В те времена самый чудесный город на земле был в очередной раз отмечен персональным вниманием небес. В него ударил пучок незримых молний, твердь дрогнула, и повсеместно — от Васильевского и Петроградской до Средней Рогатки и дикого Купчина — забили источники неудержимо взвившихся энергий. Распыленным ядом был напитан сам невский воздух, он отравлял людей, и они галлюцинировали, обнаружив себя искаженными в искаженном пространстве, — тогда не быть музыкантом, поэтом, художником значило то же, что не быть вовсе. Не быть по самому высшему требованию небытия. Как в греческом городишке-государстве неотменяемой обязанностью гражданина было участие в общей жизни, так Ленинград тех лет требовал от своих подданных безумств и небывалых творческих свершений. Тот, кто упрямствовал, тот, безусловно, — идиот (в эллинском, конечно, смысле слова).
