Ларионов не переставал дивиться той необъяснимой благодати, которую на него наводили простые русские люди: ведь угнетали их, травили, унижали веками, а они все равно смотрели на все с любовью и смирением. Не тем смирением от безысходности и слабости, а тем, что приходит от принятия мира, отождествления с ним, признания единства его противоположностей. В ядре такого смирения светилось утверждение жизни: как не принимать и не любить ее в себе и в другом? И смирение это миротворило, как бы говоря голосом Кузьмича: «Ну и что, что тяжко и страшно? А ведь живой, и, стало быть, уныние смертельно!»
