерек кварталы. В пять часов резко ослабла жара, а к семи и вовсе установилась мягкая парная погода. Небо скоротечно меняло цвет: только что лежало розовое, почти сиреневое – не отдельными пятнами над горизонтом, а всё целиком, – а теперь укрылось лиловыми полосами. Прошло ещё несколько минут, прежде чем солнце утонуло в безбрежном Тихом океане, и небо мгновенно затянуло сгущённой и в то же время лёгкой синевой.

– Скоро уже полгода.

– Да. – Аня резко повернулась и встала перед Максимом. Он неловко уткнулся в неё. Они так и замерли, будто невольно прижатые друг к другу городской теснотой. – Мы в конце марта познакомились. Так что да, полгода.

– Точно…

Аня уловила растерянность в его голосе и поняла свою ошибку. Мельком взглянула на брата – тот задержался возле колониальной церквушки, сейчас осматривал орнамент на её деревянных воротах – и спросила:

– А ты о чём?

– Я… Ну, хотел сказать, что полгода назад мама повезла меня на аукционную выставку, – тихо признался Максим. – Тогда я впервые увидел «Особняк».

– Да… – Аня опустила взгляд. – Тогда ты и не подозревал, чем всё закончится.

– Ещё не закончилось.

– Теперь мы хотя бы знаем, как объяснить путаницу с датами Берга. И то хорошо.

Максим неуверенно кивнул. Из расшифрованных тетрадей отца стало ясно, что Александр Берг был далеко не единственным художником, продолжавшим творить уже после своей официальной смерти. Более того, «Особняк» он написал по чужим зарисовкам, которые Затрапезный зачем-то заказывал в Москве, а затем отправлял в Перу.

Аня теребила пуговицы блузки. Её губы разомкнулись, в них будто затаилось невысказанное. И Максим уже не вспоминал ни картину Берга, ни открытку Дельгадо. Изучал Анино лицо. Прежде не задумывался, можно ли назвать Аню красивой, а сейчас понял, что два месяца в Индии заострили её внешность, сделали более выраженной и потому притягательной.

Максим поцеловал Аню.

Их губы осторожно соприкасались, выпускали тихое дыхание, ненадолго замирали, а затем с опаской продолжали немой осязаемый разговор.

Максим с Аней так и стояли прижавшись друг к другу, не связанные объятиями, не поднимая рук. А потом Максим отстранился. Открыв глаза, заметил в Анином взгляде светлую поволоку удовольствия и почти сонное отрешение. И всё же отступил на шаг. Вспомнил Лизу – поцелуй в Клушино, последнюю встречу в Ауровиле, когда Лиза, уже открыв своё настоящее имя, помогла бежать от обезумевших Сальникова и Баникантхи. «Считай, это в моих интересах». Вспомнил и то, как Аня с Лизой сидели у него дома. Такие разные, совсем непохожие друг на друга.

Тем временем Анин взгляд прояснился. Она улыбнулась, заметив, что её брат, по-прежнему стоя возле церкви, поглядывает на них и насупленно постукивает тростью по бордюру.

– Пора назад, – заметил Максим. – Темнеет.

В хостел вернулись к десяти часам. Под конец у Димы так разболелась нога, что в Мирафлорес пришлось ехать на такси. Однако это не помешало Диме перед сном – Аня жила в отдельном номере – целый час докучать Максиму рассказами о буйствовавших тут полтысячелетия назад конкистадорах, а потом ещё минут десять говорить о планах изначально написать предельно откровенную книгу с указанием всех имён и только при редакции задуматься об отдельных купюрах.

– Если мы вернёмся домой живыми… – засыпая, протянул Максим.

– То что?

– …то тебя потом убьют из-за твоей книги.

– Вот и хорошо! – хохотнул Дима. – Представляешь, какая реклама! Весь тираж раскупят за несколько дней.

– Ну да. Воздвигнут тебе памятник и будут курить фимиам.

– Лучше так, чем от водки и от простуд.

– Это точно…

К восьми утра, как и было запланировано, добрались до Музея археологии на Пласа Боливар. Высокие окна жёлтого двухэтажного здания были неприветливо забраны чёрной решёткой, за которой к тому же темнели наглухо закрытые чёрные ставни, но парадный вход уже раскрыл свои двери, и по бетонным ступеням Максим поднялся прямиком во внутренний двор со стриженым газоном. Аня и Дима молча последовали за ним и вскоре увидели, что по обе стороны двора тянутся крытые галереи с шахматной плиткой – оттуда посетители попадали в отдельные комнаты экспозиций.

Максим свернул налево, к билетной стойке. Спросил там о Гаспаре Дельгадо. Аня перевела его вопрос на испанский. Кажется, заодно добавила что-то от себя. Администратор поначалу развёл руками, но потом согласился сходить в дирекцию, уточнить, работал ли когда-нибудь Дельгадо в музее и где мог сейчас находиться.

Дима в разговоре участия не принимал. Какое-то время разглядывал ближайшие витрины с экспонатами, а затем вдруг оживился и быстро зашагал по левому крылу галереи. Охранник с подозрением посмотрел ему вслед.

– Макс! – позвал Дима. – Смотри.

Максим, проигнорировав недовольство охранника, последовал за другом и вскоре увидел застеклённую громадину барельефа – того самого, что был изображён на открытке Дельгадо. Стела Раймонди. Жутковатое изображение коренастого человека со звериными клыками и когтями. В руках он держал толстые копья, больше напоминавшие тотемные столбы, а на его голове возвышалась многоуровневая шапка со змеями и похожими на лица узорами.

– Жуть какая-то, – подошла Аня.

– Если бы открытку отправил твой отец, – сказал Дима, – я бы не сомневался, что он неспроста выбрал именно этот барельеф. А так…

Максим, будто не уверенный в сходстве, достал открытку. Приложил её к стеклу витрины.

– Совпадает.

– «Ли́ца на стеле выглядят законченными вне зависимости от того, смотрите вы на них сверху вниз или наоборот, – прочитала Аня на табличке. – Высокая сложность художественного исполнения подчёркивает исключительный уровень развития цивилизации чавин, несмотря на то что они жили и развивались задолго до нашей эры».

– Чавин… – Максим не сводил взгляда с барельефа.

Отец упоминал этот народ в своих зашифрованных тетрадях. Шустов-старший писал, что узоры на теле Инти-Виракочи, главного символа Города Солнца, напомнили ему именно чавинские узоры. Значит, стелу, полтора столетия назад найденную и впервые изученную итало-перуанским географом Антонио Раймонди, Гаспар Дельгадо выбрал не случайно. Однако, если в её изображении на открытке и был какой-то скрытый смысл, он пока что ускользал от Максима.

– А ведь правда. – Аня скособочилась, стараясь взглянуть на барельеф снизу вверх. – Если так смотреть, то появляются другие лица. Такие же страшные, но другие.

Дима хотел последовать примеру сестры, но к ним из-за стеклянной будки сувенирного магазина вышел Лиус Васкес Санта Крус – руководитель библиографического фонда историко-археологических исследований. Именно так он представился. Субтильный мужчина с раздутым бурым лицом и грубоватыми индейскими чертами. Его взгляд выдавал любопытство, но лицо казалось насупленным. Из последовавшего разговора выяснилось, что Лиус знал Гаспара Дельгадо и даже встречался с ним незадолго до его смерти, однако сообщить каких-либо особых сведений о нём не мог.

О Шустове-старшем никогда не слышал.

О Затрапезном тоже.

Возможно, встреча так бы и закончилась – напрасная, бесплодная, но под конец Лиус заметил в руках Максима открытку и оживился.

– Можно? – спросил он по-английски и тихо добавил что-то по-испански.

– Что он сказал?

– Сказал, таких открыток давно не выпускают, – перевела Аня.

– «Приезжай, мой друг, всё готово», – прочитал перуанец. – Что же вы сразу не показали?

Дима с Максимом удивлённо переглянулись. Значит, их план сработал. Зацепка в самом деле оказалась зацепкой, к чему бы она в итоге ни привела.

Лиус увлёк их по галерее в дальнюю часть двора, где за белой невзрачной дверью обнаружился его кабинет – обставленный по-офисному однообразно, если не считать нескольких выставочных плакатов и расставленных по книжным полкам цветастых быков с нелепым чубом между рогами.

– Присаживайтесь.

К разочарованию Максима, перуанец не стал оспаривать гибель Дельгадо. На большинство вопросов вновь пожимал плечами, однако открытку не выпускал – то и дело переворачивал, словно не верил в её подлинность. Наконец достал из ящика в столе продолговатую, сантиметров пятнадцать в длину, картонную коробочку. Крест-накрест перемотанная скотчем. Никаких надписей или рисунков. В такие, надо полагать, в музейном сувенирном магазине упаковывали глиняные поделки.

– Вот. Я должен передать вам это, – произнёс Лиус.

По тому, с какой надеждой он посмотрел на Аню, Максим понял, что перуанец действительно знал не так уж много. Возможно, и сам надеялся услышать от неожиданных гостей что-нибудь интересное.

– И ещё. – Лиус ненадолго отвлёкся, чтобы найти нужную запись в блокноте. – Три года назад сюда приходил племянник Гаспара.

– Племянник?

– Да.

– И вы не отдали ему коробочку? – удивился Максим.

Аня переводила непринуждённо и быстро.

– У него не было открытки. – В голосе перуанца угадывалась улыбка. – Племянника Дельгадо зовут Артуро. Он оставил номер своего телефона. На случай, если что-то станет известно о гибели… или жизни Гаспара. Вот, возьмите, – Лиус вырвал из блокнота листок и передал его Ане.

– Открытка была условным знаком, да? – спросил Дима.

– Не переводи, – вмешался Максим. – Это и так ясно. Лучше спроси, кто оставил коробочку.

– Её оставила Исабель, жена Гаспара, – ответил перуанец. – В тринадцатом году.

– Через четыре года после смерти Дельгадо…

– И в тот самый год, когда Сергей Владимирович получил открытку, – добавил Дима.

Максим, качнув головой, попросил Аню не переводить их разговор. Потом спросил у Луиса:

– А открытка? Её отправил именно Гаспар?

– Этого я вам сказать не могу.

– Потому что не знаете или потому что не хотите?

– Как вам больше нравится, так и считайте. – И вновь при общей хмурости Лиуса весёлость в его голосе прозвучала неестественно, почти натужно.

Максим положил коробочку себе в сумку. Уловил разочарование в глазах перуанца. Тот, конечно, надеялся увидеть содержимое посылки. Напрасно. Коробочку Максим решил вскрыть уже в хостеле.

Глава третья. Два ключа

В Индии, когда они заполучили статуэтку Инти-Виракочи, когда осознали, что намеченный Шустовым-старшим путь увлекает их в далёкое Перу, Аня согласилась написать родителям подробное письмо о своих и Диминых приключениях. Позже брат поддержал её решение. Они тогда рассудили, что папа их подстрахует – в случае чего выложит все материалы в интернет. Письмо в итоге было написано и отправлено, вот только его содержание в конечном счёте оказалось иным.

Максим верно заметил, что Скоробогатов едва ли решится похитить Василия Игнатовича. Папа был видным человеком, и его исчезновение вызвало бы значительно больше вопросов, чем исчезновение Абрамцева из «Старого века» или Погосяна из Русского музея. Скоробогатову не было нужды так рисковать. С другой стороны, папа, узнав имена тех, кто преследовал его детей, захочет вмешаться. Это точно. И тут никакими доводами его не остановить. Ещё не зная, на что способен Скоробогатов, папа погорячится, а значит, погубит и себя, и маму. Так что от идеи написать правду Аня отказалась. Но и молча игнорировать звонки родителей виделось ей нестерпимо жестоким. На выручку пришёл Дима.

Брат предложил подкинуть родителям историю – достаточно правдоподобную и способную на время отвлечь их внимание. Первое время не удавалось придумать ничего путного, а потом Дима, развеселившись, заявил, что его очаровала сумасшедшая индуистка:

– С выбритой головой, с тоннелями в ушах…

– И с татуировкой колибри на лице? – не сдержался тогда Максим.

– Именно так!

– Как необычно. Совсем никого не напоминает. И что же дальше?

– А дальше я уехал за ней в один из ашрамов. Что-то вроде Города рассвета.

– Обители надежды?

– Да. Там я и застрял. Поклоняюсь цветам и провозглашаю, что «каждый должен уподобиться цветку: стать открытым, честным, равным, щедрым, приветливым».

– А я? – поморщилась Аня.

– А ты спасаешь непутёвого брата. Поехала вместе со мной. Теперь слушаешь, как я пою мантры, и ждёшь возможности вернуть меня в Москву.

– Ты, кажется, хотел придумать что-то правдоподобное.

– О, тут не беспокойся. Папа поверит в любую гадость про меня. Скажи, что я опять его подвёл, что угодил в очередную передрягу, и он не станет сомневаться.

Дима произнёс это с болезненной весёлостью. Будто наслаждался, представляя, как папа станет на него злиться. Ане слова брата не понравились.

– Папа сразу полетит в Индию.

– И хорошо, – кивнул Дима. – Пусть летит. Он там ничего не найдёт. Таких ашрамов сотни. Если не тысячи. Главное, что поиски уведут его подальше от всех Скоробогатовых с Затрапезными. А потом… когда всё закончится, мы скажем ему правду. И он поймёт. Оценит. Да, сейчас мы ему соврём, но это только чтобы защитить его и маму, ведь так? – Последние слова Дима произнёс с нескрываемой болью.

В письме Аня воспроизвела выдуманную братом историю, только добавила, что постарается поскорее вызволить его из секты, а сама тем временем будет изучать индийские узоры. «Неплохой материал для будущей курсовой». Попросила родителей не волноваться. «Так бывает… Нужно просто подождать». И предупредила, что ещё пару недель не сможет отвечать на звонки, – заранее извинилась, что вовремя не поздравит папу с днём рождения.

Прежде чем отправить письмо, Аня и Дима сняли со своих карточек все доступные деньги. Догадывались, что папа их заблокирует. Затем по настоянию Максима избавились от старых сим-карт, а в Перу купили новые.

Сейчас, сидя на втором этаже синего междугороднего автобуса «Крус-дель-сур», Аня с грустью вспомнила полученный от родителей ответ. Не стала показывать его Диме. Папа там наговорил много лишнего. Но в целом их задумка сработала. Папа поверил в нелепую историю про ашрам. Дима оказался прав.

За окном тянулась пыльная обочина Панамериканского шоссе. Среди серых холмов, больше похожих на мусорную свалку, открывались кирпичные скворечники трущобных поселений. Порой их сменяло яркое строение аквапарка или отдельное цветастое здание, но в остальном Аня уже час наблюдала лишь унылую ржавчину бараков. За Пуэнте Пьедра пригородные пейзажи ненадолго оживились, но и там дома стояли неоштукатуренные, лишённые крыш. Их ещё не успели толком достроить, а они уже частично обветшали и обрушились. И всё же в них жили люди – Аня видела вывешенное для просушки бельё.

Неодолимое чувство бесплодия. Выжженная земля под беспощадным солнцем. Никакой зелени. Лишь пылевая завеса и давно выцветшие рекламные плакаты инка-колы. Аня не ожидала, что Перу предстанет перед ней столь безжизненным.

Вчера, вернувшись в хостел, Максим вскрыл полученную в музее коробочку. В ней, заложенные поролоном, лежали два ключа на спиральном кольце: обычный крестообразный и ключ побольше, для сувальдного замка. Под ними нашлась плотная мелованная карточка с написанным от руки адресом одного из домов на улице Антонио Матея в городе Трухильо. Больше ничего. Ни письма, ни новых шифровок. Ни единой подсказки, как использовать переданные ключи. Впрочем, Максим не сомневался, что они откроют входную дверь дома в Трухильо, поэтому на рассвете повёл всех на вокзал и там купил билеты на ближайший автобус. Их ждал восьмичасовой переезд по иссушённому океаническому побережью.

– Думаешь, там будет Дельгадо? – спросила Аня, когда охранник на вокзале, предварительно обработав руки антисептиком, принялся изучать содержимое их сумок.

– Не знаю. – Максим качнул головой.

О вероятности встретить в Трухильо Шустова-старшего Аня и не заговаривала. Слишком уж часто Максим обманывался в ожиданиях: для начала в Ауровиле, затем в Далхуси, наконец в Хундере. Теперь, кажется, примирился с тем, что не сможет разом раскрыть все тайны отца, согласился безропотно подбирать разбросанные им крошки – одну за другой. Перестал мучить себя догадками и теориями. За последние две недели ни разу не упомянул дневник Затрапезного. Если верить Шустову-старшему, Затрапезный вёл его вплоть до того дня, когда окончательно пропал; Скоробогатов с самого начала охотился за дневником – не боялся ни крови, ни страданий других людей. А ведь первое время Максим часто гадал, что именно там написано и почему Лиза с такой настойчивостью просила его не открывать дневник, если тот вдруг попадёт к нему в руки.

– Мы должны его найти! – говорил Максим. – Любой ценой.

– Зачем? – удивлялась Аня.

– В нём наше спасение. Отдадим его Скоробогатову, и всё закончится.

О том, захочет ли Максим, несмотря на предостережения Лизы, заглянуть в дневник, Аня не спрашивала. Знала, что Максим ответит честно, и боялась, что ответ ей не понравится. Сейчас, размышляя об этом, безучастно смотрела на очередной запылённый городок.

Когда автобус остановился перед светофором, на пешеходный переход выбежали трое молодых перуанцев. Они были без рубашек, только в белоснежных шортах и кроссовках. Загоревшая кожа тренированных тел выдавала давнюю привычку ходить в таком виде. Аня поначалу не поняла, чего они добиваются: попрошайничают или что-то продают, – но в следующее мгновение все трое одновременно сделали сальто. Затем один из них забрался к остальным на плечи и, перевернувшись через голову, спрыгнул на выжженный асфальт. Уличные акробаты. Выступали в отведённые им светофором полторы минуты и ничего не ждали взамен. Каждый следующий номер получался всё более сложным, и Аня с Димой, оба сидевшие у прохода на третьем ряду, приподнимались над спинками сидений, чтобы лучше рассмотреть неожиданное представление. Максим, сидевший с Аней, возле окна, к акробатам интереса не проявил.

Едва загорелся зелёный свет, они разбежались. Автобус тронулся с места, и за шоссейной обочиной вновь потянулись ржавые оазисы жилых зданий. Их окружали неизменные разливы песка и камней, перемешанных с бытовым мусором и строительными отходами.

– Скорее плесень, – перегнувшись через подлокотник, прошептал Дима.

– Ты о чём? – не поняла Аня.

– Да так, вспомнил… Конрад Лоренц писал, что современные однотипные застройки вот таких бедных кварталов – ну, знаешь, налеплены один на другой, и все убогие, страшные, – так вот если сфотографировать такие кварталы с воздуха, то фотография напомнит гистологическую картину раковой опухоли. Согласись, в этом что-то есть.

– Ну не знаю, – Аня не видела снимков раковой опухоли и даже не хотела их себе представлять.

– Есть-есть, точно говорю. А гистологическая картина здоровой ткани, соответственно, больше похожа на землю, очищенную от бараков и захламлённых дворов. Весело, правда?

– Хочешь сказать, что…

– «Люди – болезнь, раковая опухоль планеты», – процитировал Дима. – Это из «Матрицы». Зои оценила бы.

– Охотно верю.

– Обожаю такие сравнения. Только мне кажется, – Дима всмотрелся в окно, будто проверяя собственную мысль, – что тут скорее плесень. Токсичная и стойкая… Как тут вообще жить? Ни рек, ни озёр. Пустыня. И это на берегу океана!

Ближе к границам парка Раймонди в самом деле началась пустыня светло-жёлтого песка. У дороги встречались полосы прохудившихся кирпичных заборов, непонятно зачем поставленных и что оберегавших. В отдалении от шоссе стояли совсем уж обветшавшие и отчасти превратившиеся в барханы дома́. И там тоже кто-то жил.

– Плесень, – шёпотом повторил Дима и откинулся на высокую спинку сиденья. Кажется, приготовился спать. Так и не успел восстановиться после долгого перелёта.

Аня насторожённо посмотрела на брата. Её пугало и одновременно радовало то, как переменилось его поведение. В поступках и словах Димы появилось больше уверенности. К тому же ещё в Индии, угодив в плен к Егорову, он каким-то чудом успел постричься, переодеться в новенькие джинсы и фланелевую рубашку с клеткой-тартан. Прикупил красивую трость и кожаную жилетку. Теперь каждый день пользовался туалетной водой. Правда, излишне усердствовал в стремлении сохранить новый образ – по такой жаре не снимал жилетку и вчера в Лиме весь взмок, прежде чем в город пришла вечерняя прохлада.

Тем временем справа за окном где-то в глубине пылевых облаков проглянули могучие абрисы тёмных гор – Кордильер, близость которых здесь, в пустыне, казалась почти невероятной, – а слева обозначилась зубчатая кромка обрыва. Из его глубин тянуло густым туманом, скрывавшим за собой просторы океана. Автобус то с усердием заползал на очередной холм, то лихо с него спускался. Дима и Максим спали. Аня и сама временами закрывала глаза, но любопытство не давало ей покоя, и всякий раз, очнувшись, она с интересом всматривалась в окна.

Когда внизу, под гористыми холмами, открылись зелёная долина и высвеченный солнцем прибой возле Плайя Чакраймар, Аня, не сдержавшись, растолкала Максима. Хотела, чтобы и он насладился видом цветущих полей, однако вскоре убедилась, что их благополучие обманчиво. Тонкий слой плодородия на глубинах бесплодной земли – зелёное полотно, настеленное поверх пустыни и прибитое к ней колышками неказистых, лишённых кровли домов.

За оазисом шоссе вновь повело через мертвенные дюны. Теперь дома встречались реже. Аня с грустью смотрела на билборды, покрытые лохмотьями обесцвеченной рекламы, на стены давно покинутых землянок. Утомлённая однообразием дороги, перестала сопротивляться сну. Остаток дороги провела в беспокойной дрёме. Максим разбудил её лишь на подъезде к Трухильо.

Пригород утопал в серости дымчатого кирпича и раскрошенного бетона. Даже в автобусе чувствовалось, что кварталы пропитаны кислым зловонием: запахи перепревшего мусора смешались с тяжёлыми ароматами зверинца, будто в каждом из полуразрушенных зданий одновременно ютились бедняки и домашний скот. Впрочем, к центру города улицы становились всё более опрятными.

Выбранная Аней гостиница располагалась в районе, который местные жители называли Чикаго. Небоскрёбов и гигантских бобов из нержавеющей стали тут, конечно, не было, но в местном Чикаго по меньшей мере ничто не напоминало о виденных на окраине трущобах: дома постройнели и посвежели, с тротуаров исчезли наносы мусора, а главное, полностью развеялся кислый запах свинарника.

Пока администратор гостиницы переписывал данные их паспортов, Дима с Аней прошлись по холлу. Осматривались, с радостью подставляли лица под прохладу стрекотавших тут потолочных вентиляторов. По стенам холла висели деревянные полки с выставленными на них керамическими репликами. «Мо́че», «Сика́н», «Чимо́р» – Аня читала названия царств северного побережья, каждое из которых было представлено десятком традиционных статуэток с нелепо гипертрофированными частями тел. Всё это отчасти напомнило комнату брата с неизменным полчищем ощетинившихся солдатиков и нерушимой крепостью «Лего».

По улицам Трухильо скользили первые порывы вечерней прохлады, хотелось отдохнуть. Однако Максим ещё в дверях снятого ими трёхместного номера заявил, что немедленно отправится по указанному на карточке адресу.

– Я поеду один. А вы пока… обустраивайтесь.

– Обустраивайтесь? – с насмешкой переспросил Дима, допивая инка-колу. – То есть доставайте сменную одежду и взбивайте подушки? Что тут ещё обустраивать?

– Я скоро вернусь.

Максим, ничего не объяснив, вышел в коридор.

– Как это понимать? – с раздражением бросил Дима.

– Там может быть его папа, Сергей Владимирович, – предположила Аня. – Вряд ли, конечно, но…

– Чушь. Нет там никакого Сергея Владимировича.

Дима ходил по комнате. Остался не у дел и злился из-за этого. На ходу поглаживал больное бедро, поглядывал на дверь, будто надеялся, что Максим одумается и вернётся. Наконец заявил, что сам позвонит племяннику Гаспара Дельгадо.

– Не делай этого, – насторожённо попросила Аня и на время отвлеклась от рюкзака, в котором искала зубную щётку.

– Что значит не делай? – Дима отбросил на кровать пустую бутылку инка-колы. – Макс обрадуется. Пока он там едет, узнаем что-нибудь про Дельгадо, чем плохо? Просто скажем… Как там его зовут?

– Артуро.

– Вот. Скажем Артуро, что получили его номер в музее. Что интересуемся судьбой его дяди.

– Скажем?

– Ну, ты скажешь.

– Макс говорил, что позвонит Артуро только в крайнем случае. Мы не знаем, кто он и чего хочет на самом деле.

– Вот и узнаем.

– Дим…

– Ты вообще на чьей стороне? – вспылил Дима.

– Господи, о чём ты?! Какие стороны?

– Ну да, конечно. Как будто я вас не видел.

– И что ты хочешь сказать?

– Ничего. И так всё понятно.

– Что?

– С того момента, как вы вдруг стали ходить под ручку и целоваться у всех на виду, они сразу и появились.

– Кто появился?

– Стороны, вот кто! Его и моя. Разве не очевидно?

Бессмысленный спор утомлял. Когда Дима набрал номер, оставленный племянником Дельгадо, Аня больше не пыталась возражать – согласилась с ним поговорить.

Хотя прошло три года с тех пор, как Артуро наведался в музей Лимы, звонку он не удивился. У племянника Дельгадо был приятный голос. Слушая, с каким теплом он говорит о своём дяде, Аня постепенно расслабилась. Впрочем, Артуро не сказал ничего ценного. Лишь под конец пригласил к себе в гости, обещал показать рабочий кабинет Дельгадо и кое-какие из его вещей. Аня согласилась записать адрес. Оказалось, что Артуро живёт в Трухильо, в нескольких кварталах от их гостиницы. Такое совпадение насторожило, и, закончив разговор, Аня вновь высказала Диме своё недовольство тем, что они пошли наперекор желанию Максима.

Дима не обратил на её слова внимания. Довольный, подмигнул сестре и, не снимая ботинки, завалился на кровать. Носил эту пару уже несколько месяцев. И в жару, и в холод. От них теперь шёл неприятный запах. Аня подумала, что нужно купить брату дезодорант для обуви.

Поездка Макса заняла чуть больше часа. Едва он появился в дверях номера, Дима тут же соскочил с кровати и принялся рассказывать о разговоре с племянником Дельгадо. Говорил возбуждённо, почти радостно и так выдал свой страх. Боялся осуждения.

Максим ничего не сказал в ответ. Лишь коротко кивнул и тут же направился к своей кровати.

– Нам ведь не обязательно к нему идти, – продолжал Дима, и это уже звучало как оправдание. – Главное, мы просто знаем, где его искать. Пусть и дальше живёт себе спокойно.

– Нет, – Максим качнул головой.

– Что?

– Завтра пойдём к нему.

– По адресу не было ничего интересного? – догадалась Аня.

Максим даже не посмотрел на неё. Всё-таки остался недоволен их звонком Артуро. Стоило предупредить Максима, написать ему эсэмэску.

– Ни один из ключей к двери не подходит. По меньшей мере сейчас.

– Это как? – не понял Дима.

– Дверь старая. А замок явно новый.

– Туда могли заехать новые жильцы… Дельгадо ведь отправил свою открытку пять лет назад.

– Да. А умер ещё раньше, – Максим завалился на кровать. – Внутри кто-то был. Я слышал женский голос.

– Ты постучался?

Максим ответил не сразу. Словно обдумывал правильность своих решений, прежде чем признался:

– Постучался.

– И?

– Открыла какая-то женщина. По-английски она не говорила и никакого Дельгадо знать не знала. Так что да, там уже, наверное, новые жильцы.

– А ключи? Их же два. Думаешь, оба были от двери?

– Не знаю. Замок там один.

– Что теперь? – тихо спросила Аня.

– Теперь отправимся к вашему новому другу. Посмотрим, что он скажет.

Глава четвёртая. Стена рубежей

Артуро вёл утомительную экскурсию по второму этажу своего дома. То и дело нарочито упоминал о личном знакомстве с Шустовым-старшим, всякий раз говорил о нём до того восторженно, что Максима подмывало ответить грубостью. Впрочем, Аня всё равно отказалась бы переводить его колкости.

Пройдя через весь зал, Артуро показывал коллекцию масок чанкайской культуры: «О нет, что вы, что вы. Конечно, это не подлинники. Но, поверьте, они выполнены с предельной точностью. Вот, посмотрите на эту маску. Оригинал находится в Лиме. Тут воспроизведён даже скол у правой глазницы». Артуро настойчиво рекомендовал Максиму сходить на местную Пласа-де-Армас и там непременно зайти в расположенную по соседству церковь Эль-Кармен, «прекрасный образчик колониальной культуры». Предложил сопроводить его туда и на месте рассказать историю церкви.

– Поверьте, она великолепна! – настаивал Артуро, поправляя полуободковые очки. – И дело не в фасадах. Там стоит алтарь, вырезанный в стиле чурригереско. В прекрасной сохранности.

– Там в самом деле может быть красиво, – робко заметила Аня.

Максим посмотрел на неё с укоризной. В надежде отделаться от навязчивого гостеприимства и в то же время отвечая вполне искренно, сказал:

– Не люблю храмы, крепости, дворцы.

– Почему?! – ужаснулся Артуро и щёлкнул своей серебристой «зиппо».

– Да, в них есть своя красота, не спорю. Все эти фрески, алтари и… колонны. Но мне сложно восхищаться тем, что было построено рабами. А в данном случае, – Максим указал на развешенные по стене маски, – построено рабами на руинах собственной культуры.

– Ну ты даёшь, – прошептал Дима.

Артуро чуть не захлебнулся в потоке вырвавшихся слов. Говорил долго и громко. Аня едва успевала переводить его рассуждения о колонизации Южной Америки. Максим особой заинтересованности не выказал, и как-то само собой получилось, что его место занял Дима; он только обрадовался возможности поговорить с человеком, хорошо знавшим историю Перу.

– Странно заявлять, что испанцы поработили индейцев! – настаивал Артуро. – Здесь, на территории Перу, до прихода конкистадоров проживали миллионы людей. Думаете, они были свободны? Нет! Они всегда оставались рабами собственной знати! Никто из тех, кого мы обобщённо называем инками, не мог самостоятельно выбрать ни род занятий, ни место жительства. Мужа или жену за них выбирало государство. Вы ещё ребёнок, едва научились ходить, а ваше будущее предрешено – будете вы ткать, плотничать, мастерить зернотёрки или добывать золото. И только попробуйте отказаться от того, что вам навязывают! Государство по всей строгости карало бродяг и бездельников. Вот так. А вы говорите, рабство. При испанцах ничего подобного не было.

Максим шаг за шагом отходил от разгорячившегося Артуро. Притворялся, что любуется тяжёлыми овальными кронами авокадо, росших за окном, – улица едва просматривалась через гущу их лавровых листьев, и дом стоял в приятном отъединении; ничто не мешало представить, что ты находишься, например, где-нибудь в уютном уголке Пиренейского полуострова. Затем Максим повернулся к Стене рубежей и поражений, которую с полчаса расхваливал Артуро. Сделал вид, что не успел по-настоящему насладиться её своеобразием.

Артуро на манёвры Максима не обращал внимания. С оживлением, отчасти подтверждавшим его слова о прежней работе преподавателем, отвечал на Димины вопросы:

– Нет. Никаких рынков, никаких денег. Да и торговли как таковой в Тауантинсуйю, в государстве инков, не существовало. Даже свободный обмен был запрещён. Всё необходимое индейцы получали с государственных складов. То есть за вас решали, как и чем вы будете питаться, какую одежду носить и в каком доме проведёте жизнь. Понимаете?

Аня не успевала перевести предыдущую фразу, когда Артуро в запальчивости начинал следующую, так что в зале почти одновременно звучали два голоса, изредка прерываемые голосом Димы.

Максим надеялся, что его отсутствия никто не заметит. Шаг за шагом продвигался к двери. Осматривал выкрашенную в бледно-зелёный цвет и хаотично завешенную деревянными полочками Стену рубежей. Артуро чуть ли не в первую очередь повёл гостей именно сюда. Начал рассказывать о ней ещё на лестнице:

– Знаю, обычно люди хвастают своими победами: дипломы, медали, почётные грамоты или фотографии с известными людьми, не так ли? Но победы – это всегда законченные истории. Стена побед – это кладбище, на котором вы отдаёте дань прошлому. Печальное зрелище. А моя Стена – собрание начал. Череда первых шагов. Когда я смотрю на неё или когда рассказываю о ней кому-то, чувствую себя по-настоящему живым.

На одной из полочек возвышался стеклянный колпак. Под ним на подставке лежала белая сигарета с едва различимой печатью «INKA» у фильтра и расположенным там же индейским профилем.

– Древняя! – сказал Артуро, когда они впервые подошли к Стене рубежей. – Найдена при раскопках. На самом деле нет, конечно. Шучу. Это моя тридцать седьмая последняя сигарета. Да, я много лет не мог бросить курить. Тщетно пробовал ровно тридцать шесть раз. И каждый раз с такой жалостью смотрел, как уголёк доходит до фильтра… Выбрасывал остальные сигареты, а на следующий день или через несколько дней покупал новую пачку. Ничто не помогало. А потом Серхио – да, Максим, ваш отец – сказал мне мудрую вещь. Вроде бы как это слова Ганди. Так вот, Шустов сказал, что «отказ от предмета желания без отказа от самого желания бесплоден, чего бы он ни стоил». И мне это помогло. Я понял, что последняя сигарета должна остаться вовсе не прикуренной. И всегда лежать на виду. Чтобы я помнил об истинной природе своего выбора.

На соседней полочке под таким же стеклянным колпаком лежал зуб. Как оказалось, не менее ценный экспонат Стены рубежей.

– О, это мой пятый верхний зуб, то есть второй премоляр. Его, как видите, вырвали, а зуб-то здоровый, ни пятнышка. Память о моей глупости. У меня на шестом, соседнем, зубе стояла пломба. Она со временем поизносилась, и через неё в корень попали бактерии. Нерв мне удалили, и я не почувствовал, как там растёт киста. То есть поначалу не почувствовал. А потом киста стала поддавливать и пятый, полностью здоровый зуб. Но к врачу я не пошёл. Всё откладывал. А когда решился, было поздно. Пришлось удалять и пятый, и шестой. Киста разрослась до гайморовой пазухи. Теперь я показываюсь дантисту каждые три месяца. Вот так.

Надо полагать, этот экспонат действительно изменил жизнь Артуро: зубы у него были ровные, белые, что он демонстрировал при любом удобном случае. С гордостью предложил всем осмотреть их вплоть до едва проглядывавших зубов мудрости – предельно широко раскрыл рот, чем, правда, напугал Диму. Только Аня согласилась заглянуть, даже похвалила прикус.

– Возраст – лучший учитель анатомии, – заявил довольный Артуро. – С годами не остаётся тела целиком, как это бывает в детстве, когда лишь изредка выделяется и тут же забывается ушибленная коленка или растянутое запястье. Теперь у меня нет зубов вообще, есть конкретный первый моляр-имплант, боковой резец с пломбой, центральный резец с трещинкой и так далее. Я уже знаю, где у меня почки и печень, где сердце. Тело превратилось в конструктор, в орудие. Я им пользуюсь, я поддерживаю его в отличной форме, однако оно перестало быть мною. И это удобно. Начинаешь более деловито к нему относиться и, например, спокойнее воспринимаешь его жидкости, которые раньше вызывали отвращение.

– Чудесно, – прошептал в ответ Максим.

На других полочках Стены лежали смятая десятиевровая купюра с надписями на полях, сломанная ручка, порванный блокнот, какой-то счёт с печатями и цифрами, подчёркнутыми красным маркером. И за каждым экспонатом стояла отдельная история. К счастью, Артуро ограничился рассказом лишь о тех, к которым проявила интерес Аня. Среди прочего она указала и на шестимиллиметровую песчинку, уютно выложенную на белоснежной ткани и похожую на крошку засохшей карамели. Песчинка оказалась конкрементом – камнем из почек Артуро, историю которого он не замедлил тут же рассказать.

Общение с племянником Дельгадо Максим полностью доверил Шмелёвым – сам в его присутствии предпочитал молчать. Вот только Артуро поначалу старался заговорить именно с Максимом и ещё в прихожей вслух подметил, как тот напоминает ему Шустова-старшего.

«А чего ты удивляешься? Ты в самом деле похож на отца». – «Я не удивляюсь. Просто злит, когда все вспоминают о нём с таким восторгом. Будто он святой мудрец, не меньше». – «Им знаком другой участок его поведенческого диапазона». – «Это точно. На моём участке отец бросил дедушку умирать и оставил семью в долгах. Вот и вся святость».

Артуро было лет сорок. Вполне европейская, но своеобразная внешность. Голова то ли неправильно посаженная, то ли просто маленькая, из-за чего глаза и ноздри казались непропорционально большими. Такими же непропорциональными были оттопыренные, отчасти свёрнутые, как это встречается у борцов, уши. Максим не доверял приветливости испанца. Допускал, что Артуро, подобно Сальникову, некогда близкому другу Шустова, последние годы лишь ждал возможности выслужиться перед Скоробогатовым. Если так, Максиму следовало немедленно увезти друзей подальше из Трухильо. «Не сходи с ума от страха». – «Это не страх. Это осмотрительность». – «Ну да, где-то я уже слышал такую отговорку». – «Не забывай, Скоробогатов семь лет назад купил в Лиме несколько компаний». – «Не забываю».

В любом случае, Максим пока не думал о побеге. Для начала требовалось узнать всё возможное об участи отца и Гаспара Дельгадо, а главное, выяснить, что раньше находилось по указанному на карточке адресу и как использовать полученные в музее ключи.

Пройдя Стену рубежей, Максим наконец приблизился к двери. Мельком оглянулся на Артуро и Шмелёвых. Они оказались к нему спиной. Артуро по-прежнему говорил о колонизации Перу, при этом все трое продолжали осматривать тёмные, почти плоские маски чанкай.

– Более того, – настаивал Артуро, хотя никто и не пытался ему перечить, – можно сказать, испанцы принесли инкам свободу. Не прошло и шести лет после того, как Писарро отплыл из Панамы завоёвывать Перу, а папа Павел Третий уже выпустил буллу «Sublimus Deus», запретившую рабство индейцев! Булла официально подтвердила принадлежность индейцев к человеческому роду, их способность приобщиться к истинной вере.

– Это… вполне великодушно, – заключил Дима. Пожалуй, чересчур серьёзно. В его голосе не было и намёка на иронию. Он даже записал название буллы в телефон. Конечно же решил упомянуть её в своей книге.

– Ещё бы! – согласился Артуро, когда Аня перевела ему Димины слова. – Индейцы в Перу всегда обладали теми же правами, что и мы, покорившие их испанцы. Исключительно так и никак иначе.

«Мы, покорившие их испанцы…» Максим окончательно убедился, что Артуро ему неприятен. Теперь, оказавшись на местной Пласа-де-Армас, не то что не согласится зайти полюбоваться злосчастным алтарём Эль-Кармен – даже на её расчудесные фасады смотреть не будет. Нарочно зажмурится и пройдёт мимо.

– Испанская корона всегда признавала индейцев такими же полноправными подданными в королевстве Перу, как и, скажем, кастильцев в Кастилии. Более того, корона сохранила все титулы и привилегии инкской знати. И ещё про так называемое рабство. «Новые законы» тысяча пятьсот сорок второго года чётко установили, что размер новой подати не должен быть ни на один мараведи больше, чем в доколониальный период. Как вам? О каком рабстве тут можно говорить?

Максим испугался, что Артуро обратится с этим вопросом к нему лично, и поторопился выскользнуть в коридор. Его побег отчасти прикрыли стоявшие в центре зала П-образный диван с высокой спинкой и два торшера с громоздкими абажурами.

Пройдя вдоль балюстрады с витыми балясинами, Максим заглянул в спальню Артуро. На первый взгляд ничего примечательного не обнаружил. Кровать, укрытая лёгким фланелевым покрывалом. Два платяных шкафа, плотные занавески на окнах. Всё это – в тёмно-фиолетовых тонах. Даже потолок был покрыт фиолетовыми панелями с вкраплениями золотистых лампочек. Максим осмотрел письменный стол. Наскоро выдвинул ящики – пролистал найденные бумаги. Напоследок заглянул под кровать, посмеиваясь над собой и с удивлением признавая, что страх быть застигнутым ему по-своему нравится.

Уже собрался выйти из спальни, когда заметил на прикроватной тумбочке разбухшую от записей тетрадь. Склонился над ней. Открыл первую страницу.

Числа.

Много чисел, бережно выписанных столбиками и не пояснённых ни одним словом.

Максим долго прислушивался к голосам из зала, прежде чем решился пролистать тетрадь целиком. Она была однообразно заполнена до середины. Максим не был уверен в значимости своей находки, однако решил на всякий случай сфотографировать на телефон все исписанные страницы. Это вполне мог быть какой-нибудь шифр. Только непонятно, зачем его держать на прикроватной тумбочке. Впрочем, если тут и зашифрованы слова, то добраться до них будет непросто, слишком уж странные получались комбинации:

13.06.76,4.

14.06.77,2.

15.06.76,2.

16.06.77,8.

17.06.78,1.

Проверив сделанные снимки, Максим поторопился выйти из спальни и свернул к лестнице на первый этаж. На каменных ступенях лежала ковровая дорожка. Идти можно было не таясь.

Спустившись, Максим мельком осмотрелся в прихожей. Заглянул на кухню, оттуда – во дворик, с трёх сторон обнесённый кирпичной стеной. Заметил на стеклянном столике пустую пепельницу. Кажется, Артуро в самом деле не боялся напоминать себе о побеждённых слабостях.

Ещё три комнаты: гостиная с книжными стеллажами и обеденным столом, пустая гостевая с наглухо заправленной кроватью, просторная гардеробная со множеством полок. Ничего исключительного. И ни единого намёка на то, чем сейчас занимался Артуро. Если верить его собственным словам, в Перу он уже три года возглавлял охранное агентство: «Крохотная фирма. Охраняем склады. Не скажу, что занятие очень уж увлекательное, но мне нравится вовремя оплачивать счета. А преподавать историю в Трухильо – дело не самое прибыльное».

Максим приблизился к последней двери. Она вела прямиком под лестничный марш. Там располагалось нечто вроде чулана. Не надеясь увидеть ничего интересного, Максим всё же дёрнул за ручку и с удивлением понял, что дверь заперта. Под ручкой красовалась замочная скважина. На весь дом – единственная запертая дверь. «Кто будет закрывать чулан на замок?» – «Да, странно…» – «Может, там и не чулан вовсе?» – «А что? Темница с пауками?» – «Очень смешно».

Максим прислонился к двери. Прислушался и вскоре уловил слабый свист. Нет, не свист. Гул. Едва различимый, прерывистый. Возможно, гудели трубы. Но ведь сейчас никто не принимал душ, обе ванные комнаты пустовали. Тогда что? Этого Максим не понимал. Прошло ещё несколько секунд, прежде чем он убедился, что звук поднимается откуда-то из глубины. Затихает. Потом возвращается с прежним напором. Максим вновь потянул ручку, надеясь, что замок закрыт не до конца и под нажимом позволит деревянной створке отвориться, и тут осознал, что голоса́ на втором этаже стихли.

Из зала сверху не доносилось ни единого слова.

Максим отругал себя за рассеянность. Затем поднял голову и обнаружил, что за ним наблюдают.

– Ищете туалет? – по-английски спросил Артуро. Навалившись на перила балюстрады, сдержанно улыбался.

– Да, – Максим ответил по возможности спокойно.

– Тут кладовая. Вы ошиблись дверью. Нет, конечно, можете воспользоваться ведром, но лучше воспользоваться унитазом, не так ли? – В голосе Артуро звучала дружеская ирония, однако взгляд выдавал неприятную насмешку.

Артуро сносно изъяснялся по-английски, хоть и не пытался смягчить дроблёный, припадающий на «р» и почти лишённый разнообразия в гласных акцент. Странно, что раньше он говорил исключительно по-испански.

С экскурсией по залу было покончено. Артуро позвал всех пить чай в гостиной на первом этаже и наконец согласился на более серьёзный разговор.

Ничуть не заинтересованный сладковатым блюдом из батата с говядиной, Максим сразу перешёл к делу. Спросил, когда и при каких обстоятельствах Артуро в последний раз видел своего дядю. Ответ разочаровал. Артуро заверил, что видел Гаспара ещё в Испании, а в последний год перед его смертью общался с ним исключительно по телефону и делал это непростительно редко, поэтому не представлял, чем тот занимался. О Шустове-старшем он сказал ещё меньше.

– Спроси про открытку, – предложил Дима.

– Пока рано, – отмахнулся Максим. – Ни слова об открытке.

Артуро выжидательно уставился на Аню, и ей пришлось на ходу выдумать что-то незначительное взамен действительно произнесённых слов.

– А вы? – Артуро чиркнул «зиппо». Не стал её гасить. Поставил зажигалку перед собой на скатерть. Заострённый огонёк почти не отклонялся, потом вдруг начинал прерывисто дрожать, изредка выбрасывая одиночные искры, и вновь успокаивался, сохраняя вокруг себя различимое жёлтое гало. – Что привело вас в Трухильо? Путь из России неблизкий.

Ответ Максим продумал ещё вчера, перед сном. Заявил, что ищет пропавшего отца. Надеялся на встречу с Дельгадо – знал, что они вместе работали над последним делом Шустова-старшего, и рассчитывал узнать что-то о его последних днях. Прозвучало убедительно. «Если хочешь обмануть, говори правду. Просто купируй её». – «Это точно».

– Но дядя умер девять лет назад, – заметил Артуро, не отводя взгляда от ровного огонька зажигалки.

– Этого я не знал. Да и, честно говоря, летел сюда почти наугад. Только слышал, что Гаспар сотрудничал с музеем в Лиме.

– Когда, говорите, пропал ваш отец?

– В десятом году.

– И вы только сейчас взялись его искать?

– Мне было одиннадцать.

– Понимаю…

Артуро защёлкнул зажигалку и обратился с вопросами к Ане. Должно быть, интересовался, почему они с Димой последовали за своим другом. Аня отвечала с готовностью, но разговор больше не переводила. Максим терпеливо ждал. Артуро с Аней смеялись, с задором обменивались непонятными восклицаниями. Племянник Дельгадо не терял ни единой возможности как можно шире улыбнуться. Утомительное веселье звонкой болтовни. Под конец даже Дима, отвлёкшись от батата с мясом, удивлённо посмотрел на сестру.

– О чём вы? – коротко спросил Максим.

– Об Испании, – Аня словно очнулась от приятного сна. – Прости, я соскучилась по Мадриду. Артуро жил там почти два года.

– Ясно, – по возможности беспечно кивнул Максим.

В последнее время он многое узнал об Ане. Она не боялась делиться с ним неприятными воспоминаниями о школе, о родителях. Рассказала ему, как Дима на самом деле сломал ногу. Призналась, что до сих пор видит в снах тот день, когда впервые пришла к брату в больницу и обнаружила его лежащим на вытяжке со спицами в колене и бедре. А вот про Испанию всегда говорила скупо. Училась там три года, однако не любила вспоминать то время. Максим порой вообще забывал, что Аня жила в Мадриде. Ну что же, Артуро ему об этом напомнил.

Какое-то время все молча пили чай с ломтиками карамболы – желтоватого фрукта в форме звезды, по вкусу отдалённо напоминавшего крыжовник. Затем Артуро сказал, что готов показать Максиму кабинет, в котором некогда работал Гаспар Дельгадо.

– У дяди тут, в Трухильо, осталась квартира в таунхаусе. Поверьте, не самое приятное местечко, но… Квартиру следовало давно продать, а я вот никак не решусь.

– И в ней сохранился кабинет Дельгадо? – уточнил Максим.

Артуро сразу понял вопрос, поэтому ответил на него ещё до того, как Аня успела озвучить перевод.

– Сохранился. Я ничего не трогал. Всё лежит на местах. Для меня там… что-то вроде музея. Иногда захожу в кабинет, чтобы вспомнить дядю. Он был хорошим человеком и… – Артуро, кажется, говорил искренне. Вздохнув, не стал продолжать начатую фразу. Вместо этого спросил: – Отвезти вас? Вдруг найдёте что-то связанное с Серхио, почему бы и нет.

– Хорошо, – кивнул Максим. – Это далеко?

– На машине минут пятнадцать. В Буэнос-Айресе.

Услышав название района, Максим насторожился.

– На улице Антонио Матея, – пояснил Артуро.

Антонио Матея… Максим только вчера впервые оказался в Трухильо, однако на этой улице уже побывал. Именно там стоял дом, к которому привёл адрес на мелованной карточке из Археологического музея Лимы. Именно там была дверь с новым замком, к которому не подошёл ни один из двух полученных от Лиуса Васкеса ключей. И Максим теперь ни на мгновение не сомневался, что речь идёт об одной и той же квартире. Значит, он был прав: когда-то в ней жил Дельгадо. Это многое объясняло. И смена замка больше не выглядела такой уж подозрительной. В конце концов, старый замок мог проржаветь или сломаться. Артуро хранил память о дяде, не хотел, чтобы кто-нибудь забрался в его до сих пор не тронутый кабинет. Хорошо, если так. Значит, оставался шанс найти там что-то стоящее.

– Хотите сейчас прокатиться? – спросил Артуро.

– Маньяна. – Максим качнул головой.

Это слово он запомнил ещё в Лиме.

– Завтра, – зачем-то перевела Аня.

– Хорошо. – Артуро развёл руками. – Тогда завтра утром.

Максим решил, что нельзя показывать чрезмерную заинтересованность и без промедления мчаться на Антонио Матея.

– Это же та самая улица? – по-русски спросил Дима. – Поехали сейчас! Зачем ждать?

– Потом обсудим, – сухо отозвался Максим. – Ань, скажи нашему испанцу, что нам пора.

О фотографиях, сделанных в спальне, Максим вспомнил, лишь когда они с Аней и Димой вернулись в гостиницу. Спустился в фойе. Попросил администратора распечатать снимки. Затем вернулся в номер и принялся раскладывать их на кровати.

07.08.79,1.

08.08.78,7.

09.08.78,2.

– Что это? – Аня провела пальцем по записям, явно смущённая их однотипностью.

Максим рассказал об исписанной тетради на прикроватной тумбочке Артуро. Заявил, что в числах наверняка зашифровано нечто важное. Успел предложить несколько вариантов дешифровки, а потом увидел, что Аня едва сдерживает смех.

– Кажется, я знаю, в чём тут секрет, – заговорщицки сказала она и рассмеялась в голос.

Максим и Дима растерянно переглянулись.

– Точнее так, – с трудом выговорила Аня, – я видела ключ от этой шифровки. И знаешь что? Тебе удалось проникнуть в самые сокровенные тайны Артуро. Поздравляю!

– О чём ты? – спросил Максим.

– Тебе понравилась Стена рубежей?

– Очень. Ань, говори.

– Не торопись. Дай мне насладиться превосходством! Не всё же вам взламывать шифры.

Дима схватил несколько распечатанных снимков. Не хотел уступать сестре и надеялся вслед за ней увидеть тут хоть какую-то закономерность.

– На одной из полок, – продолжала Аня, – под стеклянным колпаком лежала футболка.

– Какая ещё футболка? – не понял Максим.

– Белая. Белая футболка пятьдесят восьмого размера.

– И?

– Эх ты, шифровальщик. Артуро не всегда был таким стройным.

Стройным…

– И ему это не нравилось. Одышка, протёртые на ляжках джинсы и потливость…

– Ань! – Максим терял терпение.

– Сейчас он следит за весом. Взвешивается по утрам. Ты ещё не понял? Это, – Аня взяла одну из фотографий, – его вес. Вот. Пятнадцатого августа он весил семьдесят шесть килограммов семьсот граммов. На следующий день нагулял аж двести граммов. Потом сбросил триста. И так далее.

Максим, растерявшись, замер над снимками.

– А ты молодец, – с издёвкой сказал Дима. – Ловко пробрался в спальню. Я бы не смог. С таким компроматом он нам всё выложит.

– Очень смешно, – Максим отмахнулся от друга, но теперь и сам не смог сдержать улыбку. Только с грустью подумал, что придётся ещё несколько дней выслушивать насмешки Шмелёвых. Нет, дольше. Дима так просто этого не оставит.

Глава пятая. Старая квартира

Артуро предупредил, что улица Антонио Матея, да и все ближайшие улицы района – одни из самых бедных в Трухильо. Сказал, что приезжим уж точно не стоит показываться там в одиночку, и так посмотрел на Максима, будто знал о его позавчерашней вылазке.

– Могут ограбить. Могут убить. Всякое бывает, – добавил Артуро, когда они сели в его серебристый «шевроле».

Дима ждал, что увидит трущобы, подобные тем, что ему довелось встречать в Индии, однако его ожидания оправдались лишь частично. Улицы района Буэнос-Айрес действительно не отличались нарядностью. Ни богатых домов, ни цветастых вывесок, ни мало-мальски яркой рекламы. Тут почти не было магазинов, а в тех немногих, что встречались на пути, продавцы брали деньги и отдавали товары через узкий проём в задраенных решётками окнах. Решётки здесь висели повсюду, ими загораживали не только окна и двери, но даже крохотные вентиляционные отдушины. Асфальт на дороге лежал битый, со множеством старых заплат. В бетонных цоколях большинства зданий зияли пробоины, словно кто-то нарочно выдалбливал их прицельными ударами. Однако в целом район разительно отличался от подобных районов в Индии. Здесь почти не было мусора, а главное, почти не было людей. На первый взгляд улицы вообще могли показаться мёртвыми. Такое впечатление усугубляли наглухо закрытые ставни и тишина, едва разбавленная звуками проезжавших машин.

Когда Артуро свернул на проспект Виктора Ларко Эррера, по обе стороны ещё виднелись трёхэтажные здания. Кое-где попадались спутниковые тарелки. Но довольно скоро по правую сторону начались унылые одноэтажные коробки, у которых не было ни наддверных светильников, ни толком обозначенного крыльца. Как и старые дома в Лиме, они тянулись сплошной застройкой – от одного перекрёстка к другому, и каждый хозяин раскрашивал свои стены на свой вкус, вот только краска давно потемнела, растрескалась, и цвета, даже самые контрастные, слились в единое серое полотно. Ко всему прочему, улицу сейчас покрывал белёсый туман, а вместо неба над головой нависала чёрная паутина проводов. Не самый жизнерадостный пейзаж. Но Диме здесь по-своему нравилось. В таком месте уж точно никому нет дела до твоих слабостей. Здесь можно быть калекой.

– Ты не калека! – с напором сказала Аня, когда Дима поделился с ней своими мыслями. – Да, ты хромаешь. А у кого-то вообще нет ноги! А кто-то лежит прикованный к постели…

– И что? – не сдержался Дима. Поклялся себе, что в следующий раз будет молчать. – Мне-то что? Давай, расскажи ещё про голодающих детей Уганды. Обожаю такие сравнения. На их фоне я вообще счастливчик, да? Неужели непонятно, что мне от этого не легче? Я детей Уганды в глаза не видел. Да и если бы видел… У каждого своя мера для страданий. И неважно, большая она или маленькая. Важно, что по наполнению любая мера причиняет одинаковую боль. Да, Ань, одинаковую. И не пытайся доказать, что какой-нибудь паралитик несчастнее меня.

– Я и не пытаюсь, – Аня беспокойно теребила пуговицы батистовой блузки. – Просто хотела сказать, что ты не калека.

Дима заметил, как сидевшие впереди Артуро и Максим поглядывают на него в зеркало заднего вида. Им невдомёк, каково это – каждый день доказывать, что ты не обуза, что ничем не хуже других.

Остаток пути проехали молча. Дима постепенно успокоился. Подумал, что ему не следовало так горячиться. Он лишь подчеркнул собственную слабость.

– Как я и говорил, тут близко. – Артуро остановился возле бледно-синей одноэтажной коробки таунхауса. Именно в ней располагалась квартира Гаспара Дельгадо. – До океана минут пять пешком, – Артуро указал на ближайший перекрёсток. – Берег идёт параллельно этой улице.

Аня оживилась. Ей, конечно, захотелось прогуляться к океану – думала найти там какой-нибудь городской пляж, в существовании которого здесь, в Буэнос-Айресе, Дима сомневался, – но, взглянув на Максима, Аня не озвучила своих мыслей. Покорно ждала, пока Артуро найдёт в кармане ключ.

– Не боитесь оставлять квартиру без присмотра? – словно невзначай спросил Максим.

– Нет, – Артуро пожал плечами. – Красть в доме нечего. Ни техники, ни денег. И все это знают.

– Откуда?

– Я плачу соседке. Она тут раз в неделю убирается. Так что содержимое комнат ей известно. А значит, известно и всему кварталу.

Артуро повернул ключ в скважине. Послышался мягкий лязг смазанного механизма.

– Только один замок? – продолжал Максим.

– Да. И тот пришлось сменить. Мальчишки как-то залепили жвачкой.

– И замок всегда был один?

– Да. А зачем больше? Замки ведь от честных людей. Или, скажем так, от тех, кто хочет быть честным. Вора не остановить ни запорами, ни решётками.

– Это точно, – согласился Максим.

В ношеных зелёных штанах и выцветшей оранжевой рубашке он вполне мог сойти за местного жителя. Странный наряд, в котором Максим пришёл на вокзал в Канди сразу после того, как узнал о гибели монаха Джерри. Такой же странной выглядела старая кожаная сумка с медными пряжками и множеством оттопыренных кармашков – в ней когда-то Джерри хранил зашифрованные письма Шустова-старшего.

– Entren, – Артуро демонстративно пропустил Аню.

Входная дверь была до нелепого помпезной. Двухстворчатая, с ажурной резьбой на фрамуге и высокая, на всю высоту скромного фасада. Здесь везде стояли такие двери. Их будто выломали из старинного особняка и по необъяснимой прихоти вмонтировали в одноэтажные коробки Буэнос-Айреса, из-за чего те смотрелись ещё более убогими.

Дима вслед за Максимом шагнул за низенький порог, едва отделявший бетонную плиту тротуара от бетонного пола прихожей. Впереди открылся короткий коридор. Два дверных проёма выводили из него в две противоположные части квартиры, в каждой из которых располагалось по две смежные комнаты, а в конце коридора виднелась тёмная кухонька.

– О квартире я узнал уже после смерти Гаспара, – сказал Артуро, свернув в гостиную – первую комнату направо. Сегодня он вёл себя особенно вежливо. Правда, всю вежливость обращал в основном к Ане. Они подолгу говорили о чём-то своём, не удосуживаясь посвятить в свои разговоры Диму с Максимом.

В гостиной стояли продавленный посередине и лишённый подушек диван, взгромождённые одна на другую книжные полки и подставка, на которой, судя по следам на полировке, когда-то возвышался телевизор. Артуро не лукавил, красть тут нечего.

– Дядя не любил говорить о работе. Знаю, они тут с вашим отцом готовили экспедицию. Но вот что они рассчитывали найти?..

– Это вопрос? – Максим посмотрел на Аню.

– Скорее восклицание, – с сомнением рассудила она.

– Там, – Артуро указал на дверь, за которой пряталась смежная комната, – дядин кабинет. Чувствуйте себя свободно. Только, боюсь, всё важное отсюда давно вынесли.

– Кто? – удивился Максим.

– Паук, – тихо, но с ощутимой ненавистью произнёс Артуро. – Так его прозвали те, кто хоть раз попадался в сплетённую им сеть. – Теперь в голосе Артуро звучало больше трепета, чем ненависти.

– Кто это? – Максим выглянул на улицу через двойное зарешеченное окно, будто опасался увидеть там Паука.

– Человек Скоробогатова. Видите ли, Скоробогатову в Перу принадлежит несколько компаний. Не знаю, чем они занимаются. Так вот Паук следит, чтобы их интересы соблюдались любой ценой.

– И что этот Паук? – небрежно спросил Максим.

– Появился тут на следующий день после меня, – признался Артуро. – Со своими подручными. И они забрали дядины записи, какие-то карты, а главное, его компьютер. У меня даже не было времени за ним поработать.

Максим кивнул. Прошёл через гостиную. Толкнул незапертую дверь смежной комнаты и оказался в кабинете Дельгадо. Дима поторопился вслед за ним. Аня осталась с Артуро; они вновь любезничали на испанском, то и дело перемежая слова смехом.

– Нам ещё Пауков не хватало, – пробормотал Дима, осматриваясь в комнате. – Думаешь, он мог как-то узнать о нашем прилёте?

– Если бы знал, давно бы приехал поздороваться, – тихо ответил Максим. – У Скоробогатова все как один вежливые. Ещё не заметил?

– Что правда, то правда.

Шустов-старший хорошо выдрессировал их в последние полгода. Заходить вот так запросто в незнакомое помещение и выискивать в нём зацепки стало обычным делом.

– Сергей Владимирович наверняка оставил здесь что-то для тебя.

– Точнее, для мамы.

– Думаешь, Паук этого не нашёл?

– Он тут провёл один день. А Сальников и за семь лет не докопался до тайника в Ауровиле.

Прежде чем Дима успел что-либо ответить, в кабинет заглянула Аня. Сказала, что Артуро ненадолго отлучился – захотел встретиться с соседкой, приходившей сюда убираться. Едва Аня договорила последние слова, Максим и Дима, словно по команде, рванули вперёд. В комнате их заинтересовало многое. Следовало осмотреть письменный стол, лежавшие в углу чемоданы, книжный шкаф, но в первую очередь их внимание привлекла висевшая возле окна маска. Они уже видели две подобные маски, и всякий раз те помогали решить очередную загадку Шустова-старшего.

Здесь, как и в Клушино, как и в Ауровиле, висело рогатое изображение синего божества с тремя глазами и выпиравшей пастью. Ямараджа. Великий судья Яма, который с незапамятных времён правил миром мёртвых и самовластно определял будущие перерождения людей.

Максим первый добрался до маски. Бережно снял её с крючка. Осмотрел и крючок, и место, которое маска прикрывала. Углублений не обнаружил. Гладкая оштукатуренная стена. Максим на всякий случай ковырнул штукатурку ногтем. Ничего не добился. Затем занялся самим Ямараджей.

И вновь ничего примечательного. Деревянная маска, выполненная ещё более небрежно, чем её ауровильский близнец. Не покрашена. Просто покрыта лаком. Языки пламени вокруг бычьей морды едва намечены и больше похожи на гриву. Ручки-скиталы нет и в помине. Глазницы не прорезаны. В глазах такой смерти точно не увидишь жизнь Шустова.

– Пока пусто, – прошептал Максим и вручил маску Диме.

– Дай нож, – Дима прислонил трость к радиатору.

Максим достал из сумки нож, некогда принадлежавший Сальникову, – тот, которым пытали его жену и которым он в свою очередь собирался пытать Аню. Посмотрел, как Дима прикладывает нож к Ямарадже. Тщетно. Скрытых магнитов нет.

– В любом случае мы на верном пути, – ободряюще сказал Максим и перешёл к шкафу, взялся осматривать корешки книг. – Открытка привела к дому, где висит Ямараджа. Это точно не совпадение.

Дима не спорил. Отдал маску Ане, а сам взялся изучать письменный стол. Два пустых фанерных ящика под столешницей. Ни навершия, ни дверок – в такой при всём желании ничего не спрячешь.

– Пусто, – отчитался Дима и решил на всякий случай осмотреть стены кабинета.

Три из них были равномерно замазаны штукатуркой. Кое-где виделись вмятины и царапины, но их расположение и форма выдавали исключительно бытовое происхождение. Ещё одна стена – та, в которой располагался дверной проём, – была выложена голубенькими плитками без узора. Дима взялся простучать их, но вскоре убедился, что плитка лежит ровно и, судя по её потёртому виду, появилась тут задолго до смерти Дельгадо.

Осмотреть пол было сложнее. Его почти целиком скрывал старый, выгоревший на солнце ковёр. Ворс на нём пригладился и был едва заметен. Дима опустился на колени возле двери. Вдвоём с Аней они закатали ковёр. Увидели под ним серую гладь бетона. Никаких бороздок, колец или щелей, которые могли бы указать на скрытую крышку тайника. Напоследок сдвинули письменный стол – загнули ковёр и с этой стороны.

– Пусто, – вновь отчитался Дима.

– А у меня кое-что есть, – пробормотал Максим. – Вот.

Отвернувшись от книжного шкафа, он протянул им открытку. Дима не сразу понял, чем та приглянулась Максиму. Довольно скучный снимок полуразрушенной башни, больше похожей на гигантскую шахматную ладью. В левом верхнем углу – герб Перу с викуньей и название Художественной галереи Министерства культуры в Пуно. Дима уже читал об этом городе, расположенном на берегу высокогорного озера Титикака.

– Что… – Аня не успела задать вопрос. Дима перевернул открытку, и они увидели сделанную там надпись.

Ни марок, ни печатей. Открытка никогда не проходила через почтовые окошки. Разве что в конверте. И всего шесть слов по-испански. Помощь сестры тут не понадобилась, Дима перевёл сам:

– «Приезжай, мой друг, всё готово. Гаспар».

Надпись полностью совпадала с надписью на открытке со стелой Раймонди. Её сделали тем же почерком и теми же чернилами.

– Что это значит? – Аня растерянно посмотрела на Максима.

– Не знаю.

– Думаешь, новый указатель?

– Только не в Пуно… – взмолился Дима.

– Почему? – Аня с удивлением посмотрела на брата.

– Потому что это Титикака! Город на высоте почти четырёх тысяч метров. Мне и Леха с его тремя с половиной хватило.

– Не думаю, что придётся туда ехать, – Макс достал из сумки первую открытку. – Скорее всего, надписи сделаны в одно время.

– И что? – Дима, сравнив одну с другой, убедился в их идентичности.

– Значит, Пуно был запасным вариантом. Гаспар подготовил…

– Или кто-то от его имени, – вставил Дима.

– …подготовил две открытки и чего-то ждал. А когда пришло время, отправил одну из них отцу.

– Оставил ключи в Музее археологии Лимы, а мог оставить где-то… возле этой башни? – Аня указала на вторую открытку.

– Думаю, что так, – кивнул Максим.

– Звучит логично, – согласился Дима. – Лима была более простым, доступным вариантом. Если бы Гаспар почувствовал за собой слежку или что-нибудь вроде того, выбрал бы второй вариант – высокогорный Пуно. Наверное, знал, что его ищет Паук.

– Да, скорее всего, – Максим вернулся к шкафу и продолжил разбирать книги. – Когда Скоробогатов купил свою первую компанию в Лиме?

– В одиннадцатом. А открытка отправлена в тринадцатом. Всё сходится. И… что теперь?

– Ищем дальше.

Дима, нахмурившись, оглядел кабинет. Хотел первым найти скрытое здесь послание. Он часто опережал Максима. Сам, без подсказок, решил загадку глобуса со светодиодами. Сам отыскал углубление за маской в Ауровиле. Сам понял, как расшифровать тетради Шустова-старшего. А Максим вёл себя так, будто вполне мог справиться в одиночку. Ни разу не признал, что без Ани с Димой до сих пор копался бы в своём Клушино и знать бы не знал ни про Затрапезного, ни про загадочный дневник и Город Солнца с его то умиравшими, то возрождавшимися мастерами.

– Пусто. – Максим вернул на место последнюю пролистанную книгу. – Ни брошюр, ни чисел на корешках, ничего.

Дима, очнувшись от размышлений, сунул обе открытки в карман и поторопился к лежавшим в углу чемоданам. В спешке даже забыл о больной ноге. Аня тем временем стояла без дела. Ей общее оживление не передалось.

– А вместо крови прольётся вода, – промолвил Максим. – Может, подсказка здесь сработает?

– Ну, ничего похожего на кровь или воду я пока не вижу. – Дима встал на колени перед лежавшими один на другом чемоданами. На первый взгляд они казались кожаными. На поверку оказались фибровыми. Им было лет по пятьдесят, не меньше. Не хватало только путевых наклеек из гостиниц. Плотные, потёртые за долгие годы бока. Несколько царапин. Намотанные на ручку цветные нити – должно быть, по ним Гаспар отличал свой багаж в аэропорту на выдаче. Хотя кто сейчас ездит с фибровыми чемоданами? Такой не перепутаешь с современными, пластиковыми.

– Пусто, – с сожалением отчитался Дима.

В чемоданах ничего не было. Ни записок, ни открыток. На ощупь стенки не выдавали уплотнений или полостей.

Осмотр комнаты не принёс результата, и Дима, поднявшись на ноги, разочарованно сел на краешек стола.

– Пока у нас две зацепки, – подытожил Максим. – Маска Ямараджи. И ключи. Один из них, я уверен, открывал входную дверь. Если верить Артуро, двух замков тут никогда не было. Значит, второй ключ должен открыть что-то внутри. Замочных скважин никто не заметил? Не заметил. Ясно.

– Может, второй ключ – от чемоданов? – предположила Аня.

– Замки там есть, – согласился Дима. – Но маленькие. А ключ большой. Да и чемоданы не заперты.

Максим всё же проверил.

– Если тут что-то было, Паук это давно забрал, – с сожалением заключил он.

– Не стал бы Сергей Владимирович вот так на виду прятать самое ценное. Слишком просто для твоего папы.

– Открытку послал Дельгадо, – возразила Аня. – Значит, он и прятал.

– Нет. Прятал уже Сергей Владимирович. Просто воспользовался кабинетом и открыткой Дельгадо.

– Ладно, – отмахнулся Максим, – обсудить можно и в гостинице. Лучше пройдусь по другим комнатам. Может, там найду замочную скважину.

Аня отправилась в прихожую, чтобы заранее предупредить Максима о возвращении Артуро, а Дима остался в кабинете, уверенный, что все тайны скрыты именно здесь. Где маска, там и разгадка. Надо только хорошо искать.

Дима отошёл от стола. Решил ещё раз спокойно оглядеться. Книжный шкаф изучен. Чемоданы изучены. На письменном столе ничего не найдено. Никаких приклеенных африканских ножей или скрытых рычажков. Что ещё?

В кабинете стояли три масляных радиатора на колёсиках. Защитный алюминиевый кожух, пластиковая панель с ручкой и регулятором температуры. Ничего особенного. Хотя было довольно странно держать тут столько обогревателей. Зачем? Едва ли в Трухильо знали о настоящих морозах. И кабинет не такой уж большой, метров пятнадцать. Да, о центральном отоплении говорить не приходилось, но одного радиатора вполне хватило бы. Дима осмотрел все три. Пусто. Ни записки, ни надписи.

– Три обогревателя, – медленно произнёс он вслух. – И кондиционер.

Над шкафом в самом деле виднелась металлическая решётка вмонтированного в стену кондиционера. Пульт от него лежал на одной из книжных полок. И что тогда? Гаспар Дельгадо включал три обогревателя и одновременно с ними кондиционер, чтобы не перегреться? Ну да, конечно.

Судя по кнопкам на пульте, кондиционер работал одновременно на охлаждение и на обогрев. Значит, тут можно было устроить настоящую баню. Четыре обогревателя на маленькую комнату! Зачем? Этого Дима понять не мог. Наконец решил, что радиаторы предназначались для всей квартиры, а сюда были поставлены временно.

Озадаченный, Дима в очередной раз выдвинул подстольные ящики. Тщетно пошарил за ними рукой. Вновь заглянул в пустые чемоданы. Максим поступил правильно, взявшись за остальные комнаты. Быть может, уже приблизился к разгадке и молчит – хочет добраться до неё один. Вздохнув, Дима принялся осматривать ковёр и тут обнаружил странность.

Ковёр выцвел. Чем ближе подходишь к окну, тем более светлым оказывается ворс. Но в углу, где сейчас лежали чемоданы, выделялся тёмный участок. Чёткие границы выцветшего ворса. Более того, сдвинув чемоданы, Дима заметил под ними четыре вмятины, какие могли остаться, например, от ножек комода. Значит, в углу что-то стояло. И стояло давно. Возможно, с того дня, как тут постелили ковёр. А теперь это унесли. Кто? Сам Дельгадо? Паук? Или Артуро, уверявший, что сохранил кабинет в неприкосновенности, а на самом деле…

Из-за стены раздался крик.

Высокий, истеричный.

Кричала женщина. Точнее, выла. Надрывно. Захлёбываясь собственным голосом, в котором одновременно угадывались страх и ликование. Дима в ужасе присел на чемоданы. Едва не свалился с них на пол. На мгновение подумал, что кричит Аня. Ошпаренный ледяным страхом, приоткрыл рот, слепо потянул руку в поисках трости. Забыл, что оставил её возле радиатора.

Вой оборвался.

Следом послышалась бесконечная дробь причитаний.

Да, это была женщина. Нет, не Аня. И всё происходило совсем рядом. В одной из соседних комнат.

Теперь послышался голос сестры. Она что-то говорила по-испански.

Голос Максима. Настойчивый, уверенный.

Дима, упираясь руками в стену, поднялся с чемоданов, подхватил трость и заторопился в смежную комнату, оттуда – в коридор. На ходу достал из кармана открытки. Испугался, что они помнутся. Глупый, неуместный страх. Никак не мог сообразить, куда их сунуть. Так и оставил в руках. Проскочив через коридор, оказался в другой части квартиры. Увидел Максима и Аню. Они стояли в дверях дальней комнаты. Женщину, продолжавшую причитать, Дима не видел.

– Что происходит? – спросил он.

Ему никто не ответил. Только сестра мельком бросила на него обеспокоенный взгляд.

Дима, прихрамывая, прошёл через комнату. Здесь была спальня с кроватью, над которой возвышался парус тканого балдахина на массивных стойках, таких же нелепо помпезных на фоне общей нищеты, как и входная дверь с резной фрамугой.

– Что она говорит? – спросил Аню Максим.

– Не знаю, Макс, сложно понять. Она… говорит очень странно. Если я правильно понимаю… Постой, – Аня помедлила, прислушиваясь к словам женщины. – Вроде бы спрашивает, откуда ты пришёл и чего хочешь. Даже не так, она спрашивает, как ты сюда пришёл. Говорит про какие-то тени, не знаю, о чём она…

Дима встал за спиной сестры и увидел, что в кресле с высокой, обитой жаккардом спинкой сидит старуха. Выглядела она неприятно. Белая, будто бумажная кожа. Желтоватые всклокоченные волосы. Выпирающие скулы иссушенного лица. В уголках губ при каждом слове растягивались мутные перепонки слюны. Длинные пальцы с жёлтыми крючковатыми ногтями судорожно скребли по деревянным подлокотникам. На подлокотниках виднелись глубокие и частые бороздки. Значит, старуха не первый день так развлекалась. Но больше всего в ней настораживал взгляд мутных выпученных глаз. Она смотрела прямиком на Максима. Обращалась исключительно к нему.

Встать с кресла старуха не пробовала. Только наклоняла голову и начинала с ещё большим напором скрести подлокотники. Полы халата разошлись, и Дима увидел бугристые, обвитые выпиравшими венами, а главное, неестественно тонкие, будто лишённые мышц ноги.

– Скажи, что мы не причиним ей вреда, – попросил Максим, а сам прошёл чуть глубже в комнату и теперь осматривал стены торопливым взглядом.

– Я пробовала. Она меня не слушает.

– Спроси, как её зовут.

– Спрашивала… Вот! Опять говорит про какие-то тени. «Не хочу назад. Не дайте им меня забрать». Макс…

– Да?

– Думаю, она не в себе.

– Это и так понятно.

– Я имею в виду, она просто бредит.

Дима, осмелев, прошёл в комнату вслед за Максимом и первым делом заметил развешенные по стенам карты. Их тут было не меньше двадцати. И все заклеены разноцветными стикерами, исполосованы стрелочками, дополнены фотографиями и листками записей.

– Ого, – прошептал Дима.

На письменном столе лежал ворох бумаг. Отдельно, возле настольной лампы, стояла коробка из-под фотоаппарата. Из неё торчали корешки книг. К пробковой доске, метра два в ширину и полтора в высоту, были приколоты распечатанные и составленные от руки таблицы, списки, схемы и вырванные из книг листки. Едва ли всё это принадлежало Дельгадо. Люди Скоробогатова уж точно не прошли бы мимо таких материалов, к чему бы они ни относились.

Старуха тем временем притихла. Бормотала совсем неразличимо. Едва шевелила пальцами. И по-прежнему смотрела на Максима. В её глазах сейчас блестело благоговение.

– Что ещё сказать? – спросила Аня.

– Скажи про чувства супруги, любовницы, матери и потребуй назвать мне три карты, – ответил Максим.

– Не смешно, Макс.

– Тогда ничего не говори.

Дима поначалу зачарованно смотрел на пробковую доску, а потом заметил, что в углу, за столом, стоит бежевая тумба. Да нет, не тумба.

– Сейф…

На коротких ножках, полметра в высоту, покрытый зеленовато-бежевой краской, из-под которой на закруглённых стёртых углах проглядывала чёрная сталь. Самый настоящий сейф с замочной скважиной без заслонки, с внутренними петлями и чёрной биркой «Юнион». Старый, года этак восьмидесятого. «Красть в доме нечего. Ни техники, ни денег». Да один только внешний вид этого «Юниона» должен привлечь внимание всего Буэнос-Айреса, а заодно и всех ближайших районов!

– Ясно, для чего второй ключ, – прошептал Максим.

– Раньше сейф стоял в комнате. На ковре… там сохранились вмятины – кажется, Артуро пытался спрятать их под чемоданами.

– Чемоданами? Получается, недалеко от Ямараджи?

– Получается, что так.

– Вот тебе и ответ.

– Странно, – Дима в сомнении насупился. – Слишком уж…

– …просто? – Максим шагнул к письменному столу, и старуха, проснувшись от забвения, принялась с удвоенной одержимостью скрести подлокотники.

– Да. И почему до сейфа не добрался… как там его… Паук! Почему он прошёл мимо? Сейф, конечно, штука надёжная, но всегда стоит на виду. Я понимаю, если бы Сергей Владимирович как-то спрятал его под полом или…

– Сейчас узнаем.

Сзади, у двери, щёлкнула зажигалка. Дима чуть не выронил трость от испуга.

– No deberían haber entrado aquí. – За Аниной спиной показался Артуро.

Совсем о нём забыли… Даже странно, что его не было так долго. Артуро вроде бы хотел только зайти к соседке, убиравшейся в квартире и, надо полагать, заодно ухаживавшей за старухой, не могла же она жить тут одна. Между тем старуха, захлёбываясь словами и не сводя с Максима обезумевших глаз, опять тараторила что-то нечленораздельное. Дима отметил, с каким удивлением на неё взглянул Артуро.

Общее молчание затягивалось. Могло показаться, что все стеснялись перебить старуху и вдруг вознамерились выслушать её до конца – дождаться, пока новый приступ закончится. Первым очнулся Максим. Кивком головы показал Диме, что нужно перейти в спальню.

Артуро ненадолго остался со старухой. Та не унималась. Правда, говорила уже спокойнее. Под конец заглохла и только повторяла одно и то же – вполне различимое «Ке кьерес?», что бы это ни значило.

Оказавшись в спальне, Максим уселся на подоконник. Уставился на стойки балдахина и задумчиво сжимал в кулаке ключ, которым так и не успел воспользоваться. Дима с Аней смущённо посматривали в открытую дверь смежной комнаты – следили, как Артуро успокаивает женщину, гладит её напряжённые руки, что-то ей шепчет.

– Вам не следовало туда заходить. – Артуро медленно, стараясь не шуметь, затворил за собой дверь. Жестом попросил всех перейти через коридор в гостиную и уже там продолжить разговор. Поначалу, вернувшись в квартиру, Артуро был явно раздосадован, а теперь выглядел скорее растерянным. Неспешно покачивал на пальцах закрытую зажигалку, говорил сухо, но без злости. Его прежняя улыбчивость пропала.

– Вы сами разрешили осмотреться, – сказал Максим.

Аня, помедлив, всё же перевела его слова. Возможно, смягчила их извинениями.

– Речь шла о кабинете моего дяди.

– Кто эта женщина? – Максим по-прежнему сжимал ключ в кулаке. Со стороны могло показаться, что он готовится к драке.

– Исабель. Моя тётя. Наверное, стоило вас предупредить, но я подумал, что вы вряд ли заинтересуетесь её компанией.

– Тётя? – Максим и Дима переглянулись.

– Она приехала сюда с Гаспаром, а после его смерти исчезла. Два года назад я нашёл её в одной из клиник. Исабель впала в беспамятство. Доктора не могут точно сказать, чем она больна. Тётя никого не узнаёт. – Усмехнувшись, Артуро добавил с горечью во взгляде: – Почти никого.

– То есть Исабель вдова Гаспара? – уточнил Максим.

– Так и есть.

– Странно. Я думал, ваш дядя и мой отец примерно одного возраста.

– Не совсем. Но не думайте, что Гаспар был значительно старше. Нет, только на восемь лет.

Следующие слова Артуро Аня перевела не сразу – для начала переспросила; убедившись, что всё услышала верно, сказала:

– Тёте Исабель этим летом исполнилось пятьдесят один.

– Пятьдесят один?! – удивился Дима.

– Это всё болезнь, – пояснил Артуро. Усталым движением снял очки и, разминая переносицу, продолжил: – Поэтому никто и не мог установить её личность. Она изменилась до неузнаваемости.

– А вы уверены, что это действительно ваша тётя? – спросил Максим.

– Да. Раньше мы были близки. Можно сказать, Исабель любила меня, как сына… Поверьте, мы посетили немало врачей. Некоторые из них говорят о генетическом заболевании. Возможно, тётя Иса прожила бы до глубокой старости и никогда бы о нём не заподозрила, но смерть дяди Гаспара спровоцировала, скажем так, обострение. Как результат – преждевременное старение и деменция. Исабель ещё отчасти следит за собой. У неё по-прежнему срабатывают гигиенические привычки. Но в остальном ей нужно помогать, да. Сиделка приходит три раза в день.

– Почему вы не увезли её в Испанию? – поинтересовался Максим, расхаживая возле окна.

– Тётя провела в этом доме немало лет. Хорошо его помнит и может даже в темноте, ночью, добраться до нужного места.

– Это до какого? – рассеянно спросил Максим.

Аня не стала переводить. Вздохнув, сама пояснила:

– Я думаю, речь о туалете, Макс. Может, не будем больше его допрашивать?

– Ты права, прости.

– Ну как? – Артуро вновь улыбался, показывая безупречную посадку белых зубов. О недавнем раздражении теперь ничто не напоминало. – Нашли что-нибудь интересное?

Дима заметил, что Артуро смотрит на его правую руку, и с ужасом осознал, что до сих пор держит в ней обе открытки. Успел помять их ещё больше. Растерявшись, не знал, как поступить. Бросил отчаянный взгляд на Максима, но было поздно. Артуро выхватил открытки. И с такой одержимостью уставился на ту, где была изображена стела Раймонди, что Диме стало не по себе.

– Curioso, – прошептал Артуро. – Я видел только открытку из Пуно. А эта… Она тоже лежала в кабинете?

– Нет, – пробурчал Дима. – Эту мы нашли в доме Сергея Владимировича.

– Очень интересно. «Приезжай, мой друг, всё готово». А главное… две тысячи тринадцатый год. И почерк дяди. Почему вы раньше не упоминали о стеле Раймонди?

– Подумали, что открытка вас вряд ли заинтересует, – отозвался Максим. – Оставьте её себе. В конце концов, она принадлежала Гаспару.

Дальнейший разговор не прояснил ни странное поведение Артуро, ни причины, по которым он разрешил гостям так свободно осмотреться в кабинете своего дяди. Через час они уже вернулись в центр. Артуро предложил подвезти их до расхваленной им церкви Эль-Кармен, однако Максим отказался. Артуро с ними простился и на прощание позвал непременно приходить к нему в гости в любое удобное время.

Максим не стал упрекать Диму в промахе с открыткой, а когда они зашли в кафе перекусить, сказал ему готовить отмычки:

– При первой возможности вернёмся в квартиру Дельгадо. Теперь без экскурсовода.

– Зачем? – Аня ещё не знала о сейфе.

– Увидишь.

Глава шестая. Маскарад

– Я понял, что последние годы всегда жил наперёд. Никогда по-настоящему не жил здесь и сейчас. Знаешь, что у нас обсуждали на первом родительском собрании в одиннадцатом классе?

– Болит? – Аня размазывала крем по обгоревшей шее Максима. Солнце в Перу оказалось ядовитым, мгновенно оставляло на коже отпечатки своего жара. – Они обсуждали, где пройдёт выпускной. Безумие. За год до выпускного собирали деньги и спорили, отправить всех в Москву или обойтись зеленоградским рестораном. И класса с девятого вся жизнь была такой. Я смотрел только вперёд. Думал, куда поступить. А когда поступил, стал думать, куда пойти работать. Семестр начался, а все мысли – о сессии. Ещё живу в Клушино, а уже подсчитываю, во сколько обойдётся снимать квартиру в Зеленограде.

– Неплохо так обгорел. Ещё дня три-четыре будет болеть.

Аня попросила Максима снять футболку. Не хотела её испачкать. Сев позади него на кровать, выдавила себе в ладонь побольше крема и теперь смелее покрывала им обгоревшую кожу.

– А теперь всё изменилось, – продолжал Максим. – И это… как-то непривычно. Вся эта история заставила меня жить сегодняшним днём. Я уже не думаю, чем она закончится. Не думаю, где мы окажемся на следующей неделе. Есть конкретное препятствие, и я должен его преодолеть. Конкретная загадка, и её нужно решить. Никаких выпускных через год или арендованных квартир через три года. Словно раньше я был каким-то размазанным пятном, а сейчас собрался в тугой комок и поверил, что на самом деле существую. Странно, да?

– Повернись.

Максим послушно повернулся, и они с Аней оказались лицом к лицу. Помедлив, Аня принялась мазать щёки Максима.

– И я, наверное, впервые задумался о своих… корнях, что ли, не знаю, как лучше сказать. Я ведь хорошо знаю историю семьи. Дедушка многое рассказывал. Как в войну погибла его мать, моя прабабушка. Как в революцию погиб его дедушка, мой прапрадед. И как на берегу Норского в тринадцатом году моя четыре раза «пра» бабушка встречала императорский пароход с оркестром. Все эти истории, бытовые детали – ну, знаешь, вроде ложки с отжатым пакетиком чая, которую Корноухов оставлял возле раковины, или запаха сырников, которые мама жарила по утрам, – так вот, вместе они привязывали меня к моей жизни. Не скажу, что я был против, просто… А теперь это пропало, забылось. Какое-то странное чувство лёгкости. Всё происходит быстрее, ярче. Лишнее как-то само отпало, и мне кажется, что ещё чуть-чуть – и я смогу увидеть себя настоящего.

– Прикрой глаза. – Аня осторожно намазала кремом брови Максима.

– Интересно, отец тоже испытывал эту лёгкость? Может, она его и погубила?

Аня сразу поняла, что солнце здесь опасное. Достаточно было посмотреть на тех же менял, стоявших на Пласа-де-Армас с калькуляторами и пачками банкнот, – мужчин с тёмной, привыкшей к постоянному солнцу кожей; въевшийся загар не мешал им покрывать лицо солнцезащитным кремом до того густо, что получалась заметная даже издалека маска белых разводов. Аня предупредила и Максима, и Диму. Купила им SPF 100. Брат прислушался, а Максим, так и не открыв свой тюбик, хорошенько обгорел.

Наблюдение за местными жителями стало для Ани главным развлечением. Ей нравилось сидеть в открытом кафе и делать зарисовки. Она набрасывала в скетчбуке неказистые фигуры дворников, облачённых в зелёную спецовку с сетчатой маской, или торговок с заплечным мешком. Упав на асфальт, мешок раскрывался обыкновенной подстилкой с товарами: шляпами, деревянными поделками и шалями из шерсти альпаки, – но достаточно было одного резкого движения, и подстилка, стянутая верёвками, вновь превращалась в заплечный мешок, а торговки торопились перейти на новое место, поближе к прохожим.

Женщины индейской внешности тут чаще попадались некрасивые. Их фигура казалась квадратной из-за строго горизонтальных плеч и широкой талии. Коренастые, с объёмным животом и увесистой грудью, они неуклюже и пошло смотрелись в европейской одежде: футболках, коротких шортах или обтягивающих легинсах. Выраженной талии не было даже у девочек, которые и без того больше напоминали маленьких женщин – их юность была ощутимо искажена преждевременной физической зрелостью.

Диме нравились Анины зарисовки. Он подбадривал её, говорил, что использует их в своей книге. Аня с братом не спорила. В действительности не верила ни в его книгу, ни в то, что её рисунки кому-нибудь пригодятся, однако позволяла себе проводить за ними по несколько часов в день. Других занятий в последние два дня у неё всё равно не было.

Прежде чем забраться в квартиру Дельгадо, Максим хотел узнать, когда и на какое время туда приходит сиделка. А главное, часто ли там появляется Артуро. Сделать это было непросто, слишком уж затаённым и зловещим в своей бедности был район Буэнос-Айрес. В первую вылазку они отправились втроём. Аня согласилась переодеться – взамен левайсам и батистовой блузке купила самые обычные дешёвые джинсы и закрытую рубашку с длинным рукавом. Надеялась, что так не будет привлекать внимания. Напрасно. Жители района поглядывали на неё с нескрываемым интересом. Начинали о чём-то шептаться, смеялись. Хватило получаса, чтобы Максим, обеспокоившись, заставил Аню с Димой вернуться в центр. С тех пор отправлялся в Буэнос-Айрес один.

В дни вынужденного безделья Дима опять засел за книги по истории Перу. Лишь изредка соглашался пройтись вместе с Аней по городу и только на обед или ужин к Артуро ходил без принуждения. Максим сам настоял на их встречах. Считал Артуро подозрительным и не хотел выпускать того из вида. Каждый раз встреча начиналась с праздных разговоров о Мадриде, Москве, Лиме и других городах, а под конец неизменно приводила к долгим разговорам о Тауантинсуйю, империи инков.

– Вы же не будете отрицать жестокость испанцев?! – возбуждённо говорил Дима.

– Не буду. Но такая жестокость была отчасти оправдана.

– Оправдана?! Писарро обманом арестовал Атауальпу, перестрелял из ружей и пушек всю его свиту. Потом затребовал за правителя инков громадный выкуп, а получив золото с серебром, тут же обвинил Атауальпу в идолопоклонстве и многожёнстве, после чего самолично приговорил к смерти и казнил. Вы называете это оправданным?

– А вы времени зря не теряли, – снисходительно рассмеялся Артуро и привычно обнажил белоснежные зубы. – Вот только не надо торопиться с выводами. Видите ли, несколько прочитанных книг не делают вас специалистом, достаточно подкованным, чтобы сформировать своё мнение и вот так с ходу бросаться обвинениями.

Артуро поставил перед собой зажжённую зажигалку. Глядя на её пламя, спросил:

– Скажите, вам что-нибудь известно о царстве Чимор?

– Нет, – помедлив, признался Дима.

– Расцвет чиму пришёлся примерно на восьмой век нашей эры. У них было сильное, развитое государство. Оно простиралось от Гуаякильского залива до современной Лимы, а это немало, поверьте. Именно чиму построили город Чан-Чан, что на их языке означало «Солнце солнц». Он до сих пор стоит в пяти километрах от Трухильо. Удивительный город с улицами-лабиринтами. Защищён стенами, которые не уступили ни землетрясениям, ни инкам, ни конкистадорам, ни долгим векам, прошедшим с тех пор. Чиму были хорошо развиты технически. Их стокилометровым водопроводом перуанцы пользовались вплоть до середины прошлого века! А главное, Чимор был богатым царством. К чему я это рассказываю? Всё просто. – Артуро сдёрнул зажигалку со стола и закрыл её с громким щелчком. – Инки смогли завоевать чиму. Обманом пленили их верховного правителя. Вывезли его в Куско и там казнили. Следом полностью разграбили Чан-Чан. Как вам такая история? Ничего не напоминает?

– Напоминает, – кивнул Дима.

– Всё верно. И не забывайте, бо́льшая часть награбленного испанцами никогда не принадлежала инкам. Они сами украли это у покорённых народов. Исключительно так, и никак иначе. Кстати, не удивлюсь, если и чиму в свою очередь использовали тот же приём с похищением и казнью правителя, когда возводили свою цивилизацию на обломках покорённых мочика и томавал. История всегда повторяет себя. Да, иногда мы поступали жестоко, не буду спорить. Но кровожадность конкистадоров нет смысла сравнивать с кровожадностью самих индейцев. К нашему прибытию местные народы устали от постоянных войн и междоусобиц. Многие приветствовали Писарро и его людей. Конкистадоры в свою очередь не собирались никого истреблять. Мы предложили индейцам мирный вассальный договор.

Ане надоело переводить долгие и сложные разговоры. Она с грустью посматривала на остывавший перед ней рис с куриным филе и овощами.

– Почти девять десятых индейского населения умерло после прихода испанцев, – робко заметил Дима. – Это не меньше десяти миллионов человек.

– Да, – с сожалением признал Артуро. – С цифрами можно поспорить, но вы правы. Однако они умерли от болезней, не от выстрелов.

– От болезней, которые привезли испанцы.

– Оспа, корь, туберкулёз, тиф, – добровольно перечислил Артуро.

– Сифилис, – добавил Дима.

– Всё верно. Но тут уж ничего не поделаешь. Считайте это несчастным случаем.

– Несчастным случаем?

– И в Европе немало людей умерло от чумы, разве не так? Эпидемию тогда было сложно предсказать, ещё сложнее предотвратить. Никто не знал, что в Перу случится нечто подобное. Кроме того, индейцы по собственной глупости не соблюдали карантин. Если в каком-нибудь поселении вспыхивала болезнь, все бежали оттуда, разнося её до самых отдалённых уголков Тауантинсуйю. Что же до того, почему эти болезни вообще процветали в Перу, тут всё просто. Их переносчиком стал домашний скот, который приехал в Южную Америку вместе с испанцами. Индейцы никогда прежде не видели ни коров, ни свиней, ни овец, ни кур. А значит, у них не было иммунитета к заразе, которую те переносили. Иммунитета, который за многие века успел выработаться у европейцев. Но ведь вы не станете порицать нас за то, что мы привезли сюда скот?

Дима неуверенно пожал плечами. Он единственный за столом успел покончить с обедом и теперь неспешно потягивал через трубочку кукурузную чича мораду, которую здесь, в Перу, предпочитал даже манговому соку.

– Это было бы смешно, – Артуро принялся неторопливо протирать очки. – На западной стороне Атлантики до конкисты было туго со скотоводством, поверьте. Инки были обречены из-за недостатка животных белков. Мясо тут всегда считалось роскошью. Смешно сказать, инкам приходилось есть куи – морских свинок! Печальное зрелище. Индейцы должны быть благодарны нам за то, что мы привезли им домашний скот и пшеницу. Вот вам хороший пример! Ту же пшеницу в Перу привёз не кто-нибудь, а невестка Писарро – того самого конкистадора, о жестокости которого вы мне пытались рассказывать. Всё это, – Артуро махнул очками в сторону Аниной тарелки, – привезли испанцы. Они плыли сюда с трюмами, заполненными домашней птицей, овощами, семенами цитрусовых деревьев. Здесь не было ни риса, ни сыра, ни оливок – ничего. Поверьте, инки до нашего прихода проживали тяжёлую, голодную жизнь. А вы говорите – жестокость.

Дима уже не пытался возражать. Вместо этого, извинившись, достал ноутбук – чёрный «Асус», который Максим вынужденно купил ещё в Индии, – и стал конспектировать услышанное. Аня, опасаясь, что разговор возобновится, принялась поспешно уплетать рисово-куриное наследие испанской короны.

Как ни странно, за эти два дня Артуро ни разу не поинтересовался отсутствием Максима. Для племянника Дельгадо было подготовлено несколько правдоподобных историй, одну из которых Ане предстояло выбрать в зависимости от ситуации, однако Артуро ограничивался краткими вопросами: удалось ли Максиму узнать что-то новое, как он себя чувствует после солнечных ожогов, как поживает его мама. Аня была в восторге от такой деликатности и, когда Максим заявил, что готов проникнуть в квартиру Гаспара, предложила ему обо всём открыто рассказать Артуро.

– Доверься ему. А если в сейфе ничего нет? Даже если раньше там лежало нечто важное, Артуро или кто-то из людей Скоробогатова могли давно достать это и…

– Там будет видно, – Максим, опустившись на ковёр между кроватями, осматривал статуэтку. Время не пожалело Инти-Виракочу. Руки отбиты, солнце на голове сколото, узоры на спине размыты. – Надо его спрятать. Как-то мало радости разгуливать с ним по Трухильо.

– Макс! – Аня присела возле него на колени. – Почему ты не доверяешь Артуро? Он ведь не давал повода подозревать его, так? Ты ищешь отца, он ищет дядю…

– Я ищу дневник Затрапезного. Отец меня интересует в последнюю очередь.

– Дим! – Аня повернулась к брату, сидевшему в кресле и молча ковырявшему ногти отмычками.

– Сами разбирайтесь.

– Да ну вас. – Аня легла на кровать.

В тишине было хорошо слышно, как неподалёку шумит проспект Америка Сур. В приоткрытое окно тянуло сладким цветением и утомительно сытным запахом выпечки. Выпечкой здесь пахло и после заката.

– Я позвонила маме, – призналась Аня. Не могла не признаться. Знала, что поступила плохо, однако ещё до звонка решила, что не будет этого скрывать. – По «Вотсапу». Он у меня записан на старый номер, так что родители всё равно не поймут, где мы.

Аня ждала упрёков. Максим, получив фотографии Екатерины Васильевны и узнав, что за ней следят, даже писать ей боялся. И Аню с Димой просил на время затаиться. Конечно же был прав, не стоило рисковать.

– Как мама? – Дима отложил отмычки.

– Переживает.

– Злится на меня?

– Нет, Дим. Не злится.

Максим так ничего и не сказал. Выждав паузу, перешёл к разговору о том, что им предстояло сделать ночью, – будто и не слышал Аниного признания. Значит, не осуждал. Был, конечно, недоволен, но не осуждал.

– Пойдём в полночь, – начал Максим. – Сиделка уходит самое позднее в десять.

– Ты только два дня дежурил, – заметил Дима.

– И всё же. Вряд ли она без надобности навещает Исабель по ночам.

– А старуха?

– Ей пятьдесят один! – возмутилась Аня.

– Об Исабель не беспокойся. Я её в любом случае разбужу, – ответил Максим и наконец отложил статуэтку.

– Зачем?!

– У меня на неё отдельные планы.

Узнав, что именно задумал Максим, Дима с Аней переглянулись. Задумка показалась им опасной и какой-то… неправильной. Нельзя так поступать с больной женщиной. Но спорить было бессмысленно. Пришлось смириться.

– В остальном ничего сложного, – подытожил Максим. – Открываем дверь. Заходим внутрь. Ещё раз осматриваем кабинет. Быстро, без задержек. Потом идём к сейфу. Забираем его содержимое и возвращаемся. Если там будет то, что нам нужно, завтра же уедем в Лиму.

Перед выходом Максим попросил Аню не выключать в номере свет. Объяснять свою просьбу не стал.

Выйдя из гостиницы, свернули на улицу Сукре. Прошли через тихий, едва высвеченный фонарями квартал. Оказавшись на Ареналес, тут же нырнули в совсем тёмный переулок. Днём тут стояли уличные торговцы кукурузой и марсианос – мягким, почти жидким мороженым в целлофановом пакетике. Кроме того, работала прачечная: постирать и высушить – три соля за килограмм одежды. В полночь переулок пустовал. На дороге не было даже бездомных собак. Аня старалась ни на шаг не отставать от Максима. Изредка оглядывалась на брата.

Когда они выбрались на хорошо освещённый тротуар проспекта Лос-Инкас, Аня поняла, что Максим не просто петлял, а вёл их по кругу. Значит, боялся слежки и пытался запутать следы. Зачем? От кого им тут, в Трухильо, прятаться? От Артуро?! Аня догадалась, что и свет в номере Максим оставил по той же причине. Хотел, чтобы кто-то думал, будто они до сих пор у себя. Это уже чересчур.

Остановили проезжавшее такси. Таксист дважды переспросил названный адрес.

– Вы уверены, что вам туда? – Кажется, посчитал их безумцами. Ане стало не по себе. Она вцепилась в лежавший на коленях рюкзак. Хорошенький «Дженспорт», такой же, как у Зои. – Вы точно собираетесь в Буэнос-Айрес?

– У нас там друзья, – бросила Аня и, видя, что таксист сомневается, обещала заплатить пятьдесят солей. Знала, что это двойная цена за пятнадцатиминутную поездку.

Поначалу ехали молча; потом Дима, должно быть, и сам обеспокоенный больше обычного, сказал:

– А ведь инки, как и ацтеки, верили, что их времени предшествовали четыре эпохи. И в каждую из них в небе правило своё Солнце бытия. Первые четыре Солнца погибли из-за природных катаклизмов, а пятое должно было погибнуть с приходом Белых богов, которые принесут с собой смерть. Инки верили, что Белые боги придут под конец правления двенадцатого императора. Весело, правда?

– Что тут весёлого? – нехотя спросил Максим.

– Уаскар, сын Уайна Капака. Последний правитель инков. Ну, если не считать его брата-бунтаря, который добрался до власти уже при испанцах. Так вот Уаскар был двенадцатым Инкой. Чем ты это объяснишь?

– Тем, что у кого-то хорошее воображение. Сейчас можно что угодно насочинять.

– Не веришь, что древние обладали своими mysterium tremendum?

Максим не ответил, и Дима притих. Теперь, как и сестра, молча следил за уже знакомой дорогой. Если днём присутствие прохожих оживляло затаённый квартал, ночью любая движущаяся тень представлялась исключительно враждебной. Даже жёлтому свету уличных фонарей и белому свету домов, изнутри исполосовавшему некоторые из ставней, не удавалось смягчить общую атмосферу напряжённости.

Такси остановилось метрах в пятидесяти от квартиры Дельгадо. Максим сам указал это место. Едва Дима, вышедший из машины последним, захлопнул за собой дверь, таксист развернулся и заторопился назад, к центру города.

Несколько минут протянулись в неприятном ожидании. Аня не спрашивала, чего Максим ждёт. Покорно вслушивалась в тишину и жалела, что не может глубже натянуть капюшон новенького худи. С тех пор как они улетели из Москвы, ей приходилось чуть ли не каждую неделю полностью обновлять гардероб. Это было не так уж и плохо. Покупая батистовую кофту, Аня уже не задумывалась, где будет её стирать. Забавляло и то, что сейчас Аня порой не знала производителей купленной одежды. То есть, конечно, знала некоторых, однако не без основания сомневалась в их подлинности.

– Идём, – глухо скомандовал Максим.

Уверенно провёл их по тротуару. Старался держаться дальше от фонарных столбов. Тут и не знаешь, где безопаснее: в тени или под фонарём, выставляющим тебя на обозрение всем ближайшим домам.

– Давай, – Максим указал Диме на дверь.

Аня в темноте не сразу признала её шипованные филёнки и растительные узоры на фрамуге. Двери тут были красивые. Их состаренная, будто нарочно искажённая кракелюром помпезность на удивление хорошо сочеталась с общим обветшанием.

– Подсвети.

Максим включил на телефоне фонарик. Дима принялся ковырять замок отмычками.

Послышался сухой щелчок. Дверь, скрипнув, отворилась. Максим придержал вторую створку и жестом велел Ане с Димой скорее проскочить внутрь.

В прихожей было темно, пахло затхлостью. В отблесках фонарика вешалка и трюмо вставали чёрными уродцами, и всё же Аня с облегчением почувствовала, как с неё разом схлынул страх. Ему взамен пришла такая бодрость, что не удавалось спокойно стоять на месте. Аня прогулялась по коридору. С задором щёлкнула пальцами по висевшей на вешалке пыльной шляпе. Увидев недовольный взгляд Димы, усмехнулась.

– Если это шляпа Дельгадо, она тут лет пять болтается, – прошептала Аня. Хотелось немедленно о чём-нибудь поговорить.

– Тише! – бросил ей Максим и тут же скрылся в гостиной. Увлёк за собой Диму.

Они шли в кабинет. Хотели проведать Ямараджу. Как он там, родненький? Опасались, что Ямараджа исчез. Воспоминания о том, как Корноухов увёл у Максима первую маску – разломал и сжёг, – не давали ему покоя.

Аня, как и было запланировано, встала у запертой входной двери. Приготовилась слушать улицу. Да, Максим выразился именно так. Сказал, что в случае опасности они выберутся из квартиры через окно на кухне. Правда, в нарушение собственного плана забыл в первую очередь открыть там ставни и решётку, если они вообще открывались.

Неподвижно простояв несколько минут, Аня вдруг поняла, что скорее прислушивается не к улице, а к тому, что происходит в кабинете. Оттуда доносились тихие голоса и едва различимые шорохи.

Одёрнув себя, постаралась сосредоточиться на звуках за дверью.

Ничего. Ни шагов, ни шелеста шин. Только ветер.

Чего они там возятся? Думают, приятно стоять тут одной, зная, что где-то совсем рядом – безумная женщина с жутковатыми ногтями? А если ей вздумается именно сейчас отправиться в туалет? Аня была уверена, что, столкнувшись с ней в темноте, потеряет сознание от испуга. Ну или сама закричит так, что Исабель ещё позавидует её крику. Бедняжка… Нельзя так о ней думать. Артуро молодец, что заботится о тёте. Аня знала, каково это – ухаживать за старым человеком с деменцией. В десятом классе, на каникулах, целую неделю сидела с двоюродной бабушкой – ту парализовало после…

– Иди. – Дима вышел из гостиной.

По плану брат должен был заменить её в прихожей.

– Ну как, Ямараджа на месте? – прошептала Аня.

– На месте, на месте.

– Поняли, что с ним делать?

– Иди уже!

Аня поторопилась в гостиную, на ходу доставая из рюкзака косметичку. Максим уже сидел на подлокотнике дивана, ждал. Торшеров или бра здесь не было, поэтому работать пришлось при свете фонарика. Куцую люстру из пластиковых, имитировавших хрусталь подвесок зажигать не стали. Опасались привлечь внимание соседей. Не беда, Аня знала, что и так справится.

– Вот. – Максим протянул сложенную фотографию Шустова-старшего – одну из тех, что стояли на его письменном столе в Хундере.

Аня хорошо помнила, как маленькая Киран сидела перед ними, скрестив ноги и нахмурив подведённые сурьмой глаза. Как там Рашмани? Удалось ли ей избежать встречи с людьми Скоробогатова и…

– Ты в порядке? – Максим вырвал Аню из задумчивости.

– Прости.

Максим ещё днём сказал, что жена Дельгадо не так уж безумна. Она узнала Максима. Точнее, решила, что перед ней Сергей Владимирович. И явно попыталась с ним заговорить. Исабель наверняка многое знала. О своём муже, о самом Шустове. Возможно, о дневнике Затрапезного. Воспоминания лежали под тяжестью необъяснимого недуга, заставившего женщину постареть столь стремительно. Если был шанс извлечь из её больного ума хоть несколько осознанных мыслей, Максим намеревался им воспользоваться.

Аня положила телефон с включённым фонариком на диван. Убедилась, что света достаточно, и взяла чистый спонж. Разглядывая новенькие упаковки тёмной пудры и тонального крема, помедлила в сомнениях. Считала, что жестоко, цепляясь за ничем не оправданную надежду, мучить и без того больную женщину – никто не знал, какие воспоминания у неё связаны с Сергеем Владимировичем и как она отреагирует на его появление, если задуманный Максимом маскарад в самом деле пройдёт успешно. Однако времени для обсуждений не осталось.

Собственно, от Ани требовалось немного. Она лишь подчеркнула Максиму скулы, сделала чуть более выраженным подбородок – у Шустова-старшего по форме он был таким же, но смотрелся по-взрослому внушительно. Затем постаралась как следует расчесать каштановые волосы Максима и, смазав их матовым воском, уложить в более опрятную, как на фотографии Сергея Владимировича, причёску. Последний штрих был самым сложным – стежок старого шрама на правой щеке. Его Аня нарисовала карандашом для губ. Воспроизвести рубец с точностью она бы в любом случае не смогла. Оставалось надеяться, что для Исабель будет достаточно и такой коричневатой полосы.

Максим уверенно встал с подлокотника. Аня заметила у него круглую позолоченную «Ракету» семидесятого года. Часы с чёрным кожаным ремешком когда-то принадлежали Шустову-старшему. Сергей Владимирович оставил их второй жене, Рашмани, а та в свою очередь передала их Максиму. Он надел их впервые.

– Пора. – Максим вышел из гостиной. Кратко переговорил с Димой о подозрительных звуках за дверью. Сам прислушался к ним. Затем, дёрнув плечами, сбегал на кухню. Подготовил возможное отступление. К счастью, оконную решётку на месте удерживали две стальные задвижки – никаких замков.

Максим опасался застать Исабель в постели, поэтому в спальню вошёл по возможности тихо. Подсветил кровать. Убедился, что она, подготовленная ко сну, пустует. Артуро вчера упомянул, что его тётя многие ночи проводит в смежной комнате – в своём кресле. «Не может уснуть лёжа. Только ворочается и стонет».

Убедившись, что в спальне никого нет, Максим сложил на кровать сумку и оба рюкзака. Затем пошёл к двери, за которой скрывались и больная женщина, и сейф, и развешанные по стенам карты.

– Не отходи ни на шаг, – лишний раз напомнил Максим. – И выбирай самые простые слова. Никаких сложных конструкций.

По его задумке, Ане предстояло вновь выступить переводчиком – шептать ему на ухо нужные слова, чтобы Максим мог их самостоятельно воспроизвести и так усилить правдоподобность своего лицедейства.

– А если она закричит? – Аня предпочла бы остаться в коридоре с братом.

Максим не ответил. Толкнул дверь и сразу шагнул вперёд, в темноту душного помещения. Без промедления протянул руку к выключателю и, не давая глазам времени привыкнуть к яркому свету, ринулся к Исабель.

Женщина сидела в кресле. Откинулась на подголовник, чуть приоткрыла рот и по всему казалась мёртвой, будто и не дышала. Длинные белые пальцы с грубыми жёлтыми ногтями покоились на коленях. Закрытые глаза и бледные щёки выглядели запавшими.

А ведь она была красивой. Артуро показывал фотографии. Не верилось, что…

– Исабэль, эстой де вуэльта. – Максим опустился перед женщиной на колени.

Взял её за правую руку своей левой – той, на которую надел отцовскую «Ракету», – и вновь повторил заранее заученную фразу «Исабель, я вернулся».

Аня очнулась от оцепенения. По-прежнему стояла в спальне. Сжала кулаки. Заставила себя подойти к Максиму. Затаилась за его спиной.

– Исабэль, эстой де вуэльта.

Что, если она в самом деле умерла? Соблазнительная мысль. Значит, не нужно продолжать маскарад. Значит, прекратились страдания несчастной женщины. Что это за жизнь – плутать среди обломков обезображенного сознания? Ане хорошо запомнилось, как её двоюродная бабушка…

– ¿Sergio? – Исабель очнулась. – ¿Tu has regresado?

Голос был резкий, горклый, но в нём угадывалась вполне человеческая растерянность, будто женщина, едва вырвавшись из ночных видений, смогла проснуться по-настоящему.

– Донде ас эстадо тодо эстэ тьемпо? Тэ эстаба бускандо. – Ещё одна заученная фраза от Максима. «Где ты была всё это время? Я тебя искал».

– ¿Y dо́nde estа́ Gaspar? ¿Por qué no vino contigo? – Исабель улыбнулась.

На безжизненном лице улыбка смотрелась пугающе, ещё больше подчёркивала поразившее Ису и ни на толику не отступившее безумие.

– Аня! – шёпотом выдавил Максим.

– Прости. Спрашивает, почему ты пришёл без Гаспара.

Максим не успел придумать ответ. Дыхание Исабель участилось. Левая рука напряглась, и ногти упёрлись в борозды на подлокотнике. Правую руку по-прежнему удерживал Максим.

– Тебе удалось сбежать? У тебя получилось. О Серхио, я молилась, так молилась!

Аня старалась переводить всё, что только могла разобрать из слов Исабель. В возбуждении та начинала говорить быстрее, однако главного Максим добился – его приняли за Сергея Владимировича.

– Я не знала… Не знала, как… Просто шла вперёд, а потом всё изменилось. Я только молилась. Тени всегда были рядом. Они меня видели, но не тронули. Как ты и сказал. О Серхио… Где же Гаспар? Что с ним? Почему он не пришёл с тобой?

Исабель ни разу не посмотрела на Аню. Как и в первый раз, когда они заглянули сюда три дня назад, не замечала её, видела только Максима. Смотрела на него и… плакала. Замутнённые, почти слепые глаза казались уставшими, а слёзы текли всё сильнее.

– Не волнуйся, Гаспар скоро придёт, – прошептал Максим. Ждал, что Аня тут же нашепчет ему перевод.

– ¿Cо́mo es eso? ¿Cо́mo lo has hecho? ¿Dime, ella se abriо́ a ti? ¿Qué viste dentro?

– Ну же! – в нетерпении процедил Максим и повторил для Ани: – Гаспар скоро придёт, не волнуйся.

Аня задыхалась в нерешительности. Не могла, отказывалась переводить эти слова. Они не имели права так поступать с Исабель.

– Todavía la veo en mis sueños. Noqaqa chay tapakipaq. Me parece que estoy parado cerca, y ella abre sus puertas. Y yo también entro. Pero dentro de ella siento dolor. ¿Serа́ esto posible?

– Говорит, что во сне входит в какие-то двери и ей там очень больно.

– Гаспар скоро вернётся. Переведи!

– Не могу. Что угодно, только не это. Она и так страдает. Не делай этого…

– ¿Y Gaspar? ¿Fue capaz de entrar también? Pobre Gaspar… Después de todo, nunca creyо́ de verdad. ¿Por qué no lo detuviste? Tan cerca… No a ese precio… Noqaqa wanoqlla oqrarishun wayki yarquimi wanushqa kunaqa.

Исабель говорила сбивчиво, отрывисто. Слова, исковерканные горловыми хрипами, временами становились совсем неразборчивыми. Аня, разволновавшись и чувствуя, как злится Максим, едва поспевала за речью женщины.

– Говорит, что Гаспар никогда по-настоящему не верил. Спрашивает, почему ты его не остановил. Говорит, что нельзя было платить такую цену.

– Что с нами случилось? – Максим, смирившись, задал другой вопрос. Услышав Анин перевод, тут же воспроизвёл его: – Ке нос пасо?

– ¡Sergio, quiero volver! Ahora estoy lista… No quiero que quede así esto… Estoy lista para entrar. ¡Te ruego que me ayudes a regresar! Ahora puedo. Ayúdame… yo tanto he orado…

Слёзы бежали по щекам Исабель. Блестели в морщинах. Срывались на потёртую ткань халата. Лицо женщины исказилось, словно она наконец осознала, что плачет, и стало безобразным – теперь напоминало слепленную из растрескавшейся глины маску.

– Говорит, что хочет куда-то вернуться, и просит тебя отвести её. Говорит, что на этот раз готова идти до конца.

Жалость к Исабель лишила Аню других чувств. Забылись и недавние страхи, и нервная возбуждённость. Их сменила гнетущая сосредоточенность. Аня переводила спокойно, ровно. Хотела, чтобы всё скорее закончилось, и знала, что никогда больше не согласится участвовать в подобном спектакле.

– Yo veo como se abren sus puertas. Estа́ lejos… Pero puedo sentirlo. Él siempre estа́ ahi. Él estа́ llamando…

Исабель перехватила руку Максима, поднесла её к своему лицу. Максиму пришлось встать с коленей и наклониться над содрогавшейся женщиной.

– Говорит, что видит какие-то двери. Что кто-то её зовёт.

– Lo sé… Kayqa chayay waylluy. Gaspar se fue. Él fue capaz de despedirse conmigo, fue capaz de olvidarme. Entonces, y yo podré… Y luego nos volveremos a encontrar. Sо́lo ruego, llévame de vuelta. Tenías razо́n. Siempre tuviste razо́n, Sergio. Allí estа́ nuestro verdadero hogar. La única casa. Y ahora estoy lista, yo podré entrar.

Исабель поднесла руку Максима к губам – в порыве неистовства поцеловала её и с силой прижала к своему лицу.

– Умоляет отвести её к Гаспару. Говорит: «Гаспар ушёл. Он смог со мной проститься, смог меня забыть. Значит, и я смогу. Ты был прав. Там наш настоящий дом. И теперь я готова, я смогу войти».

Простонав, Исабель принялась бормотать что-то неразборчивое. Максим пытался высвободить руку – поначалу осторожно, затем всё более настойчиво. Исабель не уступала. Обхватила Максима с такой одержимостью, словно он был её единственной надеждой на избавление от боли и возвращение к прежней, в действительности давно и безвозвратно утраченной жизни.

Аня и сама не сдержала слёз. Торопливо стирала их мягким рукавом худи и надеялась, что голос не выдаст её чувств. Не хотела, чтобы Максим увидел её слабость.

– Сьюдад дель соль. – Максим не терял надежды выудить у Исабель хоть какие-то внятные воспоминания. Ещё несколько раз повторил на испанском «Город Солнца». Если Исабель и отреагировала на это название, то её ответ всё равно потонул в срывающихся на крик стонах.

В комнату пришёл Дима.

– Смотрю, у вас тут весело.

Значит, прошло ровно полчаса. По плану Дима должен был тридцать минут караулить возле входной двери, затем прийти сюда на помощь. Максим подозревал, что Исабель не даст ему спокойно приблизиться к сейфу, – попросил Диму сделать это вместо него, заодно сфотографировать развешенные по стенам листки с записями и карты.

Максим рывком высвободил руку. Женщина вздрогнула и подалась вперёд. Казалось, она сейчас обрушится с кресла на ковёр, но Максим успел её поддержать. Слёзы и стоны резко прекратились. Исабель впала в забытьё. Слепо уставилась на свои руки. Растерянно прикоснулась к лицу, словно удивляясь тому, что плакала.

Максим, заметив рассеянность женщины, тут же в несколько шагов обошёл её и встал за креслом. Надеялся, что так убережёт Исабель от нового приступа. Она в самом деле притихла. Только едва слышно произнесла безэмоциональное «¿Qué quieres?» и вновь откинулась на подголовник. Вернулась к обычному состоянию. Утомлённая разговором, прикрыла глаза.

– Что она сказала? – поинтересовался Максим, наскоро размазывая по щеке нарисованный шрам и тщетно пытаясь взъерошить приглаженные волосы.

– Спросила, чего ты хочешь.

– Ясно…

– Ну что? – Дима, не теряя понапрасну времени, отправился к письменному столу, начал фотографировать пробковую доску на смартфон.

– Ничего, – признался Максим.

– Зря мы так, – Аня с сожалением смотрела на то, как от слёз блестит лицо обмякшей Исабель.

– Что сделано, то сделано. – Максим достал из кармана ключ. – Пора взяться за сейф.

Дима с Аней, позабыв о страдавшей женщине и развешенных здесь картах, следили, как Максим приближается к сейфу, как опускается перед ним на колени. Как вставляет в замочную скважину ключ. Судя по характерному металлическому лязгу, ключ подошёл. Вот только отказывался проворачиваться.

– Что там? – нетерпеливо спросил Дима.

Максим какое-то время молча возился с замком. Потом, не доставая ключ, потянул за бежевую ручку, и дверка сейфа поддалась.

– Открыто, – с удивлением прошептал Максим.

– Что? – Дима шагнул в обход письменного стола.

– Сейф стоял открытый.

– И… что это значит?

Максим не успел ответить. За спиной Ани, где-то совсем близко, щёлкнула крышка зажигалки.

Глава седьмая. Затoнувший oстрoв

Артуро был доволен своим появлением. Особенно ему понравилось, что первые мгновения Аня и Дима смотрели исключительно на огонёк зажигалки, будто в нём таилась главная опасность. Дима побледнел и, напуганный, весь ужался, сгорбился. Максим, напротив, стоял прямо, на широко расставленных ногах. В его глазах не было страха, а положение рук и поджатые губы выдавали звериную готовность оказать сопротивление.

Артуро не пришлось открывать входную дверь. Он предусмотрительно пробрался к дому сзади и обнаружил, что на кухне открыты окно и ставенная решётка. Максим наверняка рассчитывал в случае чего вывести друзей таким «чёрным ходом». И уж конечно не думал, что им воспользуется кто-то другой.

– Что вы здесь делаете? – спросил Артуро.

Его голос прозвучал достаточно грозно. Непросто скрыть ликование, а что бы там ни было, Артуро ликовал. Наконец убедился, что Максим от него многое скрывает – достаточно взглянуть на торчавший из сейфа ключ. Шустов-младший оказался недоверчивым. Ни гостеприимство, ни откровенность в разговорах, ни предложенная помощь – ничто не убедило его довериться Артуро. Напрасное упрямство.

– Что вы здесь делаете? – повторил он уже мягче.

Исабель на появление племянника не отреагировала. Её влажное от слёз лицо казалось умиротворённым, точнее, мертвенно-пустым. Три дня назад, впервые услышав, как она говорит с Шустовым-младшим, Артуро был ошеломлён. Долго не мог понять, чем вызвано столь неожиданное пробуждение, которого прежде не мог добиться ни один из врачей, а вчера сообразил, что всё дело во внешности Максима. Он похож на отца. Ну что ж, великолепная идея. Сам Артуро, к сожалению, не был похож на дядю Гаспара, однако найти и загримировать подходящего актёра несложно. И уж конечно, у них, в отличие от Максима с его друзьями, будет больше времени на подготовку, а главное, не возникнет проблем с испанским языком. Актёр даже постарается воспроизвести андалузский акцент Гаспара.

Артуро захлопнул зажигалку. Сейчас подобные размышления были неуместны. Предстояло в первую очередь разобраться с беспокойным сыном Шустова.

Максим, прервав молчание, сказал что-то своим привычно спокойным голосом.

– Мы поступили неправильно, когда пришли сюда без вашего ведома, – перевела Аня.

И это всё, что он придумал? Поступили неправильно, серьёзно? Стоило так долго молчать, чтобы в итоге лепетать невразумительные извинения!

– Но я готов на всё, чтобы получить принадлежащее мне по праву.

Другое дело. Более вменяемое заявление.

– И что же, позвольте узнать, вам тут принадлежит? – учтиво спросил Артуро.

– Всё, что может указать на судьбу моего отца. У меня были основания считать, что такие указания спрятаны в сейфе.

Контраст того, как сурово говорил сам Максим и каким слабым, почти дрожащим голосом его переводила Аня, был довольно забавным.

– И какие же это основания?

– Ключ, – Максим в подтверждение своих слов вынул его из замочной скважины.

– Сейф открыт. И всегда стоял открытый. С того дня, как я его впервые увидел. Зачем кому-то передавать вам ключ от открытого сейфа? Как-то нелепо, вы не находите?

– Не нахожу.

– Ну что ж… Не было нужды вламываться сюда ночью. Вы вполне могли открыть сейф ещё три дня назад.

– Я вам не доверял.

– А сейчас? Сейчас доверяете?

– Нет. Сейф раньше стоял в кабинете вашего дяди. На ковре виден след, который вы пытались скрыть под чемоданами. Убрали сейф, а нам сказали, что в кабинете всё осталось на своих местах. О каком доверии может идти речь?

Артуро рассмеялся. Происходившее ему определённо нравилось. Поведение Максима уже не вызывало вопросов. Артуро подумал, что они могли бы неплохо сработаться. Тут главное – договориться. И каждый сможет найти то, что ищет.

– Вы правы, но и меня поймите, – дружелюбно сказал Артуро. – Моя семья… мы успели хорошенько познакомиться со Скоробогатовым и с особенностями его, скажем так, методов.

– При чём тут это?

– Всё просто. После нашего знакомства я заподозрил, что вы на него работаете.

– На Скоробогатова?!

– Или на Паука, не знаю. Вы вели себя достаточно странно, и… В общем, я подумал, что это очередная уловка. Подослать сына Серхио и так выведать то, что Паук не сумел вытащить силой.

Максим оживился. Артуро явно удалось ослабить его сомнения, а главное, заинтриговать.

– Так значит, вам что-то известно?

Всё-таки Шустов-младший был неопытен, слишком горячился.

– Предлагаю перейти в гостиную и там всё обсудить. Не хочу, чтобы тётя опять очнулась.

– Хорошо. Только один вопрос. Как вы узнали, что мы тут?

Хороший вопрос. Кажется, Дима с Аней не додумались бы до него, были слишком напуганы.

– Соседка позвонила. Сказала, что в доме горит свет.

– Та самая, что приходит убирать?

– И ухаживать за тётей Исой, да. Тётя, конечно, иногда ходит по ночам… Поверьте, она прекрасно ориентируется в темноте. И никогда не включает свет.

– Почему соседка не вызвала полицию?

– Потому что живёт в этом районе. – Артуро несколько раз щёлкнул зажигалкой и уже более настойчиво спросил: – Быть может, теперь перейдём в гостиную?

Максим с сомнением взглянул на сейф с приоткрытой дверкой.

– Сейф не убежит. Поверьте, он достаточно тяжёлый. Уж я знаю, мне его пришлось тащить в одиночку.

Когда они перебрались в другую часть квартиры, Артуро первым делом заглянул в кабинет. Порядок книг, кажется, не изменился. Уродливая маска индийского божества висела на стене. Радиаторы стояли там же, где и раньше. И только чемоданы чуть сдвинуты в сторону – надо полагать, ещё с прошлого раза. Этой детали Артуро тогда не подметил.

Вернувшись из кабинета в гостиную, Артуро с облегчением уселся на диван. Пригласил остальных присоединиться к нему. Откликнулась только Аня. Дима отставил трость к стене и принялся, прихрамывая, расхаживать по комнате, а Максим и вовсе устроился на подоконнике – довольно узком и неудобном. Кожаную экспедиционную сумку он положил в ногах. Кажется, Артуро уже где-то видел её раньше, до первой встречи с Максимом.

Вопросы Максим задавал предсказуемые и довольно простые. Тут Артуро мог говорить со всей откровенностью – коротко поведал, как впервые услышал о Скоробогатове, как дядя Гаспар занялся приходной книгой некоего коллекционера и как со временем стал привлекать его, Артуро, к своей работе. Разве что умолчал о полученном десять дней назад сообщении «Явиться в офис по первому требованию» и о последовавшей встрече на пятом этаже офисного здания на кольцевом проспекте Эспанья. Как Артуро и предполагал, та встреча многое изменила.

– Я догадываюсь, почему дядя сфальсифицировал свою смерть. Он, как и Серхио, боялся Скоробогатова, но едва ли предполагал, что тот доберётся до его родных. Видите ли, дядя был кротким, честным человеком, посвятившим себя науке.

Артуро снял очки. Прежде чем говорить дальше, коснулся Аниной руки – хотел показать, что относится к ней, её брату и Максиму с предельным доверием, однако прикосновением смутил её.

– Дядя всюду путешествовал с двумя чемоданами книг. Самое смешное, это были почти одни и те же книги. Он не мог с ними расстаться и таскал их по всем странам – бывшим колониям Испании, то есть по всему миру. Как известно, над владениями короля Испании никогда не заходило солнце… И если Гаспару удавалось что-то найти – какой-нибудь артефакт или ещё не разграбленное захоронение, – он писал об этом коллегам из местных музеев. Никогда не пытался нажиться на своих открытиях. Честнейший человек. Смешно сказать, он как-то нашёл тут, в Перу, неподалёку от Ольянтайтамбо, золотую погребальную маску времён Пачакути. Что же сделал дядя? Даже не стал её до конца выкапывать! Сразу сообщил в Национальный музей археологии. В общем, можете представить, каким он был человеком.

К чему я это рассказываю? А к тому, что в дневнике Затрапезного или в каких-то документах плантатора дель Кампо, я уверен, он нашёл указание на ещё не исследованные артефакты исключительной важности. Пока не возьмусь рассуждать, о чём идёт речь. Возможно, захоронение, по уровню сопоставимое с гробницей в Сипане – вы, кстати, можете на неё посмотреть, это тут недалеко, – или даже по ценности её превосходящее. Не знаю.

Артуро делал вид, что всё внимание сосредоточил на зажигалке, которую крутил в руках; изредка в самом деле смотрел на её лёгкий неподвижный огонёк, но в остальном наблюдал за Максимом. Следил за его реакцией.

– Гаспар, как вы понимаете, на раскопках не разбогател, – продолжал Артуро. – Изредка получал гранты, но не более того. Так что денег на полномасштабную экспедицию по следам Затрапезного и дель Кампо у него не было. Я так думаю, дядя обращался в университеты и музеи Перу, но без толку. Одним словом, дядя искал спонсора. Нашёл Скоробогатова. Думал, что ему повезло. Напрасная беспечность. Он с вашим отцом провёл большую работу. Вот только под конец скрыл её результаты. Наверное, понял, что Скоробогатова археологические раскопки и музейные экспозиции интересуют в последнюю очередь. Аркадий Иванович рассматривал эту историю как бизнес-проект. Вложил в него хорошие деньги и надеялся на отдачу. А дядя Гаспар… Знаете, он не мог простить конкистадорам, что те переплавили в слитки почти все золотые поделки инков. «Они сожгли в тиглях многовековую историю!» – говорил дядя. И тут, со Скоробогатовым, понял, что его находкам, какими бы они ни были, грозит та же участь. Плавить Золотое солнце, конечно, теперь никто бы не стал, но продать в частные коллекции – пожалуйста. И никаких музеев. Отступать было поздно. Вот дядя и пошёл на крайние меры. Умер. Заодно похоронил тайну Города Солнца. Думаете, ваш отец поступил так же и по тем же причинам?

Максим не ответил. Вместо этого задал ещё несколько вопросов в надежде прояснить судьбу Гаспара, однако Артуро ничем интересным поделиться не смог.

Разговор затягивался. Слишком много вопросов. О деятельности Скоробогатова в Лиме, о плантаторе дель Кампо, о картах, которые висели в комнате Исабель, о кабинете Гаспара. Под конец Артуро вынужден был вновь рассказать историю тёти: от тех дней, когда она ещё жила в Испании, до последних лет безумия.

– Quos deus perdere vult, dementat prius, – отчеканил Артуро. – Кого бог хочет погубить, того он прежде всего лишает рассудка. Эту фразу часто повторял Серхио, ваш отец.

– Это он про себя? – неожиданно усмехнулся Максим.

Аня не сразу перевела его слова. Возможно, подумала, что они прозвучат грубо и неуместно. И она была права.

– Нет. Просто… приходилось к слову. Ваш отец был и… я смею надеяться, остаётся прекрасным человеком.

– Nu da, kaneshna. – Эти слова Максима Аня переводить не стала.

– В любом случае, ваша надежда крепче моей. Вы хотя бы не получали официального извещения о смерти.

Разговор оборвался, когда в коридоре показалась Иса. Если бы не Аня, Артуро бы вовсе не заметил тётю – отправившись в ванную, она шагала медленно и совершенно беззвучно. На ходу старалась туже затянуть пояс на халате. Ночью тётя могла неожиданно появиться в любой из комнат, задержаться там, слепо глядя в пустой угол или в окно, однако в кабинет мужа никогда не заходила. Даже не приближалась к его двери.

Когда Иса несколько минут спустя свернула в спальню – судя по скрипнувшей кровати, решила не возвращаться в кресло, – разговор в гостиной возобновился. Теперь уже Артуро задавал вопросы. С интересом слушал о чудачествах Шустова-старшего, об оставленных им подсказках в глобусе, о любви к шифровкам. Артуро в деталях узнал то, о чём прежде лишь догадывался по разрозненным и не всегда достоверным фактам. Стали понятны переполох, вызванный появлением «Особняка» на московском аукционе, и последовавшая активность людей Скоробогатова; причины, толкнувшие Максима на столь длительное и опасное путешествие, уже не вызывали сомнений. Однако в целом Артуро узнал не так много и был разочарован. Никакой конкретики. Куда отправился Шустов-старший из Ладакха после того, как получил открытку от Гаспара? Действительно ли дядя подписал её в тринадцатом году? А главное, что означало пресловутое «Приезжай, мой друг, всё готово»? Что готово? Для чего? На эти вопросы Максим не ответил.

К рассвету Дима уже не пытался расхаживать по комнате – оттеснив сестру к краю дивана, сел между ней и Артуро. Поначалу активно дополнял ответы Максима, а теперь, насупившись, поглаживал левое бедро и в разговоре участия не принимал. Аня вовсе прикрыла глаза, переводила не так бодро, уставшим от постоянного напряжения голосом. И только Максим ничем не выказывал утомления. Изредка отходил от подоконника, чтобы размять ноги, но потом неизменно возвращался к нему, будто не мог подыскать себе местечко поудобнее.

В семь утра все вместе отправились пить чай на кухню, а получасом позже Дима сам вызвался украдкой сходить в комнату тёти Исы, чтобы наконец извлечь содержимое сейфа.

В сейфе хранилось не так много. Трудно сказать, на что рассчитывал Максим, однако он был явно раздосадован, когда увидел, что Дима возвращается с единственным свёртком. Изучать его отправились в кабинет Гаспара – разложили небогатый улов на письменном столе. Артуро, разгоняя сонливость щелчками зажигалки, следил за Шустовым-младшим: за его реакцией, за тем, на что именно и как он смотрит.

– Почему люди Скоробогатова не забрали это? – спросил Максим.

Аня замешкалась с переводом, потому что пыталась усадить брата на стул. Дима от неё отмахивался. Кажется, нагрубил ей. В итоге садиться никто не захотел, и стул отправился на середину комнаты.

– Паук заглянул в сейф, – ответил Артуро. – И ничего не нашёл. Я успел всё передать знакомому переводчику.

– Переводчику?

– Ну, как видите, тут написано по-русски. Я так понимаю, всё это принадлежало Серхио. И если верить тому, что вы рассказали, он рассчитывал, что ваша мама сюда доберётся раньше меня или кого бы то ни было.

– Если верить?

– Открытая дверка была и остаётся лучшей защитой, – Артуро проигнорировал замечание Максима. – Паук решил, что содержимое сейфа забрал сам Гаспар. А сиделка тёти Исы, уверен, в первые недели протирала в нём пыль чаще, чем в кухонных шкафах. О сейфе, безусловно, знает весь квартал. Также им известно, что он открыт.

– Теперь у вас есть ключ, – Максим передал его Артуро. – Можете смело закрывать дверку.

– Так и сделаю. Когда соберусь отсюда уезжать.

– Посмо́трите, сколько дней пройдёт, прежде чем квартира набьётся гостями?

– Дней? Боюсь, вы недооцениваете моих соседей.

Артуро и Максим обменялись ухмылками. Да, пожалуй, они в самом деле могли бы сработаться.

В последовавшей тишине все сосредоточились на изучении того, что принёс Дима. Перед ними лежал шерстяной палантин. Прямоугольный, метра два в размахе, связанный из шерсти альпаки и украшенный геометрическим узором. В узоре угадывались мотивы древней культуры Паракас и других культур побережья. С одного из узких краёв палантин был подшит густой бахромой коротких нитей и десятком нитей подлиннее, с декоративными узелками.

Максим палантином не заинтересовался. Напрасно. Впрочем, и сам Артуро не сразу заподозрил его важность. Подумывал подарить палантин девушке, за которой тогда ухаживал. К счастью, их отношения не заладились. Хватило двух месяцев совместной жизни. Артуро потом не раз благодарил судьбу, если судьбой можно назвать их ссору из-за необходимости ухаживать за тётей Исой.

Максим, судя по всему, счёл, что палантин – простая обёртка, в которую его отец закутал главное: два сложенных листка. На листе поменьше Серхио уверенным почерком выписал стихотворение Джона Китса. Не самое удачное. Слишком уж туманное, бесноватое. Узнав от переводчика, что это именно стихотворение, а не письмо или какое-то зашифрованное указание, Артуро удивился. Не понимал, зачем Серхио положил его в сейф. В этом не было логики. Теперь же, после всех слов Максима, Артуро заподозрил в строках Китса заурядную дань сентиментальности. Возможно, они что-то значили для жены Шустова, ведь именно ей предстояло первой заглянуть в сейф. Странная забава для расчётливого человека, каким был Серхио.

 
Когда страшусь, что смерть прервёт мой труд,
И выроню перо я поневоле,
И в житницы томов не соберут
Зерно, жнецом рассыпанное в поле,
Когда я вижу ночи звёздный лик
И оттого в отчаянье немею
<…>
 

«Зерно, жнецом рассыпанное в поле», а точнее, «мыслей полновесное зерно» – это про хлебные крошки? Шустов-старший боялся, что жена не справится с его загадками и в итоге не пройдёт по намеченному им пути? А «власть любви уже не свяжет нас»? Чего Серхио добивался? Хотел показать, что грустит из-за расставания с женой и сыном? Артуро поморщился. Напрасная сентиментальность.

Второй из завёрнутых в палантин листков был в три раза больше. Его изучение в своё время отняло у Артуро немало сил.

– Что это? – спросил Максим.

– Карта.

Перед ними в самом деле лежала нарисованная от руки карта. На ней был схематично изображён западный залив озера Титикака с подписанными названиями основных городов и поселений: от царственного Пуно до крохотных Уа́та и Мольо́ко. Кроме того, Серхио отметил группу островов У́рос – один из них выделил красными чернилами.

– Титикака… – задумчиво произнёс Максим.

Наверняка вспомнил вторую открытку Гаспара – ту, на которой красовался башнеобразный склеп айма́ра. Правильно. И Артуро три года назад уловил эту связь. Тогда заподозрил, что за ней скрывалось что-то действительно важное.

– Правильно говорить «Титикхакха», – отметил Артуро. – Иначе…

Аня приучилась синхронно переводить их разговор, и, прежде чем она успела договорить последние слова, вмешался Дима:

– Иначе вместо «серой пумы» получится «седой дядя».

– А вы действительно времени зря не теряли, – рассмеялся Артуро.

– Что? – не понял Максим.

– «Титикхакха» на языке кечуа означает «серая пума», – пояснил Дима. – Индейцы так назвали озеро в честь священной скалы на острове Солнца. «Кхакха» – пума. А простое «кака» с кечуа переводится как «дядя». Я это прочитал у Гарсиласо в его «Подлинных комментариях».

Артуро кивнул с притворным одобрением. Если бы не усталость, он бы, пожалуй, не сдержался и объяснил, почему не стоит начинать изучение инков с противоречивого труда Гарсиласо. Не самый надёжный источник.

Максим их не слушал. В сосредоточении хмурил обгоревшее на солнце лицо. Изучал карту и единственный, оставленный Серхио комментарий: «В свете лунных огней». Ещё одна сентиментальная глупость. Под этими словами значилась дата: «20.03.2015». Лунные огни… Должно быть, очередная отсылка к воспоминаниям, связывавшим Шустова-старшего с его женой, вроде строки́ из Китса: «Когда я вижу ночи звёздный лик». А вот значение даты до сих пор оставалось невыясненным.

– Здесь отмечен остров, – Максим ткнул пальцем в красный кружок.

– Всё верно, – кивнул Артуро. – Отмечен. Один из островов Islas de los Uros, где до сих пор живут наследники народа урос.

– И что с этим островом?

– Он затонул.

Максим, прищурившись, взглянул на Аню. Подумал, что она ошиблась с переводом.

– Да-да, затонул. – Артуро отошёл от стола. Опасался из-за усталости рассказать лишнее, но в конечном счёте рассудил, что скрывать тут нечего. – Видите ли, урос ведут обособленное, во многом традиционное существование. Они до сих пор живут на плавучих островах, которые сами же строят.

– И что это за… плавучие острова?

– Фундамент – из крупных блоков дёрна с живыми корнями тростника. Люди урос связывают их в один громоздкий плот метровой толщины, а сверху – наискось, слой за слоем – двухметровой прослойкой укладывают сам тростник. Там хоть прыгай, хоть бегай. Но больших островов они не собирают. В лучшем случае сорок на сорок метров. Там же из тростника возводят хижины, сараи, общинные дома.

– И эти острова… плавают? – с недоверием спросил Максим.

– Могли бы плавать, да. Но люди урос бросают якоря. Не хотят, чтобы ураганный ветер отнёс их куда-нибудь в сторону Боливии. Некоторые из урос вообще не знают твёрдой почвы. На воде рождаются, учатся, работают и умирают.

– И чем они там, на своих островах, занимаются? – поинтересовался Дима.

– Живут как-то. Рыбачат, стреляют птиц, собирают яйца из гнёзд. По воскресеньям передают свои поделки на городской рынок в Пуно – меняют на хлеб, соль и… в общем, на то, чего у них самих нет. А так урос вполне самодостаточны. У них свои огороды…

– Вы сказали, что этот остров, – Максим, перебив Артуро, вновь ткнул пальцем в карту, – затонул.

– Так и есть. Видите ли, земляные блоки с живыми корнями недолговечны. Они хорошо удерживают поселение на воде, но лет через тридцать неизбежно идут ко дну. И каждый раз семье приходится строить новый остров. Взамен одному приходит другой. Так вот, остров, который отметил ваш отец, затонул почти за два года до того, как я получил эту карту.

– То есть где-то в тринадцатом году?

– Да, получается, в тринадцатом. Примерно в то же время, когда Серхио получил открытку от Гаспара… Так или иначе… – Сказывалась усталость. Говорить было всё сложнее. – В общем, остров затонул, а с ним затонули все его тайны. Если Серхио спрятал там какую-то подсказку или очередную хлебную крошку, боюсь, ею давно поживились рыбы. – Артуро рассмеялся, довольный собственным каламбуром.

Дима, вздохнув, спросил о чём-то Максима. Тот не ответил. Вместо этого настойчиво посмотрел на Артуро:

– Вы сказали, семьи просто переезжают на новый остров.

– Понимаю, к чему вы клоните. Но нет. Та семья с собой ничего не прихватила. И Шустова никогда не видела.

– Откуда такая уверенность?

– Я сам их спрашивал. Думаете, карта меня не заинтриговала? Напрасно. Я ведь тогда поверил, что она в конечном счёте выведет на дядю Гаспара, поэтому за собственный счёт организовал расследование.

– Вы погружались на дно?! – догадался Дима.

– Ну, сам я ещё в дороге простыл, а в Пуно окончательно слёг. Да и перепады высоты в Перу, знаете ли, особой радости не доставляют. В Трухильо – семьдесят метров над уровнем моря, а в Пуно – почти четыре тысячи. Даже инки при всей выносливости страдали от разницы высот и долгое время не решались напасть на Кахамарку. Вместо этого предпочли для начала завоевать горный Эквадор.

Вернувшись к столу и лишний раз взглянув на карту, Артуро продолжил:

– Говорят, полностью акклиматизироваться на Титикаке можно только в третьем поколении. Я так долго ждать не мог, – Артуро с сожалением отметил, что на его шутку не отреагировала даже Аня. – В общем, мы четыре дня везли туда оборудование из Лимы, две недели занимались погружениями. Я заплатил водолазам целое состояние. И они нашли затонувший остров. Точнее, то, что от него осталось. Но в итоге – ничего. Ни единого намёка, что́ Серхио или дядя Гаспар могли там спрятать. Ни-че-го… – сквозь зевоту протянул Артуро. – Одним словом, по карте – тупик.

– Значит, вы не будете против, если я её заберу? – Максим, не дождавшись ответа, сложил карту и листок со стихотворением Китса обратно в палантин.

– Да, конечно… – Артуро растерялся, увидев, что в итоге лишается и палантина. Мгновением позже пришёл к выводу, что ничем не рискует. Едва ли Максим сообразит, как им воспользоваться. А если сообразит… Ну что ж, возможно, это будет на руку Артуро. «Посмотрим, куда он приведёт тебя. Пока что ты, как я вижу, неплохо справлялся с загадками собственного отца».

Артуро показалось, что Максим слишком уж небрежно, почти возбуждённо скрутил палантин с вложенными в него листками и затем чересчур поспешно забросил их в сумку.

– Думаю, нам пора, – заявил он и, не дожидаясь реакции своих друзей, направился из кабинета в гостиную.

– Постойте, – задумчиво сказал Артуро. – Последний вопрос.

Максим задержался в дверях.

– Как вы попали в квартиру?

– Отец оставил два ключа. Один – от сейфа. Другой – от квартиры.

– Но я сменил замок.

– Разумеется. – Максим пожал плечами. – Я это к тому, что у нас были все основания зайти сюда и без ключа.

Что бы это ни значило, другого ответа Артуро не дождался. Проводил полуночных гостей до своей машины, открыл им двери, а сам отошёл переговорить с сиделкой – та заглянула навестить тётю Ису.

Часом позже Артуро, по пути забросив Максима и его друзей в гостиницу, вернулся домой. Хотелось скорее принять ванну и лечь спать, однако он ненадолго задержался у двери под лестницей на второй этаж. Прислонил к ней ухо и затаился. Любопытно, что тут Максим мог услышать или подумать, что слышит? Впрочем, сейчас Артуро больше занимало охватившее Шустова-младшего возбуждение – там, в кабинете дяди Гаспара. Неужели он разглядел на карте островов Урос нечто такое, чего сам Артуро не разглядел за все три года? Вряд ли. Хотя почему бы и нет? Так даже лучше. Если Максим узнает что-то новенькое, однажды это непременно узнает и Артуро. Уж он найдёт способ добиться своего. Подумав так, Артуро приободрился. «В свете лунных огней…» Отстранился от двери, хлопнул по ней ладонью и с задором сказал вслух:

– Доброе утро. Пора ложиться спать.