Оглавление

Глава 1

Вот и снова весна. Но не радует она меня. Это первая весна, которую я встречаю одна. Была большая семья — и нет её. Муж скоропостижно скончался. Дети разъехались, далеко на север, увезя с собой внуков.

С детьми и внуками мы общаемся каждый день; благодаря современным технологиям гости вроде как дома, а стол накрывать не нужно.

А вот без Андрея туго. Тридцать лет вместе, ещё студентами поженились. Сначала жили в общаге, потом получили квартиру от завода. Двоих детей родили, как по заказу: сначала девочку, потом мальчика. Всё в жизни было — и радости, и печали.

Теперь я одна. Дети после похорон уговаривали меня поехать с ними, я обещала подумать. Дачу продать надо, да не могу. В тяжёлые девяностые только дача нам и помогла выжить. Когда завод закрыли, мы всей семьёй переехали жить на дачу, квартиру сдали в аренду, детей перевели в деревенскую школу, а сами занялись выращиванием птицы, свиней, кроликов. Купили корову. Ох, и страшно было! Мы понятия не имели, как за животными ухаживать, но как-то справились. Всему научились. В город вернулись, когда уже тяжело стало ухаживать за скотиной, да и печь зимой топить устали. Не смогу я дачу продать. Лето вот поживу сама, подумаю. Огород на даче с осени муж вскопал, грядки приготовил. Посею, может, что-то выращу, да и душой я отдыхаю, когда в земле копаюсь. Только вот добираться мне туда теперь тяжело будет. Автобус ходит каждый час, но от остановки до дачи прилично топать. Да ничего, не старая ещё, пройдусь. Всего-то сорок семь.

Сейчас вот семена переберу, что в коробочке лежат, возьму немного картошки, чтобы нести было нетяжело, пять корешков помидоров — и поеду. В берестяной коробочке чего только нет! Упаковки некоторых семян порвались, и они просыпались. На дне много разных семян лежало. Подумав, решила взять коробку с собой, переберу уже там. Ну, вроде бы и всё, можно ехать.

Я вышла на остановке и отправилась через берёзовый лесок. Весна, птицы поют, листочки на деревьях ещё нежно-зелёные. Воздух насыщенный, густой, как кисель. Почему-то дышать тяжело, голова закружилась; не хватало ещё грохнуться на тропинке. Стало тихо, словно уши заткнули. Что за…

Ну, нет, вроде отпускает. Птиц слышу, проснулись они, что ли? Орут так, будто их втрое больше стало. Головокружение прекратилось, вернулось зрение. Только с лесочком нашим что-то не так. Столько лет ходила в этот лес, точно помню, что здесь должны быть одни берёзы. А сейчас я оказалась в смешанном лесу, под ногами — не тропинка, а колея, только узкая какая-то. Впереди, за лесом, слышен шум, странный, вообще не могу понять, что может издавать такие звуки. Вот крики людей понятны — страшные крики. Никогда не слышала предсмертных криков, но тут уверена, что это именно они. Жуть.

Так… Понятно. Что-то с головой у меня. Наверное, грохнулась на тропинке и головой приложилась основательно.

Вроде стою на ногах, вес сумки чувствую, запахи ощущаю. Надо себя ущипнуть. Больно — значит, живая. Буду на месте стоять — совсем в догадках запутаюсь. Надо идти на шум.

Из-за поворота показалась деревня, небольшая, по крайней мере, мне видна одна улица. А на ней — какой-то сюрреализм. Люди на конях: кто в кольчуге и шлеме, кто в халате и шапке. Кто-то лежит на земле, кто-то убегает, крики, звон мечей. Прямо кино. Только камер не видно. Я задрала голову вверх, надеясь увидеть дрон. Не было его. Небо чистое, без единого облачка. Закрыла и открыла глаза — «кино» не кончилось. Мало того, вся эта ватага ринулась в мою сторону. Еле успела нырнуть за деревья. И зачем я эту длинную юбку надела? Мешает, цепляется за всё. С гиканьем конные проскакали мимо, и я пошла в сторону деревни. Странно, а где же наши дачи? В этой деревеньке все дома бревенчатые, заборы из жердей — прямь XV век. Почему-то в голове сразу возникла ассоциация с этим веком. И страха нет, одно любопытство. Странно всё, ой, как странно. Так, чтоб не сойти с ума, примем за основу, что я лежу на тропинке, а это бред, начитавшись фэнтези, тётки.

Приняв такое решение, смело двинулась в деревню.

Жуткое зрелище, меня аж замутило. В луже крови лежит мужчина с рассечённым лицом. Дальше — женщина без головы. Вот гады! Она была беременна, живот большой, наверное, на последнем месяце. Рядом воют бабы, причитают. Не могу оторвать взгляда от живота погибшей. Он шевелится! Ребёнок живой ещё. А дальше всё — как во сне. Будто кто-то мной руководит. Ставлю сумки на землю. Твёрдо знаю, что где-то на поясе у покойницы должен быть нож — зря, что ли, книги читала. Есть! Небольшой, острый — то, что надо. Обработать нечем, да и чёрт с ним, покойнице всё равно, а дитя, может, спасу.

Мы так однажды телёночка спасли. Корова стельная под машину попала, пришлось её зарезать, а телочку мы вытащили. В общем, кесарево сделали.

Так и тут, думаю, сделаю так же. Рубаху задрать хотела, да где там — длиннющая, ещё и поясом завязана. Резать пришлось. Разрезав рубаху, аккуратно режу живот. Надо же, и руки не трясутся — точно, бред. Достала младенца — живой! А дальше-то что? Бабы рядом выть перестали. Одна сообразила, дитя забрала, потрясла, похлопала. Ура! запищал младенец. Вторая баба юбку с покойницы стащила, малыша завернула. Стоят, молча на меня смотрят.

Тут мужик подбежал, бухнулся на колени перед убитой, причитать начал. Ни слова не пойму. Следом три девочки прибежали, рыдают: «Папенька, как же так? Пойдём домой, как же мы теперь будем?»

Одна из баб, что ребёночка держала, подошла и говорит:

— Ты, Андрюша, не горюй так, сыночка твоего спасли. Вон она стоит. Повитуха, видать. Ты откуда будешь-то? — обратилась она уже ко мне.

— И то правда, — забеспокоилась вторая, — отколь взялась-то?

Стою, думаю, что сказать? Как объяснить, откуда я взялась, если даже лес, через который шла, исчез?

Неожиданно та, что помоложе, пришла мне на помощь:

— Так татары, наверное, бросили? Пленная, что ли? — Откудова пленная? — возмутилась старшая. — Одёжа-то на ней добротная, да и не голодала, видать. Не насильничали. Чьих будешь-то?

Ну и что ответить? Правду? Ага, щас. Юродивой посчитают. А, будь что будет — мой бред, что хочу, то и говорю.

— Из-под Омска я. Татары в плен взяли. В город на базар ехали, на ночёвку встали, а тут они налетели. Меня по голове ударили, очнулась уже в седле, куда везут — не пойму. Да и вообще, сколько была без памяти, не знаю. Места незнакомые.

— Омска? Это ж где такое? Не слыхала, — заговорила старшая. — А сейчас ты в Ручейках, что в Муромском княжестве, девка.

И тут поднял голову мужик, что стоял над убитой на коленях. Матерь Божья! Ноги мои словно прилипли к земле. Я зажмурилась и потрясла головой — не помогло. На меня смотрел мой Андрюша! Только он меня не узнавал.

Что это? Бред или я всё же умерла и лежу на тропинке? А… мне теперь всё равно. Судьба снова свела меня с Андреем, и я сделаю всё, чтобы остаться рядом с ним.

Глава 2

Словно издалека, донеслись до меня слова одной из баб:

— Чего молчишь-то? Кто такая?

И то правда: стою, словно воды в рот набрала. Я тряхнула головой и заговорила:

— Говорю же, из-под Омска я. Ещё зимой меня в плен взяли, вот и катаюсь с ними. Куда везли — не знаю, почему не насильничали — тоже не знаю. Сегодня вот в лесу оставили, а сами на вашу деревеньку напали. Похоже, отпор им дали. Теперь со мной-то что делать? Я и во времени запуталась: какой сейчас месяц, какой год?

— О, девонька, как тебя приложило-то! Цветень нынче, а год 6855-й.

Я чуть не закричала: «Какой?! 6855-й? Я где? В будущем?» Стоп, без паники. Вспомнила: это от Сотворения мира. От Рождества Христова ещё не считают. Кажется, Пётр Первый приказал считать от Рождества.

Видно, что-то на моём лице отразилось, она спросила:

— Что, так много времени прошло?

Я закивала: — Ага, в лютень ещё забрали.

Блин, вспомнить бы, январь это или февраль? Помню, что лютень — зимний месяц, а вот какой. Да ладно, разницы нет: зимой, так зимой.

— А князь-то наш вовремя здесь оказался. Кабы не он со своей дружиной, быть нам у татарвы в плену, — сказала старшая баба. — Чего ж делать-то с тобой?

— Андрей, ты это послушай, может, пускай у тебя поживёт? Куда ты с ребятами-то? Да и малого кормить нужно, как ты сам-то? Варвару не вернёшь, а деток поднимать надо.

Бабы выжидательно посмотрели на Андрея. Тот помолчал, посмотрел на дочерей, подошёл к бабам, забрал ребёнка, буркнул: «Пойдём» — и зашагал в деревню.

Девчонки стояли, испуганно прижавшись друг к другу, и с любопытством поглядывали на меня. Я подошла к ним, протянула руку:

— Ну, что, будем знакомиться?

Они шарахнулись в сторону. «Ладно, — думаю, — всё постепенно». И двинулась вслед за Андреем. Теперь надо было придумать, куда деть телефон и бумажные деньги — в вязаном рюкзачке за спиной лежали предметы, которых в этом мире вообще не должно быть. «А если это бред, телефона в рюкзачке сейчас не будет». Я остановилась, сняла рюкзак, заглянула внутрь: телефон на месте. Кошелёк, ключи, проездной, куча скидочных карт, всякие визитки. «Ладно, — думаю, — обыскивать меня не будут, а там спрячу».

Мы так и шагали: Андрей с ребёнком впереди, следом, чуть отстав, — я, затем, немного в отдалении от меня, — девчонки. Я с любопытством разглядывала единственную деревенскую улицу. Небольшие бревенчатые домишки, крытые дранкой, с маленькими, мутными окошечками. Дворы жердями огорожены, на улице возились куры и свиньи. Валялась разная утварь, тряпки. Люди ходили, собирали, наводили порядок после набега. Мы прошли вдоль всей улицы и свернули на тропинку, ведущую к озеру. Недалеко от берега стоял домик поодаль от деревни, к нему мы и направились. Ещё издали я заметила на берегу ещё одно строение. «Кузня, — догадалась я. — Надо же, и в той жизни Андрей был кузнецом, и в этой — кузнец, и фамилия наша — Кузнецовы».

Вот мы и пришли. Заросший молодой травой двор, печь на улице под навесом, рядом стол. Все строения стояли полукругом — где что расположено, увижу потом. Андрей направился в дом, я — следом. Дверь в дом низкая, надо привыкать наклоняться. С улицы в доме показалось темно. Неприятный запах чего-то кислого смешивался с запахом пота. «Да-а, давненько здесь не проветривали». Печь занимала полкомнаты, не побеленная. Отгороженный грязной занавеской угол — наверное, взрослые там спят. Над печью тоже висела занавеска. Пол — не пойму из чего, но не доски. Откуда в XIII веке доски? «Вот и занесло же меня. Совсем не читала про эти года. Так, мельком — кажется, и летописей мало с этого века».

Заплакал малыш. Андрей взглянул на меня, буркнул:

— Ну, что стоишь? Давай, корми или чего делать-то там надо. Девчонки помогут. Ирка, Настька, бегом сюда!

Вбежали девчонки вдвоём, младшая осталась на улице. Посчитав обязанности хозяина выполненными, Андрей вышел.

Малыша он положил на лавку у печки.

«Ну, что, начнём. Только с чего? Чем кормить-то? Ну, то, что молоком, — ясно, а бутылка? а соска? Чё-то я сильно сомневаюсь в их существовании». Девчата помогать не спешили.

— Девочки, — начинаю я, — рожок есть?

Молчат, смотрят.

— Ну, молоко куда налить, малыша кормить надо. Пелёнки где? Немые, что ли?

Стоят как две тумбы. Меня это начало выводить из терпения. «Я что, ль, родила? Хотя, да, как бы я поспособствовала». Немного повысила голос:

— Молоко где? Пелёнки? Да шевелитесь вы! На свет помогла ему появиться, а вы голодом хотите заморить.

Подействовало, зашевелились. Одна метнулась за печь, другая — за занавеску. Пошуршали малость, и на стол легли отрезы ткани — так понимаю, пелёнки. Рядом положили рог, на конце которого был надет кусочек кожи. «Интересная приспособа, так понимаю, типа соски?»

Старшая девочка принесла молоко в крынке. Молоко прохладное, нельзя малому такое давать, да и вскипятить не мешало. Газа нет, микроволновки нет. Печь холодная. «Надо грамм 50 всего. Ладно, я и своего внука некипячёным молоком отпаивала. Коровка своя, молочко чистое». И здесь своя корова. Налила немного молока в рожок, с соски не капает. Попробовала сама: потянула из соски — надо же, молоко в рот нормально течёт, усилие надо приложить, чтобы сосать. «Вот и чудно».

Велела старшей рожок греть в ладонях. Сама взялась пеленать малыша. «Выкупать бы его. Накормлю, потом разберёмся». Мальчик взялся сосать уверенно, «молодец, богатырь будет». Насосавшись, уснул. Смешной такой, личико сморщенное, эдакий старичок в миниатюре, губёнки трубочкой сложил, веки ещё припухшие. «Ну, спи, кроха. Имя тебе ещё не дали, кажется, дней через сорок только именовать будут. Или я путаю».

«Ну всё, вперёд, за хозяйство. Начнём с печки, обед скоро. Слава богу, топить умею, готовить тоже».

(Намного позже я узнаю, что рожки бывали серебряные, глиняные, позолоченные, расписные и именные).

Первой заговорила средняя девочка:

— Нам теперь тебя матушкой звать прикажешь или как?

Я опешила: «Почему вдруг матушкой? Матушка — вроде жена батюшки. А-а-а, поняла».

— Так, думаю, матушкой рановато. Давайте познакомимся. Меня Мария зовут. Просто Мария.

(Тьфу ты, «рабыней Изаурой» ещё назовись).

— А меня Настей зовут, её — Иркой, а малую нашу Васёной назвали. А мамки нет у нас, померла она, когда Васёнку рожала, а Варвара — это мачеха наша. А теперь ты наша мачеха? А ты как малыша у Варвары достала? Ты повитуха? А батюшка сказал, как братика назвал?

— Вот тараторка, всё выложила, — Иринка толкнула её в бок.

Настёна примолкла, но вопросов на языке крутилось ещё куча — по глазам вижу. Зашла Василиса, чумазая, растрёпанная девчонка лет четырёх.

«Искупать бы всех не мешало».

— Так, показывайте, где брать воду, дрова, где подпол? Есть ли, из чего буду готовить? Баня есть? Какое хозяйство? В общем, всё показывайте.

Вот и закрутилась моя вторая жизнь. С помощью девчонок затопила печь на улице под навесом, поставила томиться кашу, растопили баньку. Иринка натаскала воды из озера. Показали и рассказали, чем кормить поросят — их оказалось трое. Настёна показала, где ледник. Спустились туда, при свете лучины рассмотрела запасы. Прихватила крынку с тушёнкой. Да-да, думаете, современное изобретение? Как бы не так! Наши предки лучше нас умели запасы делать. А ну-ка, попробуйте сохранить продукты без холодильника. А наши прародители сохраняли.

— Что ты хочешь с тушёного мяса? — спросила Настёна.

— Обедом вас накормить. Пока каша сварится, покушать-то надо.

У девчонки округлились глаза, она уставилась на меня с какой-то надеждой и растерянностью.

— Что, не так? Это для чего-то? На праздник? — Я замедлила шаг. Мало ли, порядков здешних ещё не знаю.

— Так это… Варвара только вечером есть разрешала, — призналась Настя.

Тут у меня челюсть отвисла. В смысле, только вечером? То-то я смотрю, худющие девочки. Понятно, экономия на детях. «Интересно, своего тоже только по вечерам кормить собиралась?»

— А вы что, не голодные?

— Не очень… Утром Ирка корову доила, нам молока по кружке налила.

— Нда, сытые с кружки молока будете. Если ваш отец против не будет, значит, обедать каждый день будем.

Настюха аж подпрыгнула:

— Нет, батюшка не против будет! Он, знаешь, как Варю ругал, что она на весь день из дома уходила, кушать не готовила, печку только к вечеру затопит, немного чего-нибудь приготовит, чтобы он не ругался, и всё.

— Весело у вас тут, — проворчала я, ставя крынку на стол. — Хлеб где?

— Нету, сухари за печкой, — подала голос Иринка.

— Давайте сухари. Сейчас что-нибудь придумаем поесть.

«Да, без газа тяжко, про микроволновку молчу вообще. Печь с плитой мне нужна. Нужна — значит, сделаем».

Взяв один из глиняных горшков, вытряхнула туда тушёнку, добавила воды, лук, какие-то сухие травки, что девчонки принесли, поставила в печь разогреваться. Довольно быстро варево закипело — обед готов.

Без слёз смотреть, как ели девчонки, было невозможно. Быстро работая ложками, не дожёвывая, хрустя не размокшими ещё сухарями, они спешили съесть всё, что им положили, боясь, что тётка передумает и заберёт остатки. «Бедные, маленькие сиротки. Всё у вас будет хорошо, и, надеюсь, голодать вы больше не будете».

Наелись мои девочки — теперь я уверена, мои! Запищал мелкий, пора кормить и пеленать — мокрый, точно. К следующему кормлению должна согреться банька, искупаю.

У Васёны закрываются глаза, попросила Ирину уложить её спать. Настя пошла с ними. Полезли на сеновал. «Пусть, не холодно уже, часа два поспят — здоровее будут».

Малой поел и уснул — его работа такая: марать пелёнки, есть и спать.

Во двор зашёл Андрей, остановился, глядя на меня. Что-то вспомнил, видать, забыл, кто я и откуда взялась. Я молча начала накрывать ему на стол. Он не скрывал удивления. Села напротив — как в той жизни, я всегда любила смотреть, как Андрюша ест. Так же молча он взял ложку, начал есть. Я нарушила молчание:

— Когда хоронить?

Он посмотрел вопросительно, ещё немного молча пожевал, решил ответить:

— Завтра. Ночь в доме у Кузьмы постоят, всех четверых в одном доме решили на ночь оставить, там все прощаться будут. Дом Кузьмы теперь пустой будет. В прошлом году всю его семью татары угнали, в этом — вот его. Ох-хо-хо… Трое мужиков и Варвара моя… Чего дома ей не сиделось, всё куда-то идти надо было — вот доходилась.

Решила сменить тему, отвлечь:

— Ребёночка-то как назовёшь?

Опять удивление — от горя забыл о сыне. Встал, подошёл к лавке у печи. Малой безмятежно спал, сопел своим малюсеньким носиком. Лицо Андрея разгладилось, он улыбнулся.

— Воистину не знаешь, где найдёшь, где потеряешь. Думали, если девка будет — Алёнкой назовём, малец — Алёшкой будет.

— Значит, Алексей. Алексей Андреевич — звучит.

— Скажешь тоже, «Андреевич»… Дорасти надо. Лёшка пока. Я пойду, мне с покойницей надо до завтра. Ты это… я смотрю, разбираешься. Девки знают, что и где. Покажут.

И Андрей зашагал прочь.

Я смотрела ему в спину, борясь с желанием кинуться на шею, обнять, прижаться к его небритой щеке, снова ощутить тот запах, которым пахнет только любимый человек. «Ну, ничего, подожду. Придёт время. Опять моя голова будет лежать на его плече, буду ощущать его сильные руки у себя на теле, слушать, как он строит планы на завтра. Надо только подождать, всему своё время».

Глава 3

Оставшись одна, решила заняться рюкзачком. Сильного внимания он не привлечёт, вязан крючком, своими, между прочим, руками, а вот содержимое надо убрать. Кошелёк тоже выполнен в стиле рюкзачка, только вот молния на нём, ну это тоже не проблема, скажу, у китайцев купила, пойди, проверь, чего в этом веке они умеют. Если что, местные про Китай и слышали, то только от купцов, и то больше сказки.

Скидочные карты, бумажные деньги, телефон и ключи, куда это всё деть? Под крышей спрятать или закопать? А зачем, если даже меня назад и перекинет, всё одно взять с собой не смогу, судя по тому, как я сюда попала. Зачем тогда прятать? Быстро всё сунула в печь.

Жаба в моей груди застонала, телефон новый, не из дешёвых. Еле удержала себя, чтобы не вытащить из огня назад. С печи повалил чёрный дым, невероятно вонючий. Блин, если кто сейчас увидит, решат, что я ведьма, колдую тут. Быстро напихала ещё дров, может, дым от дров перебьёт дым от пластика или поможет быстрее сгореть. То ли дрова помогли, то ли пластик сгорел, пошёл светлый дым. Уф, только вот запах — стойкий гад.

Для приготовления пищи в тёплое время года в доме печь не топили, — представьте, на улице жара, ещё и дома натопить. Поэтому у каждого дома на улице стояли печи, так называемые, «по-чёрному». Печь, без трубы, выкладывали из камней, с большой топкой, лежанки на уличных печах не было. Так же как и в доме, возле уличной печки стояли лавки для утвари и стол. В общем, летняя кухня.

Монеты оставила, сто сорок рублей мелочью. Надо же, богатая невеста. Если уж и не примут здесь для расчёта, просто выкину. Но в книжках фэнтези принимали, да и по истории учили, что на Руси для расчётов принимали любую монету.

С сеновала спустилась Иринка, сморщила носик. Нападение — лучшая оборона.

— Чем это так воняет? — возмутилась я. — Дышать нечем!

Иришка пожала плечами. Ну, ещё бы, где же ты могла такой запах слышать? Это для нас, детей индустрии, почти родной запах, а вот для вас — это яд. Ох, ветерка бы, а на улице тихо. Ладно, уж будь что будет.

Иринка, глянув на солнце, всплеснула руками.

— Вечер уже, Зорька домой сейчас придёт, свиньи не кормлены, Звездуха на лугу стреножена, домой вести надо.

— Ну и чего расстроилась? Настёна пусть за коровой идёт, ты за Звездухой, а я с Васёной дома управлюсь. Малая, если что, за Алёшей присмотрит. Зорька придёт, подоить смогу. А там и ты с лошадью придёшь, покажешь, куда молоко цедить.

Иринка глянула на меня с любопытством, потом улыбнулась, позвала Настю с Васёнкой, и мы пошли каждый по своим делам.

Как же я соскучилась по коровке! С каким наслаждением села доить, вы и представить себе не можете. Руки привычно делали своё дело, вымя у Зорьки было мягкое, молоко отдавала легко. Тут и Ирина с лошадью пришли, поросят мы накормили, каша стояла уже готовая, запаренная. Оказывается, нужно было ещё кашу на утро запарить, да ничего, поставлю, пока всех перемою, успеет запариться.

Солнышко уже низко опустилось, когда мы с девчонками закончили управляться. Банька тоже была готова. Сначала Алёшеньку купаем, кормим и спать. Потом Васенку, а старшие девчонки уже сами себя намоют. Я уж потом и при лучине вымоюсь. Главное — до полуночи успеть, а то вдруг всякие банники — это не выдумка писателей. Узнаю об этом потом. А спать-то я, где буду? Сегодня ладно, Андрея не будет, лягу на лавке у печки, малого рядом на маленькую лавочку положу, а завтра видно будет. Я легла и закрыла глаза. На миг показалось, что всё было сном, быстро подняла веки. Нет, ребёнок рядом сопит, кто-то из девчонок во сне бормочет. Всё правда, на всякий случай ещё раз себя ущипнула, — больно, синяк, наверное, останется. Улыбнулась и уснула.

Сквозь сон услышала плач ребёнка. Проснулась, соображаю, откуда ребёнок? Вспомнила, быстро подскочила, в темноте не сразу сообразила, где лучина. Ух ты, а как зажечь-то её, я у девчонок и не спрашивала. Блин, что же делать? Нащупала младенца, взяла на руки, с печи спустилась Ирина.

— Чего впотьмах-то? Ничего не видать.

Повозилась, почиркала чем-то, лучину зажгла. Уф! Надо подсмотреть, как это делается. А то так и буду в потёмках шарить.

До чего болит всё тело, спать на деревянной лавке, хоть и застеленной матрацем из соломы, — то ещё удовольствие. На печи не мягче, печь из камня и глины сложена, застеленная шкурами, и всё.

Ни тебе перин, ни пружинных матрасов. Да и кровать не мягче, на досках перина лежит, а доски форму тела не принимают. Как к такому привыкать, не знаю. Местным хоть бы что, а у меня на кровати матрас был не из дешёвых. До чего же болит тело.

Потихоньку начала двигаться, перепеленать малого, молоко в рожок, накормить, укачать. Вроде уснул. Положила Алёшку на лавку, сама вышла во двор.

Воздух свежий, пахнет травами, ветром, тишина, с непривычки будто уши ватой заложены. На горизонте светлая полоса, рассвет. Значит, около шести утра уже. Надо вставать, управляться. Потянуло свежим дымком, кто-то в деревне затопил печь. Весна на улице, работы в хозяйствах невпроворот. Вернулась в дом, переоделась.

У меня с собой была ночная рубашка, собиралась на даче ночевать, рубашка х/б, вопросов не возникнет. А вот нижнее бельё покажется странным, лифчик, плавки. Это надевать нельзя, пока в сумку суну, там видно будет. Свою блузу с длинным рукавом и высоким воротником одену прямо на рубашку, юбка тоже длинная, правда, всё не однотонное, а цветастое, ну мало ли, так татары меня одели, где взяли, не знаю. Ещё в сумке брючки лежат, шёлковые, тоже цветные, и футболка жёлтая, брала для работы на даче. Брюки в восточном стиле, всё спихну на татар, не знаю, где брали, и всё тут.

Пошла под навес, заглянула в печь, ура, есть красные угольки, сейчас растоплю сама, это не сложно. Берём кору берёзы, кладём на уголёк, раздуваем, добавим щепочек, теперь дровишек, всё горит, а там, за день глядишь, и посмотрю, как огонь добывать.

Девчата сами вышли во двор. Привыкли вставать рано, привычными движениями взялись за хозяйство. Настёна к печи пошла, удивилась, что топится уже, чем же Варвара занималась? Маленькие они ещё, хотя по нынешним меркам невесты уже. Ирине 14 лет, Насте 12 лет. А по дому управляются как взрослые, это вам не 21 век, где в шестнадцать лет в школу одного ребёнка отпускать нельзя, а уж дома заставить что-то сделать — и в мыслях нету.

Светает быстро, уже во дворе хорошо всё видно, пошла, доить корову, а вот с лошадью не знаю, что делать. Даже не знаю, с какой стороны подходить.

Буду за Иринкой смотреть, как она делает, думаю, и у меня получится, главное — верхом не садиться, тут уж никого не обманешь.

Девчонки погнали корову на выпас, где-то на краю деревни заиграл рожок, наверное, пастух. Прям как в сказке. Взошло солнце, начинается новый день, новые хлопоты. А мне теперь многому научиться надо.

Вот и Васёнка вышла из дома, мордашка заспанная, волосики в разные стороны, сморщила носик на солнышко глядя.

— Сейчас кашу поставлю разогреться да причешу тебя. — Потрепала я девчушку по голове.

За кашей, что вчера готовили, на ледник идти надо. С Настёной ходили вечером на ледник, да только толком рассмотреть не смогла, как он устроен. Сегодня всё внимательно рассмотрю.

В конце двора за сеновалом насыпан небольшой холмик, примерно в мой рост. Со стороны двора дверь, обитая шкурой, тяжёлая, как у девчат силы-то хватает открыть её. Спускаюсь по ступенькам вниз, ещё одна такая же дверь, уже беру лучину.

На столе Ирина оставила мешочек, в котором лежит трут и огниво, захватила его с собой. Тут без посторонних глаз буду учиться зажигать огонь. Достала огниво — это камешек и небольшой кусочек железа, который удобно лёг в руку. Беру тонко порванную берёзовую кору — трут. Чиркнула кресалом по кремню, высекла сноп искр, понятно, ещё разок, кора затлела, теперь раздуть и поднести лучину. Ура! Первый добытый мной огонь.

Передо мной лаз в подвал, поднимаю люк, ступени вниз, я в обычном подполье, на полочках крынки с тушёным мясом, жиром, маслом, кадки из-под капусты, огурцов, в одной ещё немного есть квашеных огурчиков, в другой грибочки, в третьей мочёные яблоки. Внизу рассыпана репа, свёкла, брюква. В углу ещё люк, также обитый шкурой, полезла ниже. Вот он ледник. Холодно, морозилка. Слои льда перекрыты соломой, в ямке вода, очевидно, нужно вычерпывать периодически. В леднике висят половинки кур, полтуши свиньи, сало, копчёная рыба.

Беру курочку, масло, набираю огурчиков и яблок, в корзинку, что прихватила с собой, кидаю репку и свёклу. Ох, и нагрузила, еле волоку. Главное — наверх поднять, а там дотащим. Тщательно закрываю все крышки, лёд нам всё лето служить должен. Прихватила вчерашнюю кашу, завтракать пора. Доволокли с Иринкой корзину к печке. Теперь греем кашу, завтракаем, и начинаю обед готовить. Хлеба напечь надо. С ледником разобралась, теперь в кладовой ревизию навести, надо понять, что с мукой и крупами.

Девчонки ели так же жадно, как и вчера. Яблочки с удовольствием жевали, а мне вот не понравились, кислые. Но мои рецепторы ещё не отвыкли от всякой химии, привыкать к здешней пище буду долго.

В кладовой нашлась мука, крупы, соль, немного специй. Напеку хлеба, пирожков, накатаю лапши. С девчонками мы быстро управимся. Сегодня ещё и похороны, девчата должны там быть, ну и я пойду, очень мне ритуал интересен. Как наши предки хоронили, не может быть, чтобы как в современном мире, тогда кладбищ было бы больше, чем городов.

Платок на голову надо, прошу Ирину показать сундук с вещами Варвары. Вещи по размеру подойдут мне, но это надо спрашивать у Андрея, а пока взяла лишь платок, с непокрытой головой ходить нельзя. Не молодушка уже. Послала Настю узнать насчёт похорон, сама обедом занялась.

Ещё проблема, тесто поставить не могу, нужна опара, а у Варвары нет её. Ирина побежала к бабе Устине, попросить немного опарки. С опарой долго тесто подходит. На ночь поставлю, к утру готово будет. Ну и ладно, сухари есть ещё. Прибежала Настя, говорит, в полдень хоронить будут, сейчас думаю около одиннадцати. Плохо без часов, ещё один навык вырабатывать придётся, время по солнышку узнавать. Как раз малого накормить, перепеленать и пойдём.

К полудню пошли к дому Кузьмы, народ там уже собрался. Во дворе стояло четыре лошади, запряжённые в телеги. В телегах лежали тела убитых.

Варвара одета в платье с вышивкой, голова украшена височными кольцами, в волосах спиралевидные украшения, на груди бляха, бусы, подпоясана красивым поясом с орнаментом. На руках браслеты, тоже в виде спиралей. На пальцах кольца в пару к браслетам. Нарядно одета.

Мужчины тоже наряжены, красивые пояса, рядом лежат топоры, ножи. Как и у женщин, руки украшены кольцами и браслетами. Все обратили внимания на нас. Девчонки подошли к Андрею, он стоял у телеги с Варварой, молча смотрел на неё, не отводя взгляда. Процессия двинулась по улице, свернули к лесочку, что стоял на возвышенности. Рядом с лесочком частокол, похоже, капище. Заехав в лес, остановились, процессию встретил дедок, одетый в серую хламиду, в руках посох. Волхв, наверное. Он указал место захоронения.

Между деревьев тянулась по кругу насыпь, заканчивающаяся траншеей. Траншея была вырыта в ширину на рост человека, а в длину, как раз, чтобы положить четверых. Никаких отдельно стоящих могил. Всех укладывают в общий круг. Покойников завернули в ткань и уложили в траншею, головой на север, рядом друг с другом. Волхв ходил по краю траншеи, что-то сыпал на умерших, бормотал непонятное. Потом дал указ закапывать. Бабы голосили, девчонки громко рыдали, Андрей обнял их, не проронив и слова. Затем вся толпа двинулась к капищу. Я постояла, посмотрев на кладбище, интересно, когда круг замкнётся, как дальше будут хоронить? Двинулась следом за всеми. На капище каждый стоял у идола того бога, к которому есть просьбы. Андрей с девчонками были у идола Мары. Принесли ей дары, венок с цветами, монетку и маленький мешочек, с чем, не знаю. Наверное, просили Мару провести Варвару через Калинов мост. Постояв ещё немного, пошли домой. Вот и все похороны, ни тебе поминок, ни какой раздачи поминальных кульков. Нет у людей время праздно жизнь проводить. Живое — живым.

Немного отстав, позвала с собой Ирину, спросила:

— А поминать когда?

Та вытаращила на меня глаза:

— Так, радуница будет, и помянем.

— А у нас после похорон всех обедом кормят, — сказала я.

Вот так теперь и буду прикрываться обычаями. Как только сделаю, что не так, буду говорить, что у нас так делают. Поди, проверь.

Вся семья дома, теперь моя задача сделать всё, чтобы Андрей оттаял душой. Мне очень хочется тихой семейной жизни, чтобы рядом был единственный родной человек. Человек только не знает, что я его единственная. Ничего, узнает. Девчонки остались кормить отца обедом, а я пошла в дом, заниматься Алёшенькой. Уже вторые сутки пошли, как он родился, а я ещё, со всей этой суматохой, ни разу его не осмотрела. Развернула малыша, как он смешно потягивается.

— Ну, что, малыш, немного поиграем, ручками, ножками подвигаем.

Вот как мы пляшем, ручками машем, животику удобно, просто бесподобно. Давай-ка, малыш, полежим на животике.

В дверях стояла Ирина и смотрела на меня с испугом.

— Что? Что случилось, да чего же ты молчишь? — испугалась я.

— Так, он это, маленький совсем, зачем же его, ну это… — бормотала Иринка.

— Чего ты лепечешь? — совсем не поняла я.

Иринка тряхнула головой, подбежала к столу, на котором лежал на животике голенький Алёшка. Бережно перевернула его и начала укутывать.

— Ты это зачем?

— Маленький он, спать должен, а ты его вертишь, ты что, не знаешь, как с малышами надо? — сердится Ирина.

Ага, понятно, деток всегда долго держали в пелёнках, это в современном обществе уже с роддома в костюмах выносят, хотя ребёнку главное удобно, а гучи там, или гобано — плевать, куда мочить.

— Шестерых вырастила, все живы и здоровы, надеюсь, — огрызнулась я.

И нисколечко не соврала, двое детей, четверо внуков, всех вынянчила, вот шестеро и получилось.

— Ирочка, а давай я тебя укутаю и часа на четыре полежать оставлю, как тебе без движения, очень понравится?

— Так всё тело затечёт, — не поняла, к чему клоню, Иринка.

— Да что ты говоришь, — постаралась в голос добавить как можно больше сарказма, — а он так уже вторые сутки лежит, как думаешь, ничего не затекло?

— Так маленький ещё же! — Тьфу ты, настырная, растакалась тут.

— Маленький и живой, посмотри, как ему нравится массаж. Ну, смотри, видишь его мордашку, на ней всё написано. — Личико малого выражало полное блаженство. Я перевернула малыша на животик и начала массировать спинку. — И на животике ему лежать надо, чтобы кишечник хорошо работал. Сейчас минут десять так полежит и кушать будет.

— А ты это, чего там наговаривала, ворожила?

— Ты о чём? — удивилась я.

— Ну, это, «ножками пляшем, ручками машем», ты ворожила?

— Что за ерунда! Это просто стихи. Я их много знаю и песен, кстати, тоже. У вас, что, песни не поют?

— Ну, как же, — растерялась Ирина, — в хороводах, на праздники, да и так бабы как соберутся зимой, поют.

— А что же ты говоришь, что ворожу? — удивилась я.

— Так ты не пела, ты как-то говорила, ну, красиво, что ли.

— Я же говорю, стихи.

У Лукоморья дуб зелёный,

Златая цепь на дубе том,

И днём и ночью кот учёный

Всё ходит по цепи кругом.

Идёт налево — песнь заводит,

Направо — сказку говорит.

Прочла, что первое в голову пришло. Иринка стояла, раскрыв рот, и забывая дышать. Ох, господин Пушкин, наше вы всё, что ж вы с людьми-то делаете.

— Всё, уже, дыши, — улыбнулась я, — спать вечером ложиться, будете, прочту ещё.

Укутав Алёшу, вышла с ним во двор.

Андрей не сводил с меня взгляд. Он внимательно смотрел, как я управляюсь с мальцом, как занимаюсь с Васёной.

Когда я взялась чугунок из печи доставать, вздохнул, встал, забрал ухват и вытащил сам, со словами:

— Кто тебя учил так ухват пользовать? Руки бы ему оторвать.

А кто учил-то. Я один раз в своей жизни ухват держала, в музее, фотографировалась с ним. Музею руки не оторвёшь. И ухватом пользоваться научусь, и каток под ухват правильно подкладывать. Вы не знаете, что такое каток, я тоже до сегодняшнего дня не знала. Это такая деревянная гантель, на которую укладывают ухват и без усилий в топку печи ставят любой тяжести чугуны. Нужно только правильно это делать. Научусь, куда деваться, руками чугун не схватить, горячий. А есть чугуны ведра на два воды, такой и не поднимешь, а с катком — без усилий. Умные наши предки были.

Вот я в печь и пихала такой чугун, литров на 15 воды. Да неправильно. Смотрела, как Ирина вытаскивала чугун, ловко так, надо, чтобы меня она научила, не разберусь самостоятельно. А спросит, почему не умею, скажу, печи у нас не такие, плита сверху. Печь с плитой сверху я и сама выложить смогу. Правда, из кирпича сложила, думаю, и с камнем разберусь.

Иринка спросила:

— Что, бучить будем?

— Чего? — вытаращила я на неё глаза.

Та растерялась:

— Ну, это, пелёнок у малого уже нет почти.

Ааа, стирать, ну и словечко — бучить!

— Нет, поздно для стирки, сейчас уже корова придёт, управляться надо, завтра с утра постираем. Это для купания перед сном.

— Мы же вчера в бане мылись, — удивилась Ира.

— И что, посмотри на Васёнку, чумазая, хрюшку целовала, наверное.

Девчонки рассмеялась.

— Травы нужны, мелкого в травках купать надо, есть у вас?

— Нет, это к тётке Прасковье идти надо, она травы знает, ох и много у неё их. Только у неё так просто не возьмёшь, нужно, чем-нибудь расплатиться.

— Ясно, далеко до Прасковьи? Мы вчера и сегодня яйца собирали, можно ей за травы отдать? — обратилась я к Андрею.

Он как-то даже удивился:

— Так, я этим не ведаю, сама знаешь, чего из дома дать.

Даже так, получается, меня по умолчанию хозяйкой объявили. Вот и славненько.

Иринка за коровой пойдёт, а мы с Настей — к травнице.

Дом Прасковьи ничем не отличался от всех домов деревни. Такой же низенький, с маленькими оконцами, не пропускающими свет, крышей, крытой дранкой. Так же полукругом стояли постройки разного назначения. Только вот запах… Пахло во дворе дурманяще, запах кружил голову, щекотал в носу. Настя позвала тётку Прасковью.

К нам вышла женщина моих лет, опрятно одетая. Меня заворожил тихий звон, когда она двигала головой. Так звенели височные кольца со спиралевидными подвесками. Лоб закрывала красиво вышитая тесьма, концы которой были затейливо вплетены в волосы. Длинная, зелёная юбка с широкой оборкой по низу. На талии был одет пояс с узором из серебра, на нём в аккуратных кожаных ножнах висел нож. Белую блузу украшала вышивка.

— Здравствуйте, — поздоровалась я, — мне травы нужны, малыша купать. Пупочек у него гнить начинает. Да и кожа скоро зацветёт.

Кто не знает, новорождённые три раза кожу меняют. Она шелушится у них, доставляя неудобство. В наше время всякие мази да притирки есть, а тогда травами пользовались. Этому меня ещё моя бабушка научила. В народе процесс смены кожи у малышей называется цветением.

Видели бы вы этот взгляд, она меня насквозь просмотрела. У меня аж спина похолодела.

— Ты тут постой, — ткнула она в Настю пальцем, — а чужачка, в дом пусть войдёт.

Развернулась и вошла в дом, её не интересовало, иду я или стоять во дворе осталась.

Пошла, куда же деваться, мне травы нужны. Аптека с зелёнкой там осталась, а мне набор скорой помощи нужен дома, мало ли что.

Ведьма она, что ли? Я только порог переступила, а она своим властным голосом сесть мне велела, сама спиной к двери стоит. Точно ведьма.

— Ты про татар деревенским рассказывай, я тебя и так насквозь вижу, нет тебя ещё, чужая ты, но зла от тебя не будет, поэтому живи. Мальцу мать нужна, ловко ты ему на свет появиться помогла. Не умеют наши так. Странная ты, знаешь многое, а простого не умеешь. Дам тебе все травы, да чую, и сама их знаешь.

Вот вам и здрасьте, я и рта не раскрыла, и не раскрою, ну её. Не буду к ней ходить больше, если что, девчонок пошлю.

— Да не бойся ты, не ведьма я, так чуток ведаю.

Ох, ты, она и мысли ещё читает. Быстрей бы свалить отсюда. А Прасковья, как нарочно, медленно все туески собирает.

Сижу, молчу, потом холодным обливаюсь, как яйца с корзиной не уронила.

— Ты яйца-то, вон в ту посудину выложи, а корзину мне дай, я туда все туески сложу, где какая трава, сама знаешь, и как готовить отвар тоже. Или ошиблась я?

Вот ведьма то, знаю я травы, сама сколько раз собирала и отвары готовила, ей-то об этом не говорила. Я только головой закивала, как болванчик китайский. Прасковья улыбнулась, потом засмеялась:

— Иди, трудно будет — придёшь, помогу.

Меня как в спину кто пихнул, пробкой из дома вылетела, чуть башкой об притолоку не стукнулась. Хорошо Настя не видела, спиной к дому сидела, со щенком играла. Сделала вид, что всё хорошо, взяла её за руку и пошла домой. В голове чего только не вертелось, отогнала все мысли прочь, сказала же, если туго будет, поможет, значит, зла не желает. А вот как я сюда попала, наверное, знает. Ладно, потом, сейчас мне и так забот хватает.

Когда пришли домой, Иринка уже корову подоила, молоко к леднику отнесла, оставив немного на ужин и для мелкого на ночь.

Кто не знает, хорошее жирное молоко, в чистой, хорошо выжаренной посуде, очень долго не киснет. Наверное, видели в старых фильмах про деревню, крынки на заборе висят. Так это не просто так, выжариваются они, солнце лучше всего посуду стерилизует.

Ухватом подтянула к себе чугун с водой, уже получается, ещё пару раз воспользуюсь им, и от местных мои действия не отличить.

Запарила травы, налила воды в корыто.

Интересное корыто, как в сказке. Деревянное, выдолбленное из огромного бревна, тяжеленное, ещё с месяц потаскаю предметы утвари — и бодибилдером стану. Коня на скаку раз плюнуть остановлю.

Перед купанием опять с Алёшенькой поиграла, уже и Андрей смотрел с любопытством. Малыша Настя кормить взяла, а я Васёнку купать. Да как всегда со стишками:

Моем, моем трубочиста, чисто, чисто, чисто, чисто.

Будет, будет трубочист, чист, чист, чист, чист.

— Ты сказитель, никак? — спросил Андрей.

— С чего ты взял? Просто сказок много знаю, мне рассказали, я запомнила. Вот и всё. Деток теперь развлекаю.

Подожди, я петь ещё начну, ох и песен кучу знаю. И голосом вроде всевышний не обделил.

Андрей кивнул.

— Ты, это, спать иди на кровать, там зыбка висит, не буду же я очеп переделывать.

Очеп, чтобы вы знали, это такая длинная жердь, служит для подъёма воды из колодца. Видели журавль в колодцах?

Вот и для зыбки (люльки) тоже служит очеп. Да не простой, вырезанный рано утром, до пения петуха и украшенный орнаментом.

Я глянула на Андрея, он не так понял взгляд.

— Да не бойся ты, я тут на лавке лягу.

— Я и не боюсь, сказку девчонкам вот расскажу и спать.

Не боюсь я, а надеюсь.

Пока девчонки молоко пили, я тесто на опаре поставила, хлеб завтра печь будем.

Зажгла лучину в комельке и полезла на печку, сказку рассказывать. Сегодня «Руслан и Людмила» в репертуаре. Не всю наизусть знаю, но думаю, Александр Сергеевич меня простит. Наверное, Арина Родионовна ему эту сказку не в стихах рассказывала. Да и не родился Пушкин ещё, как и няня его.

Ох, да, новое слово, комелёк, позже расскажу, что это.

Сказку все слушали, не дыша.

«И я там был, мёд, пиво пил, по усам текло, а в рот не попало», — закончила я рассказывать.

— Надо же, — подал голос Андрей, — это же, где так люди-то живут. Или в древности было всё, или неправда?

— Сказка это, сказка — ложь, да в ней намёк, добрым молодцам урок.

Заплакал Алёша. Я его на руки взяла, сухой, животик болит, видно. Прижала к себе, сейчас согрею, и всё у него пройдёт. Качая малого, запела:

Ложкой снег мешая, ночь идёт большая,

Что же ты, малышка, не спишь…

Допев куплет, услышала с печи:

— Ух ты! Как красиво! Ещё спой.

— Ну-ка, спать. И так уже больше часа концерт вам тут устраиваю. Всё, спать. Остальное завтра.

Репертуар двадцатого века прошёл на бис в двенадцатом.

Глава 4

Всё-таки на перине, хоть она и на досках лежит, спать мягче. Не матрас «Аскона», но всё же. В зыбке Алёша захныкал. В доме ещё темно, камелёк света немного даёт, как ночник. Взялась пеленать и кормить мелкого. Встал и ушёл Андрей. Утро уже, наверное. Плохо без часов. Сейчас меня Алёшенька рано утром будит, а дальше, как быть, я и не знаю. Привыкла спать у себя, там, в цивилизации, а тут подъёмы ранние. Как здесь люди просыпаются по утрам? Спустилась с печи Иринка — вот вам пример. Без будильника, встала и пошла. Ох-хо-хо. Может, привыкну: спать рано ложимся, и вставать рано получится. Я уже не буду рассказывать, как кормлю и пеленаю малого, — одно и то же, каждые четыре часа, не думаю, что интересно.

Сейчас пойду, управлюсь, накормлю всех завтраком, и стирать пойдём, как это Иринка сказала, — бучить. Ох и словечко. Пока я с мелким возилась, солнышко встало, Ирина уже корову выгнала. Когда Настёна с печи спустилась, я и не слышала. Под навесом печь была растоплена, в устье печи уже стоял чугун со вчерашним супом. Завтракать садимся. В общем, проспала я все же. Мелкий меня поздновато разбудил. Пока с ним возилась, вот и успели домочадцы столько дел переделать. Думаю, норма это. Не было бы взрослых девчат, сейчас сама бы начала всё делать. А так помощницы хорошие есть.

Поели, Андрей в кузню пошёл, Настя с Васёной посуду мыть взялись, а я подозвала Ирину к себе.

— Ты меня стирать, как вы это делаете, научи, — попросила я.

У Иринки опять глаза на лоб полезли. Вот не перестаю я её удивлять.

— Да не таращись ты так на меня. У нас, где я жила, доска стиральная есть, я на ней стираю. А этой штукой не умею.

Где-то читала, что стиральные доски изобрели в XIX веке. Так себе изобретение, скажу я вам. Но в то время труд женщин, наверное, облегчили.

Ирина собрала в корзину замоченное с вечера бельё, мотнула мне головой, мол, пошли. Всучила в руки лохань (таз такой) и ведро. В лохани лежали войлочные рукавицы. Ну, рукавицы-то зачем? Пошли на озеро.

Вот в книжках все авторы всегда про стирку на речках пишут, а нет реки — озеро только, что тогда? Или вообще до водоёма фиг знает сколько. Хотя в то время только у водоёмов и строились.

Тропинка к озеру хорошо натоптанная, не заплутаешь. На