автордың кітабын онлайн тегін оқу  Час урагана. Собрание сочинений в 30 книгах. Книга 5

Павел Амнуэль

Оглавление

Павел Амнуэль
_{Собрание сочинений в 30 книгах}
Книга 5. ЧАС УРАГАНА

ЧАС УРАГАНА

Содержание

Будущее, каким мы его видим

Футурология — не точная наука, хотя футурологи и пользуются надежными методами математической статистики. Научная фантастика — вообще не наука, и тем более, не следует ожидать от нее точности в предсказаниях будущего. Будущее, говорят многие, вообще непредсказуемо, потому нечего и суетиться, пытаясь предсказать то, что предвидеть невозможно. Живите сегодняшним днем, планируйте завтрашний, а в послезавтра пусть заглядывают оракулы, сивиллы, пифии, ясновидцы, астрологи и прочие кассандры. Они, конечно, тоже ошибаются в большинстве случаев, но с них, по крайней мере, и спрос невелик. Астрологам все равно верят (те, кто вообще верит в астрологию), даже когда они ошибаются. А если ошибается писатель-фантаст или футуролог — это уже непростительно!

В декабре прошлого года известный тунисский астролог Хасан аш-Шарни предсказал, что в 2007 году будут убиты лидер ливанского движения «Хизбалла», председатель палестинской администрации Махмуд Аббас и король Иордании Абдалла II, в «опасном инциденте» погибнет лидер ливанских друзов Валид Джумблат, а президент Египта Хусни Мубарак умрет из-за резкого ухудшения здоровья. Саддам Хусейн не закончит свои дни на виселице, а скончается при загадочных обстоятельствах. Аш-Шарни предсказал Сеголен Руаяль победу на президентских выборах во Франции, а звезде мирового футбола Зинедину Зидану — гибель в автокатастрофе.

С Саддамом и Руаяль уже все ясно, и похоже, остальные прогнозы тоже останутся на непогрешимой (при любых обстоятельствах!) совести тунисского астролога.

Кстати, знаменитая Ванга предсказала в свое время, что в 2007 году начнется война между Россией и Китаем, в результате чего Россия лишится своего Дальнего Востока.

Фантасты тоже довольно часто называют в своих произведениях конкретные даты и тоже чаще всего ошибаются — с датами вообще сложно, это ведь не солнечное затмение предсказывать и не покрытие Луной Крабовидной туманности. Хуже, если происходит принципиальная ошибка — предсказали, скажем, эксперты-футурологи глобальное потепление, всеобщее таяние льдов и затопление континентов, а на деле после действительно реального максимума температуры неожиданно начинается похолодание, да такое, что впору говорить о наступающем новом ледниковом периоде. Потому что, оказывается, вся наша технология не способна пока изменить глобальный климат так, как это без труда удается нашему Солнцу.

В общем, ненадежное это дело — предсказание будущего. Но заманчивое. И вот любопытный психологический феномен. Если ошибается пророк-эзотерик (а они ошибаются никак не реже, чем писатели-фантасты или ученые-футурологи), то об этом очень быстро забывают, а правильные предсказания (если таковые имеют место) вспоминают с большим пиететом («О, это тот самый аш-Шарни, который предсказал гибель принцессы Дианы!»). Если же ошибается писатель-фантаст или футуролог, то все происходит с точностью до наоборот: «О, — говорят читатели, — это тот самый автор, который писал, что Советский Союз будет существовать и через тысячу лет, а он через десятилетие возьми да и…».

Вообще-то такое отличие в подходах естественно. Дело в том, что к пророкам-эзотерикам прислушиваются лишь те, кто изначально склонен верить каждому их слову. Человеку верующему (неважно, что в данном случае речь идет не о вере в Бога) сомнения не свойственны. И наоборот: научную фантастику и футурологические прогнозы читают и анализируют люди, к простой вере вовсе не склонные. Людям с научным складом ума сомнения свойственны по натуре. Естественно, они в первую очередь обращают внимание на ошибки — они и в своей научной работе поступают так же.

И все же, несмотря на многочисленные ошибки, и фантасты, и футурологи с завидным упорством пытаются представить себе близкое и отдаленное будущее человечества.

Прогнозируя будущее, футурологи обычно используют достаточно разработанные методики — метод тенденций, например, или экспертный опрос (метод Дельфи).

Более надежным футурологи считают метод экспертного опроса. Отбирается группа специалистов в какой-либо области науки или техники, и перед ними ставится вопрос: например, через сколько лет, по вашему мнению, будет построена первая термоядерная электростанция? Эксперты отвечают, мнения их, естественно, отличаются друг от друга, причем порой радикально. Одни говорят «никогда», другие — «через год или раньше». Специалист-футуролог все эти числа обрабатывает, отбрасывает крайние и задает вопрос еще раз, немного его подкорректировав. После следующего тура (может, после третьего или даже четвертого) публикуется обобщенное мнение экспертов, так и возникают футурологические прогнозы — чаще всего они касаются каких-нибудь частных случаев. Экспертные опросы, касающиеся глобальных проблем, проводятся очень редко. Во-первых, дело это хлопотное, трудно собрать экспертов, достаточно компетентных в самых разных областях знания. А во-вторых, кому конкретно нужны глобальные предсказания, кто такое исследование будет оплачивать?

Поэтому или по каким-то иным причинам, но первый и на сегодняшний день единственный ставший широко известным экспертный опрос, связанный с многогранным футурологическим прогнозированием, был проведен сотрудниками американской корпорации RAND Т. Гордоном и О. Хелмером в 1964 году. Экспертами избрали не только известных ученых, но и популярных писателей-фантастов — А. Азимова и А. Кларка. Экспертам были заданы 30 вопросов о сроках реализации тех или иных научных идей и планов и 25 вопросов о сроках реализации изобретений, в основном, в области автоматизации.

Спустя 60 лет можно сказать, что сбылась почти половина прогнозов. Однако осуществились они в разной мере и в разные сроки, в том числе и не совпадающие с предсказанными.

Большинство экспертов было убеждено, что управляемая термоядерная реакция будет осуществлена в 1986 году, к 2003 году человек научится управлять процессами гравитации путем модификации гравитационного поля, и, наконец, к 2023 году человечество установит двустороннюю связь с инопланетянами (судя по сегодняшнему уровню развития науки, это вряд ли произойдет в ближайшей перспективе, если вообще произойдет). Но при этом эксперты единогласно сказали «никогда» в ответ на вопрос о возможности систематического прослушивания телефонных разговоров, а ведь это сегодня никого уже не удивляет.

За прошедшие годы ученые не раз и не два обращались к той небольшой работе Т. Гордона и О. Хелмера — в последний раз на моей памяти это произошло на рубеже ХХ и ХХI веков, когда футурологи всего мира подводили итоги века и пытались представить себе контуры грядущего тысячелетия.

В Советском Союзе (а затем в России и других странах бывшего СССР) экспертные футурологические опросы не проводились. У нас ведь было планирование — на год, на пятилетку, а дальше заглядывали только фантасты, они-то и были экспертами, и по их книгам можно пытаться понять, какие открытия ожидали человечество. А в нынешней России и сопредельных странах фантасты, похоже, и не стремятся такую картину написать — даже фрагментарно.

В прошлом году социолог из Нижнего Новгорода, кандидат социологических наук Юлия Святославна Шкурко задумала провести экспертный опрос, подобный тому, что провели сотрудники корпорации RAND. Она предложила и мне подумать, какими могут быть вопросы, и мы некоторое время обсуждали, кого из ведущих ученых хорошо было бы привлечь в качестве экспертов. Составили список, разослали приглашения и убедились в том, что вряд ли нам удастся то, что получилось у Гордона и Хелмера: почти никто из предполагаемых экспертов на наш призыв не откликнулся. Почему? Это тоже интересная проблема, касающаяся закрытости современного российского научного сообщества. Но это — другая проблема, социальная, а не футурологическая.

Идея нового экспертного опроса увядала, но сдаваться мы не хотели и обратились с предложением к Александру Сергееву — модератору интернетовского Клуба научных журналистов. Пусть ученые не хотят отвечать на десятки вопросов о будущем — нет у них времени, они своими трудами это будущее создают. Но журналисты, пишущие о науке — они, во-первых, неплохо осведомлены о новейших научно-технических достижениях, поскольку пишут об этом в своих печатных и Интернет-изданиях, а во-вторых, научные журналисты более открыты, им может показаться интересной идея нового футурологического опроса.

Так оно и оказалось. Более того, А. Сергеев предложил: давайте не станем ограничивать компанию экспертов только научными журналистами, пусть экспертом станет каждый, кто посещает сайт Клуба. Тогда и возникла идея провести опрос в Интернете. Идея вызвала интерес, и несколько крупных порталов заявили о своем желании разместить у себя наши вопросы. Откликнулись сетевые варианты журналов «Вокруг света», «Химия и жизнь», «Популярная механика», а также порталы «Астронет», Газета.ру, Грани.ру, Элементы.ру, Компьютера online, «Коммерческая биотехнология», ScienceRF.ru, радио «Свобода», PCweek, журнал «Здравый смысл» и др. Мы рассчитывали получить несколько сотен ответов, но уже в первый день число заполненных анкет перевалило за 800, и к концу опроса было получено 34339 анкет — намного больше, чем мы ожидали. Масштаб опроса превзошел все наши ожидания, ничего подобного ни по числу участников, ни по количеству полученной информации не было прежде не только в России, но и вообще в мире.

Среди участников оказались практически все слои населения — от докторов наук до школьников, от молодежи до пенсионеров, от безработных до начальников, и представители практически всех наук — от гуманитариев до технарей. Было из кого выбрать.

Мы, естественно, выбрали. Прежде всего, исключили анкеты, которые были пусты — начал человек отвечать, быстро понял, что не компетентен, или времени стало жаль, — и бросил. Затем исключили анкеты, заполненные просто так, «от балды». Скажем, пишет человек по всем пунктам «111» или «1234»… Потом исключили анкеты, где в комментариях оказались тексты, явно неадекватные… Затем исключили…

Исключив все, что нужно было исключить по всем правилам социологии, мы получили в сухом остатке 17934 анкеты — почти вдвое меньше, чем было изначально. Но зато эти почти 18 тысяч анкет оказались тем золотым запасом, из которого можно было черпать и черпать… Во всяком случае, сложилась картина будущего, какой ее представляют в среднем участники опроса — и вместе, и порознь: по возрастам, по специальностям, по уровню образования, по месту жительства, по социальному положению…

Теперь остается проверить — насколько правы наши «эксперты». По сути, названные ими числа — это характеристика общественного ожидания.

Итак…

* * *

Через 20 лет…

Через 20 лет, по мнению участников опроса, вступит в строй первая постоянно действующая термоядерная электростанция. Это предсказание принципиально важно по двум причинам. Во-первых, участники опроса уверены, что многолетние попытки физиков приручить термоядерную реакцию все-таки приведут к успеху, причем не в столь уж далеком будущем. Оптимизм радует — кстати, в опросе RAND эксперты тоже прогнозировали, что через 20 лет (в 1986!) термоядерная реакция будет приручена. Они ошиблись. Может, участники нашего опроса окажутся точнее в своих ожиданиях?

Но главное даже не «во-первых», а во-вторых: участники опроса, похоже, полагают, что через 20 лет будет, наконец, покончено с зависимостью человечества от «трубы», от нефтедобывающих стран. Это хорошо для Европы, для многих стран, не имеющих своих запасов нефти и газа, но для России это означает, что уже через 20 лет нужно будет не просто искать (искать уже будет поздно!), а успеть найти другой источник пополнения бюджета. Если через 20 лет человечество начнет пользоваться совершенно иными источниками энергии, позаботиться о собственном будущем нужно уже сейчас. Надеюсь, прогнозируя появление первой термоядерной электростанции, участники опроса это понимали.

И еще: через 20 лет физики получат, наконец, сверхпроводимость при комнатной температуре. Тоже давняя мечта ученых и инженеров. Если удастся создать вещество, способное при комнатной температуре пропускать электрический ток без потерь, изменится вся система энергообеспечения. Сейчас линии электропередач переводят в тепло до 10—15% энергии, а при изношенном оборудовании потери могут достигать и 30%. А при сверхпроводимости — никаких потерь: все, что вырабатывает электростанция, доходит до потребителя, в каком бы уголке планеты он бы ни находился, а работает электростанция на дармовом водороде, которого в любом океане залейся…

В общем, участники опроса искренне надеются, что до энергетического рая на Земле осталось всего 20 лет.

И еще: через 20 лет будут, наконец, разработаны методы радикального излечения рака. Вообще-то не от онкологических заболеваний умирают, в основном, люди на нашей планете. Но боимся мы больше всего умереть именно от рака, и то, что участники опроса прогнозируют, что уже через 20 лет от рака умирать перестанут, свидетельствует скорее именно о степени общественных ожиданий, а не о реальных возможностях медицины. Назвать 10 лет было слишком уж оптимистично — все понимают, что за такой короткий срок победить рак не удастся. Назвать срок в 30 лет или больше… Так ведь можно и не дожить… 20 лет — в самый раз. Любопытно, что сравнить нынешний прогноз с прогнозом экспертов RAND не представляется возможным: в 1964 году вопрос о том, когда удастся победить рак, даже не задавался — в те годы такая победа представлялась, видимо, совсем уж фантастикой…

Через 20 лет появятся надежные автомобильные автопилоты. Вполне возможно — автомобильный автопилот можно сконструировать уже сейчас, но толку от него пока будет немного, в массовое производство его не запустишь: нет сейчас таких дорог, где можно было бы положиться на автопилот и спокойно читать за рулем интересный роман или разговаривать по мобильному телефону. Так что автопилоты, возможно, через 20 лет и появятся. А дороги?..

Через 20 лет, по мнению участников опроса, доминирующей станет виртуальная форма общения. Электронные письма, чаты, блоги, на крайней случай — телефон… Все к тому идет, и если оценить скорость нарастания этой тенденции, что ж — пожалуй, 20 лет, действительно, оптимальный срок. Через 20 лет, получается, люди перестанут ходить в гости друг к другу, перестанут собираться на конференции, устраивать собрания? Нет, конечно, не перестанут, речь идет не об этом, а о том, какое общение будет занимать больше времени? И тут ответ очевиден.

Через 20—35 лет…

Через 22 года (в 2029 году), как полагают участники опроса, нога человека впервые ступит на поверхность Марса. Этот прогноз можно уже сейчас назвать достаточно точным — во всяком случае, он соответствует реальным срокам первой пилотируемой экспедиции на Марс, объявленным NASA. Американцы, правда, называют 2030 год, но отличие в год-другой, конечно, результат статистической неточности.

Через 25 лет геологи научатся, наконец, давать надежный краткосрочный (менее суток) прогноз землетрясений. Оптимистичный, на мой взгляд, прогноз, и говорит он скорее о нетерпеливом ожидании общества — особенно после трагического азиатского цунами.

Через 25 лет на Землю будут впервые доставлены образцы вещества с других планет Солнечной системы. Этот прогноз, по-моему, излишне пессимистичен — и тоже свидетельствует о степени общественных ожиданий. Лунное вещество на Землю доставлено уже более 30 лет назад. Доставлено на Землю и вещество солнечного ветра. Конечно, возвращение автоматического аппарата с Марса или другой большой планеты — задача гораздо более сложная, но вещество какого-нибудь спутника (Европы, например, или Титана) доставят, скорее всего, лет через 10—15. А может, еще раньше — все зависит от того, сколько денег вложат США (они сейчас лидируют в исследованиях планет с помощью автоматических аппаратов) в программу доставки на Землю вещества другой планеты.

Через 30 лет появится новый вид косметики: генетическая косметика. Внешность взрослого человека можно будет менять не с помощью болезненного хирургического вмешательства, а методами молекулярной и генной инженерии.

Через 30 лет начнется массовое медицинское применение нанороботов и широкое распространение квантовых компьютеров. Это очень важное общественное ожидание. Квантовый компьютер еще не создан, существует лишь общая идея, математическое обоснование и кое-какие физические эксперименты, связанные с квантовыми методами передачи информации. Однако уже сейчас понятно, что создание квантового компьютера — вопрос времени (и участники опроса это время оценили — 30 лет).

Через 35 лет продукты питания станут во всем мире генетически модифицированными — те, кто будет жить в середине века, забудут, что такое натуральная ветчина или натуральное молоко. И ветчина, и молоко, и многое-многое другое, что составляет основу нашего питания, станет не таким, как сейчас — возможно, даже более вкусным, более питательным, да и просто продуктов питания станет больше. Возможно, с помощью генетики удастся даже победить голод на планете. Голодать люди перестанут, но как отразится использование генетически измененных продуктов на последующих поколениях? На этот вопрос нет ответа ни у самих генетиков (хотя они и утверждают, что генетически измененные продукты совершенно безопасны для здоровья), ни, тем более, у футурологов.

Через 40 лет…

…появятся препараты долговременного действия, усиливающие интеллект. Долговременно — это, наверно, на всю жизнь? И каждый желающий сможет стать умным, как Эйнштейн? Нет, как Эйнштейн — вряд ли, гении — товар штучный и вовсе не объяснимый одним лишь мощным интеллектом. Но развивать способности новый препарат, наверно, сможет. Вопрос в том, многим ли людям на планете захочется усилить свой интеллект? Судя по тому, что сейчас происходит, интеллект — не то качество, которое в наши дни (может, в будущем ситуация изменится?) всеми признается необходимым для homo sapiens.

…будет создана постоянная обитаемая научная база на Луне. Обратите внимание: участники опроса стабильно скептически относятся к космической экспансии человечества. Если в оценках достижений биологии они склонны скорее приближать сроки выполнения тех или иных прогнозов, то, когда речь заходит о космонавтике и исследовании космического пространства, сроки получаются излишне большими. О создании на Луне постоянной научной обитаемой базы разговоры идут уже сейчас, и не существует принципиально неразрешимых задач, которые могли бы помешать созданию такой базы уже в ближайшее десятилетие — проблема, как это часто происходит в космонавтике в последнее время, исключительно в финансировании лунных проектов. Но за время, прошедшее после опроса RAND, кардинально изменилось отношение общества к освоению космоса. Сначала — человек, потом — космос. Так считает большинство участников, и это отражается на прогнозируемых сроках.

…будет реализована идея электронной прямой демократии. Иными словами, каждый избиратель сможет проголосовать за «своего» кандидата, не выходя из дома, простым нажатием клавиши на клавиатуре своего компьютера. Вопрос, правда, в том, хорошо ли это — прямая демократия, — и нужно ли вообще воплощать эту идею в жизнь? Ведь тогда у избирателя и ощущение личной ответственности за свой выбор может притупиться, отчего к власти могут прийти вовсе уж экстремистские элементы. Действительно, если сейчас нужно приложить усилие, пойти на избирательный участок, что-то там заполнить или вычеркнуть, в общем, совершить некие физические действия, то при прямой электронной демократии достаточно нажать на кнопочку, не вставая с дивана. Правда, до реализации идеи прямой демократии остается 40 лет, есть еще время передумать…

…хирурги станут заменять любые человеческие органы на такие же, выращенные в лабораторных условиях.

…биологи установят функции подавляющего большинства белков человеческого организма.

…врачи будут осуществлять постоянный контроль над состоянием организма посредством нанодатчиков.

Вот и представьте себе, как хорошо будут жить люди в середине нынешнего века! Рак побежден, голод тоже, внутренние органы (включая сердце) будут заменять, так что и другие болезни окажутся не страшны, внешность можно изменить по своему желанию, как и увеличить интеллект, и весь организм будет постоянно под контролем нанороботов, которые уж точно не позволят ничему «испортиться»! Казалось бы — живи хоть до 120 лет, хоть даже до двухсот! Но вот парадокс — на вопрос «когда продолжительность здоровой жизни увеличится до 120 и более лет?» участники опроса ответили: через полвека. Значит, по их мнению, всех перечисленных достижений биологии и медицины 2050 года окажется недостаточно для долгой жизни, и нужно будет что-то такое, на что потребуются еще десять лет изысканий… Что же это? Посмотрим, что произойдет, по мнению участников, именно в этот срок — через 50 лет.

Через 50 лет…

…войдет в строй первый космический лифт. Идее этой больше 40 лет, предложил ее советский инженер Ю. Н. Арцутанов. Впоследствии замечательный писатель-фантаст Артур Кларк посвятил популяризации этого проекта роман «Фонтаны Рая». Создание космического лифта, в принципе, дело, хотя и сложное, но очень нужное — таким образом на стационарные орбиты (и обратно на Землю) можно будет очень дешево доставлять тысячи тонн груза. Общественное мнение, однако, к осуществлению этих планов совершенно не готово. Хотя начать изыскания по созданию космического лифта можно уже сейчас, все же, по мнению участников опроса, пройдет полвека, прежде чем лифт примет первые грузы.

…будет определена физическая природа темной материи или энергии. Это, на мой взгляд, слишком пессимистическая оценка, особенно если учесть, что среди участников опроса большую часть составляли представители точных и технических наук.

…будет создана Единая теория поля, описывающая все фундаментальные взаимодействия. Эйнштейн надеялся создать такую теорию еще 60—70 лет назад. Не получилось. После Эйнштейна теоретическая физика продвинулась далеко вперед, и некоторые специалисты даже полагают, что единая теория, объединяющая если не все виды полей, то хотя бы электромагнетизм с гравитацией, уже создана. Возможно, за все виды взаимодействий отвечают так называемые «струны» и «браны», придуманные теоретиками. Но если справедлива оценка участников опроса (среди которых, повторяю, много представителей точных наук), то понадобится еще полвека для создания самой совершенной физической теории.

…будет проведен эксперимент, позволяющий выбрать между копенгагенской (вероятностной) и эвереттовской (многомировой) интерпретациями квантовой механики. Здесь тоже остается положиться на «коллективную интуицию» участников — ведь сегодня нет даже идеи такого эксперимента, а сама многомировая интерпретация квантовой механики еще не стала общепризнанной (хотя все к тому идет). В двух словах: речь идет об идее, предложенной американским физиком Хью Эвереттом полвека назад. Если Эверетт прав, то каждое мгновение мироздание раздваивается, расщепляется, разветвляется, возникают все новые и новые миры, столь же сложные, как наш, и причиной тому становится каждый природный процесс, где есть возможность выбора хотя бы из двух возможностей. Согласно копенгагенской трактовке, в природе реально осуществляется только одна возможность, а согласно Эверетту — все возможности, какие существуют. Но вот как это доказать, какой эксперимент для этого необходимо поставить — проблема, до решения которой еще далеко. Полвека — долгий срок, но может, именно столько времени действительно понадобится ученым, чтобы разобраться в сложной, но очень важной проблеме?

…будут обнаружены астрофизическими методами признаки жизни в других планетных системах. А здесь, пожалуй, 50 лет кажутся слишком большим сроком. Всего несколько лет назад астрофизики не знали ни одной планеты за пределами Солнечной системы. Сегодня их известно больше ста, причем некоторые всего в несколько раз массивнее Юпитера, и уже удалось определить, что на одной из таких планет существует атмосфера. При таких темпах увеличения чувствительности приемной аппаратуры наверняка уже лет через десять, а то и раньше, удастся не только обнаружить землеподобные планеты, но и определить признаки жизни, если, конечно, жизнь на других планетах вообще существует. Однако участники опроса скептически определили срок — полвека.

…человек с помощью новейших аппаратов достигнет глубин более 100 км. Сегодня самая глубокая скважина пробурена до глубины всего 13 км. За последние полвека максимальная глубина бурения не очень-то увеличилась. В таком случае, может, и 50 лет окажется мало для того, чтобы пробурить сто километров?

…будут внедрены ядерные или другие эффективные двигатели для космических аппаратов. Химические ракетные двигатели уже изживают себя — с их помощью к дальним планетам и, тем более, к звездам более или менее массивный корабль не отправить. Конструкторы уже лет тридцать работают над проектами альтернативных ракетных двигателей — атомных, ионных, парусных… Пока успехи невелики. Но пятьдесят лет — не много ли? Участники опроса, как уже говорилось, слишком скептически относятся к космическим проектам…

…будут созданы самосовершенствующиеся производственные линии. Все-таки хорошая жизнь наступит на Земле через 50 лет! Если, конечно, не произойдет глобальной экологической катастрофы, если не разразится война, если… Но если никакие «если» не помешают, то жизнь на нашей планете действительно станет прекрасной — люди будут жить до 120 лет и больше, еды достаточно, болезни побеждены, и вот еще: создание самосовершенствующихся производственных линий вообще избавит человека от необходимости трудиться на заводах и фабриках. И что же произойдет? Массовая безработица? На этот вопрос нет ответа, этот вопрос участникам не задавали…

…генетики научатся восстанавливать вымерших животных с помощью методов генной инженерии. Клетки вымерших животных, содержащие генетическую информацию, уже обнаружены учеными и исследуются в лабораториях. Не исключено, что живого мамонта, а может, даже динозавра мы увидим все-таки раньше, чем через полвека. А через полвека — наверняка.

…будет построена машина, думающая как человек. Вопрос: а нужна ли такая машина — участникам не задавали. Может, они бы ответили «нет». Но если такая машина все-таки кому-то нужна, то полвека для ее создания — срок вполне реалистический, если принять во внимание темпы развития кибернетики в наши дни.

…будут обнаружены физические/биохимические процессы, отвечающие за функционирование сознания. Некоторые ученые, впрочем, считают, что сознание и мышление вообще не связаны с биохимическими процессами в мозге, так что, если такие процессы все-таки будут обнаружены (через полвека или раньше), это будет очень важной вехой в познании.

…медики научатся регенерировать поврежденные части органов тела у человека. И вот тогда-то человек действительно сможет жить столько, сколько ему самому захочется!

…человека начнут клонировать в репродуктивных целях, как сейчас клонируют овец и других животных. Если верить некоторым энтузиастам (которые, скорее всего, просто шарлатаны, как представители известной компании «Клонайд»), то уже сейчас можно клонировать людей в репродуктивных целях. Но уж через полвека это наверняка будет возможно. Вопрос только — зачем?..

* * *

Что будет более чем через полвека? Эксперты корпорации RAND затруднялись называть конкретные сроки, если сроки эти превышали 50—60 лет. В своих ответах они в таких случаях чаще говорили «позднее, чем через полвека» или «никогда». В нашем опросе тоже часто встречались ответы «никогда», но при усреднении эти пессимистические оценки никогда не становились основными и не определяли средний срок ожидания. Поэтому, в отличие от опроса RAND, у нас встречаются и сроки, большие, чем полвека. Это действительно совсем уж далекая перспектива, и трудно оценить, насколько правы участники опроса в своих оценках. Поэтому я приведу эти оценки без комментариев. Просто посмотрите, что, по мнению наших «экспертов», ждет человечество во второй половине ХХI века.

Итак, через 60—90 лет…

Через 60 лет люди научатся предотвращать образование катастрофических ураганов и тайфунов.

Через 60 лет биологи сумеют погружать людей в искусственный длительный анабиоз.

Через 70 лет появится общедоступный городской воздушный транспорт.

Через 80 лет люди смогут управлять движением астероидов и комет.

Через 90 лет начнется регулярное экономически целесообразное управление погодой.

А вот каким будет человечество в начале ХХII века. Через 100 лет, по мнению участников опроса…

…на орбите спутника Земли будут построены города с населением более тысячи человек.

…будут взяты под контроль колебания глобального климатического режима на Земле.

…будет обнаружена астроинженерная деятельность других цивилизаций.

…появятся принципиально новые способы передвижения в космосе.

…будет создана искусственная жизнь.

И уж совсем в отдаленном будущем, через 200 лет, как полагают участники опроса, начнутся работы по терраформированию планет. Иными словами, человечество начнет перестраивать планеты по своему желанию, делать их похожими на Землю. Начнут наши потомки, скорее всего, с Марса, потом преобразуют Венеру, спутники больших планет… В общем, человечество займется той самой астроинженерной деятельностью, следы которой в космосе будут обнаружены, если верить участникам опроса, через сто лет…

***

Я рассказал далеко не обо всех результатах, полученных в ходе футурологического опроса. Конкретные даты прогнозов — главный результат, но далеко не единственный. Участники ответили еще на два десятка вопросов, связанных не со сроками, а с принципиальной возможностью того или иного научного или технического достижения. Многие ответы отражают сложившиеся в современном общественном сознании представления о том, какие науки приоритетны в своем развитии, какие направления техники следует развивать в первую очередь, какие конкретные достижения науки и техники осуществятся раньше, а какие — позже. В большей части этот вывод относится к российскому современному обществу, поскольку именно россияне составили основную часть участников опроса, причем часть активную, ту, которая на нынешнем этапе призвана формировать общественное мнение и научно-технические приоритеты. Насколько это так и так ли это вообще — задача для специального исследования, которое, несомненно, будет проведено.

И УСЛЫШАЛ ГОЛОС…

Лида плачет. И хотя она с улыбкой протягивает мне то чашечку кофе, то поджаренные тосты, но я все равно вижу, что она плачет. Она не может понять, что со мной, — я знаю, что стал совершенно другим после возвращения. И ничего не могу объяснить. Ничего.

Я молча допиваю кофе и выхожу на балкон. Наша квартира на последнем этаже, а дом — тридцатиэтажка — самый высокий в городе, и я вижу, как на территории Института бегают по грузовому двору роботы-наладчики. В машинном корпусе ритмично вспыхивают лампы отсчета — кто-то сейчас стартует в прошлое. Дальше пустырь, там только начали рыть фундамент под новый корпус для палеонтологов. На окраине города, за пустырем, у подъезда Дома прессы полощутся на ветру разноцветные флаги, и выше всех — флаг ООН. Толпу у входа я не могу разглядеть, но знаю, что она уже собралась, и знаю зачем. Я не пойду туда, я никуда не пойду, буду стоять на балконе и ждать, когда Лида соберет посуду и уйдет к своим биологам. И тогда… Что? Я еще не знаю, но что-то придется делать.

У меня всегда была слабая воля. В детстве я слушался всех и подпадал под любое влияние. «Валя очень послушный мальчик», — говорила мать с гордостью. Не знаю, чем тут можно было гордиться. Отец учил меня не подчиняться обстоятельствам. Я плохо его помню — он был моряком, ходил в кругосветки и наверняка в детстве не слыл таким пай-мальчиком, как я. Учился я отлично, потому что подпал под влияние классного наставника.

Когда после школы я подался в Институт хронографии, никто не понял моего поступка. А я всего лишь находился под сильнейшим влиянием личности Рагозина, о чем никто не догадывался, и потому мой поступок был признан первым проявлением самостоятельности.

С Рагозиным я познакомился только на втором курсе, до этого лишь читал запоем его книги и статьи. Они-то и поразили меня и заставили сделать то, чего я и сам от себя не ожидал. Рагозин, не подозревая того, воспитал во мне мужчину. Вряд ли он предвидел такой педагогический эффект от своих сугубо научных и совершенно лишенных внешней занимательности публикаций.

Рагозин! Маленький, щуплый, морщившийся от болей, он уже тогда был тяжело и безнадежно болен, — создатель хронодинамики — подавлял одним своим взглядом. Ему бы родится в Индии, заклинать змей и гипнотизировать толпу на площадях. Основы хронографии мы знали, как нам казалось, не хуже его самого, потому что сдавали каждый раздел не меньше десятка раз. Только абсолютно полное понимание — и тогда пятерка. В противном случае только двойка. По-моему, Рагозин и жил так, деля весь мир на две категории, два цвета. Хорошее и плохое, белое и черное. Хронодинамика и все остальное. Он был мечтателем, романтиком. Его выступления перед нами, шалевшими от восторга, невозможно описать. Это надо было видеть и прочувствовать. И надо было видеть и прочувствовать то время, время моей юности.

Первые машины времени были громоздкими, как домны, лишь две страны — СССР и США — владели ими, слишком велики оказались затраты. После каждого заброса на страницах газет появлялись фотографии и подробные отчеты. Библиотека Ивана Грозного. Петр Первый на военном совете. Линкольн и борьба за освобождение. Хронографы стали, по существу, огромными проекционными, где в натуре оживала история.

Путешествия во времени сродни первым полетам в космос, только значительно более понятны для всех и потому более популярны. Но никто никогда не выбирался из машин времени в «физический мир». Никто еще не примял в прошлом ни одной травинки, не обменялся с предками ни единым словом.

Как-то мальчишки спорили на улице. Я проходил мимо и услышал. Один уверял, что изменить прошлое можно, но есть конвенция, запрещающая делать это. Другой был убежден, что влиять на прошлое невозможно в принципе. Я подумал о том, как быстро формирует время новые взгляды. Между тем конвенцию ООН о запрещении навеки какого бы то ни было влияния на Прошлое принимали уже после смерти Рагозина. Незадолго до смерти учитель заложил первый камень в здание Института времени — того, что стоит в центре города, в котором сейчас размещаются только службы управления. А ведь двадцать лет назад там находились инженеры, разработчики, технологи и мы — операторы.

Машины времени и сегодня очень дороги — дороже самого современного космического корабля. Даже размеры удалось уменьшить лишь незначительно. Забираясь в кабину управления, я всегда ощущал себя винтиком, выпавшим из какой-то несущественной детали. Я был обвешан датчиками, окружен экранами, привязан к креслу, о том, чтобы выйти в физическое прошлое, и речи не было. Но видеть, слышать все происходившее сто, тысячу лет назад — это ни с чем не сравнимо. Ни с каким полетом в космос. Ни с чем.

Я думал, что со смертью учителя все кончится. Если не хронография, то моя в ней жизнь. Но Рагозин научил не только меня. Были у него ученики и поталантливее. Работа продолжалась.

А потом появилась Лида. Нет, сначала в городе открыли Институт биологии, очередной придаток Института времени. Еще раньше были созданы Физический институт. Институт химии и даже Институт истории литературы. Город рос. Институт времени забирал все: людей, коллективы, целые науки. Биология не была исключением.

Нельзя сказать, что биологи или химики исследовали только то, что мы, операторы, привозили на лентах и голограммах из прошлого. Своих идей, не связанных впрямую с хронографией, у них было достаточно.

Впрочем, когда мы познакомились, я вообще не знал, чем занимается Лида и зачем вообще в городе Институт биологии. Я опять плыл по течению, и опять меня влекло, и имя этому было — любовь. И имя было — Лида.

Когда мы поженились, городской совет дал нам квартиру на самом верхнем этаже нового дома, и мы часто стояли на балконе, как стою сейчас я, и смотрели на город. В центре возвышалась огромная и совершенно, казалось, неуместная башня — машина времени. Старую разобрали, а две новые машины, хотя и подпирают крышу операторного зала, но все же не столь динозавроподобны и не видны отсюда. И не видно отсюда того дня, когда Лида сообщила, что биологам удалось синтезировать протобионты. Начисто выпал из памяти этот день. Шесть лет — не такой уж большой срок, чтобы забыть. Помню, что мы отослали тогда Игорька к родителям Лиды, в Крым, на летний отдых. Я обрабатывал результаты своего последнего заброса к скифам и был увлечен этим занятием. Может, потому и забыл остальное. Ничего больше не помню. Ничего.

Протобионты. Микроорганизмы — прародители жизни. Мало ли всяких микроорганизмов синтезировали биологи за десятки лет? Так мне казалось вначале. Значение синтеза протобионтов я понял только через три года, когда Манухин совершил самое глубокое в истории хронографии погружение. Я был на старте, дежурил у пультов, встречал Манухина неделю спустя — все как на ладони, каждый шаг. Манухин уходил в прошлое на четыре с половиной миллиарда лет — в то время, когда зародилась жизнь на Земле. Его заброс съел энергетические запасы Института на два года вперед. Однако вместо ожидаемых лент с записями зарождения белковых организмов Манухин привез нечто, ужаснувшее всех, кто хоть что-то понимал в молекулярной генетике и биологии низших форм жизни. Я-то сначала не понял ничего. Я судил только по реакции руководителей эксперимента. На страницы прессы шли для публики радостно-взволнованные рассказы о том, как Манухин попал в объятия друзей, а у нас уже знали: Манухин привез данные о том, что на Земле не было и не могло зародиться жизни.

У природы множество законов. Скорость света постоянно — и из-за этого мы не летаем к звездам. Энергия сохраняется — и мы вынуждены искать новые ее источники, вместо того, чтобы конструировать вечные двигатели. Есть и в биологии фундаментальный закон — закон концентрации. Лишь в сильно концентрированной среде может путем случайных флуктуаций самопроизвольно зародиться жизнь.

На Земле, которую видел Манухин, где, казалось, вулкан переходил в вулкан, где все грохотало, а океаны в вечных бурях разбивались о крутые берега, на этой Земле закон концентрации не выполнялся. И значит, никакие электрические или магнитные поля не могли родить того, что родиться не могло. Жизнь. Микроорганизмы, одноклеточные, простейшие. Даже это. Ничего.

Помню, я иронизировал. До меня еще не доходило, насколько это серьезно. Я еще не догадывался о том, что мне предстоит. Четыре с половиной миллиарда лет назад жизни не было, но ведь миллиард лет спустя она уже была. В океанах и даже в лужах. Плетнев был в Архее полтора года назад, привез отличный материал. Где-то биологи ошиблись. Ну и прекрасно. Работа для ума — пусть разбираются.

Они и разобрались. Манухинский заброс проанализировали, и все биологи мира объявили в голос — эксперимент чист. Жизнь на Земле зародиться не могла.

Казалось бы, самый простой выход из положения и для нас, хронографистов, самый логичный — проехаться по интервалу в миллиард лет и поглядеть, что случилось. Так, собственно, и предлагали несведущие, плохо разбираясь в сути того, о чем идет речь. Репортеры, обозреватели, даже некоторые политики — все, кто формирует общественное мнение.

Миллиард лет! Заброс Манухина был энергетически эквивалентен восьмистам стартам в мезозой. Этот заброс отнял у нас возможность двадцать семь тысяч раз побывать в Древней Руси. В общем, если начинать исследовать таинственный участок, нужно бросить все, переключить мировую хронографию на эту проблему, построить еще сотни машин и для этого отобрать средства у многих отраслей хозяйства. Это было невозможно, подобный взор и обсуждать не стоило. Его и не обсуждали — во всяком случае, в кругу специалистов.

В один из воскресных дней мы с Лидой и Игорьком поехали на озеро. Оно было очень ухоженным, хотя и не искусственным. Рыбу, наверное, можно было ловить руками. Игорек охотился на бабочек без сачка, он, по-моему, уговаривал их сложить крылья и сесть на плечо. Почему я это вспоминаю? Был обычный день на планете Земля: озеро, деревья, трава, бабочки и мы втроем. Был. А мог бы не быть. Если верить биологам — просто не мог быть. Не могло, не должно было быть ни полянки у озера, ни нас с Лидой, ни Игорька. Ничего.

У Дома прессы — я это прекрасно вижу с балкона — начинают приземляться вертолеты с голубыми полосами на бортах. Это машины ООН, они всегда являются последними. Значит, минут через десять начнут звонить сюда, искать героя всех времен Валентина Мелентьева.

Когда началось брожение умов, мне пришлось перечитать труды Рагозина. Виртуальные мировые линии мы проходили под занавес — это был самый абстрактный и явно ненужный для нас, хронографистов-операторов, раздел спецкурса. Все в городе только и говорили о мировых линиях. Нашлось, оказывается, единственное объяснение парадоксу Манухина — то, что вся история планеты Земля, начиная с древнейших времен, была и сейчас остается чисто виртуальной мировой линией, которая может оборваться в любое мгновение. И главное, от нас тут ничего не зависит. Ничего.

Виртуальные линии. События, не имевшие причин, а потому не имеющие и следствий в общем развитии Вселенной. Не мудрствуя, можно сказать так: если случается в истории событие совершенно беспричинное, то история может обойтись и без него, событие не будет иметь никаких последствий, его мировая линия оборвется, и произойти это может или сразу после события, или много времени спустя, но произойдет обязательно, и мир будет продолжать развиваться так, будто странного события не было вовсе.

Человечество возникло и развивалось на виртуальной мировой линии — для меня это был бред. И явным бредом казалось утверждение наших теоретиков о том, что мировая линия, на которой существует человечество, неминуемо оборвется, и тогда Земля мгновенно станет такой, какой была четыре с половиной миллиарда лет назад, и будет развиваться в соответствии с логикой природы, и никакого человечества, которое эту логику нарушило, не будет.

У меня была другая идея, и я делился ею со всеми, кто желал слушать. Почему бы не обратиться за объяснением парадокса к инопланетянам? Прилетели четыре миллиарда лет назад на Землю представители иной цивилизации, увидели, что Земля пуста, заселили ее неконцентрированные океаны протобионтами. А дальше все пошло своим ходом — без парадоксов. И лучше уж затянуть пояса, построить еще сотни машин и найти в прошлом пришельцев, чем жить в постоянном страхе перед полным и неожиданным исчезновением, которого может и не быть никогда.

Я даже на ученом совете выступил с этой идеей. Впервые в жизни. Без толку. Точнее, толк был, но совсем не тот, на который я рассчитывал. Я хотел, чтобы обратили внимание на меня самого. И когда решался вопрос о кандидате для заброса, вспомнили о настырном операторе.

Потом я обо всем этом забыл. Потом — долгие недели — был только Игорек. Его закушенные губы, молящий взгляд. Ужасно. Если верить врачам, страшных болезней нет вообще. Игорек не отличался от других детей. Пока шла операция, я мерил шагами больничный коридор и прокручивал в памяти одну и ту же ленту — берег озера и как мы бегали, играя в пятнашки. Игорек почти не задыхался. И вдруг — декомпенсация. Синие губы, испуганные глаза, шепот «мамочка, я не умру?». Это было уже потом, но все перепуталось, и мне казалось, что этот шепот как-то связан с нашей прогулкой.

Мы повезли Игорька в Ленинград, нужна была срочная операция. Я забыл про Киевскую Русь, которой тогда занимался. Я помнил бы о ней, если бы на Руси жили колдуны, умеющие заговаривать пороки сердца. Тогда я невидимо стоял бы рядом, и слушал, и смотрел, и учился, и сам стал бы колдуном, чтобы не видеть этих больничных стен и коридора, и немолодого хирурга, который вышел из-за белой двери и только устало кивнул нам с Лидой, и ушел, а потом вышла медсестра и сказала, что все в порядке, клапан вшит безупречно и Игорек проживет двести лет. Напряжение вдруг исчезло, и я подумал: проживет и двести, и тысячу и будет жить всегда, потому что дети бессмертны, если только… Если не оборвется эта слепая мировая линия человечества, которая, если верить уравнениям Рагозина, нигде не начиналась и никуда не вела.

Игорек поправлялся, и я вернулся к работе, зная уже о том решении, которое было принято. Я потом расспрашивал, хотел допытаться, кому первому пришла в голову идея? Не узнал. Наверно, она носилась в воздухе и вспыхнула, будто костер, подожженный сразу со многих сторон.

Человечество должно жить. Жить спокойно, не думая о том, что завтра все может кончиться. И значит, для блага людей нужно на один-единственный раз снять запрет. Нужно завезти в Верхний Архей протобионты, встать на берегу океана и зашвырнуть капсулу в воду. Только и всего. Парадокс исчезнет, и жизнь зародится, и не будет никаких виртуальных линий и пришельцев, потому что люди все сделают сами. Вот так.

Всемирная конвенция запрещала вмешательство в прошлое, изменить положение могла лишь другая конвенция, потому что контроль был налажен строго, и без санкции правительства девяноста трех стран нельзя было сделать ничего.

От нас на совещании в Генуе был Мережницкий — наш бессменный директор. Академик и прочее. Потом, незадолго до старта, я спросил его — что он чувствовал, когда голосовал за временное снятие запрета. «Не временное, а однократное», — поправил он. Оказывается, он думал, какое количество протобионтов нужно будет загрузить в бункеры. Деловой человек. Будто ему уже приходилось участвовать в эксперименте по созданию человечества.

Я слышу, как Лида подходит к балконной двери, ждет, что я обернусь, — хочет подбодрить меня перед встречей с журналистами. Я не оборачиваюсь, мне предстоит другая встреча, и не могу я никого видеть. Лида тихо уходит. Обиделась. Пусть. Я должен побыть наедине с собой. Как тогда.

Да, выбрали меня. Единогласно. Мережницкий предложил и доказал. До старта оставался год, и работа была адская — по шестнадцать часов в сутки. Год. Могли бы назначить старт и через пять лет, чтобы без горячки. Но люди изнервничались, ожидая конца света, и больше ждать не могли.

В день старта город опустел. Риск был непредсказуем, ведь никто никогда не выходил в физическое прошлое. Население эвакуировали, остались только контрольные группы на ЦПУ и энергостанции. Лиду с Игорем я еще вчера вечером отвез в пансионат — лес, тишина, чистый воздух.

Я был спокоен. Никаких предчувствий. Я знал, что буду делать на берегу Архейского океана, сотни раз повторял свои действия на тренировках, стал почти автоматом, уникальным специалистом по сбросу шестнадцати тонн протобионтов в безжизненные воды. Это было двойное количество — по расчетам, восьми тонн хватило бы для того, чтобы процесс размножения и развития пошел самопроизвольно. Перестраховка. Если создаешь жизнь на собственной планете, перестраховка необходима.

Нет, я все же нервничал. Я это понял потом, когда экраны показали мне выпукло — мощная скала нависла над узким заливчиком, вся черная, угловатая, мрачная, хотя солнце стоит почти в зените, и мне даже кажется, что пот течет по спине от жары, а океан — он такой же, как сейчас, синий-синий с чернотой у горизонта. Должно быть, прошла минута, прежде чем я перевел взгляд с экранов на приборы — нужно было поступить как раз наоборот. По приборам все было в порядке. По ощущениям тоже.

Океан грохотал. И вдруг — взрыв. Вдалеке грядой, один выше другого, будто великаны в походном строю, стояли вулканы. Все они курились, горизонт был затянут серой пеленой, и полупрозрачный этот занавес надвигался на берег. Один из вулканов — самый близкий — вскрикнул сдавленно и выбросил столб огня: казалось, что одна из голов Змея Горыныча проснулась и обозлилась на весь мир, прервавший ее сон.

Я отлепил датчики, отвязал ремни, поднялся и встал в кабине во весь рост.

Я вышел в физическое прошлое.

Стало душно. И пот действительно заструился по спине. Я вздохнул; хотя на лице у меня была кислородная маска, мне почудилось, что и воздух, которым я дышу, из этой неживой, еще дымной атмосферы. Кислорода в ней не было. Но он появится, потому что здесь я. И появится жизнь, и будут деревья, и пшеничные поля, и дельфины будут резвиться в синей воде, и дети будут играть на площадках, посыпанных тонким пляжным песком, и будет все, что будет, — жизнь на планете Земля.

Я сбежал по пандусу на берег, впервые увидел машину времени со стороны — не облепленную вспомогательными службами, без комплекса ЦПУ, только огромный конус, похожий на вулкан и сверкающий на солнце. Машина была прекрасна. Мир был прекрасен. Я опустился на колени и собрал в пригоршню песок — шершавый, с осколками камней. Я просеял его сквозь пальцы, набрал еще и заполнил один из карманов на поясе.

Потом я заполнил остальные карманы и все контейнеры — около сотни, на каждом из которых сделал соответствующую надпись. Песок в метре от берега. Песок в пяти метрах. Песок с глубины три сантиметра. Пять сантиметров. Грубый песок. Галька. Базальт. И так далее. Я работал. Три часа — столько мне было отпущено программой на сбор материала. Я был сосредоточен, но уже к концу первого часа начала болеть голова. Покалывало в висках. Со временем боль усилилась, голову будто обручем стянуло. Нервы, думал я. Перетащив контейнеры в кабину, я вернулся на берег океана — в последний раз.

Надо мной звонко щелкнуло, и на высоте шести метров из корпуса машины появилась и начала вытягиваться в сторону берега длинная телескопическая «рука». Обратный отсчет уже шел — до начала сбора осталось двадцать семь минут.

Начало смеркаться. С гор шла туча, черная, как глубокий космос. Перед ней вертелись серые облачка, они сливались и разлетались в стороны. Там, на высоте, дул порывами ветер, гнал к океану гарь, и пепел, и дождь — я видел, как между берегом и грядой, километрах в трех от меня, будто занавес упал, соединив тучу с землей, и что-то глухо зашумело. Ливень.

Сбрасывающее устройство было подготовлено, оно нависло над прибоем так, что брызги долетали до ковша на конце трубы. Дохнуло ветром — будто от печи. Порыв возник и исчез. Это было предупреждение. Сейчас, вероятно, пойдет шквал. Пора возвращаться в кабину.

И тогда я услышал голос.

— Кто ты?

Я молчал. Не отвечать же самому себе. Кто я? Человек. Обыкновенный человек, делающий самое необычное в истории дело. Начинающий историю. Бог. Через миллиарды лет люди создадут бога по своему образу и подобию.

— Человек? Ты прилетел со звезд?

Это не я спрашивал! Не было в моих мыслях такого вопроса. И быть не могло.

Я резко повернулся. Камни. Пепел. Тучи все ближе.

— Ты прилетел со звезд?

Я не думал о том, реально ли это. Меня спросили — я ответил.

— Нет. Я — из будущего.

— Из будущего этой планеты? — уточнил голос.

— Этой, — сказал я. Смятение во мне где-то глубоко, я не давал ему выхода. Все же я был профессионалом. Я был тренирован на неожиданности любого рода.

— Белковая жизнь?

— Да, — сказал я, оглядывая камни, скалы на берегу, горы на горизонте. Пусто.

— Кто говорит?

— Разум планеты.

— Какой планеты? — вопрос вырвался непроизвольно.

— Этой. Мысленно ты называешь ее Землей. Постарайся думать четче, с трудом понимаю.

Я споткнулся о камень и едва не упал.

— Осторожно, — сказал голос. И неожиданно я успокоился. Почему-то эта забота о моей персоне напомнила, что нужно задавать вопросы, а не только отвечать.

— С кем я говорю? Где вы? Кто? Какой разум планеты? На Земле нет жизни…

— На Земле есть жизнь. Вот уже около… миллиарда лет. Трудно читать в твоих мыслях. Будь спокоен, иначе невозможен диалог.

— Я спокоен, — сказал я.

— Значит, — голос помедлил, — в будущем здесь появится белковая жизнь. И разум.

— Да, — сказал я. Вернее, подумал, но даже мысленно услышал, как это гордо звучит.

— Я знаю, что такое белковая жизнь, — голос делал свои выводы. — За миллиард лет она появлялась не раз и быстро погибала. Развитие такой жизни невозможно.

— Невозможно, — согласился я. — Потому я здесь.

— Помолчи, — сказал голос. — Думай. О себе, о своем времени, о разуме.

Я не успел подумать. Желание понять, что в конце концов происходит, стало сильнее, чем любая связная мысль.

— Хорошо, — сказал голос, — сначала скажу я. Я вокруг тебя. Я — разум Земли. Газовая оболочка, да еще примеси, все то, что ты мысленно назвал серой пеленой… Все это я, мое тело, мой мозг, мой разум. Если бы атмосфера Земли имела другой состав, я бы не появился. Органических соединений во мне нет. И все же я разумен. Я чувствую твое удивление. Ты многого не знаешь. Я знаю больше. О мире. О себе. О планете. И умею многое. Эти вулканы — я пробудил их, чтобы мое тело получило необходимые для жизни соединения. Океаны — я управляю их очертаниями, чтобы регулировать климат. Конечно, это длительный процесс, но я не тороплюсь. Ветры, дожди, снег — только когда я захочу. Все целесообразно на этой планете, все продуманно — и горную гряду, так поразившую тебя, воздвиг здесь я. Тебе знакомо понятие красоты. Так вот, этот мир красив… Но мне известен и космос. То, что ты называешь иными мирами. Я думал, что ты оттуда. Появление белковой жизни на Земле убьет меня.

— Почему? — спросил я.

— Ты прекрасно понимаешь, почему, — сказал голос, помедлив.

Способно ли было это… существо… испытывать страх? Было ли у него чувство самосохранения? Может, и нет, ведь прожив миллиард лет, оно могло не думать о смерти.

Я смотрел вверх — ковш разбрасывателя уже находился в исходной позиции. Через одиннадцать минут в пучину уйдут контейнеры, и начнутся процессы, которые приведут к зарождению микроорганизмов, потом одноклеточных, рыб, животных и нас — людей. Для него это будет концом. Потому что воздух — его тело — начнет стремительно обогащаться кислородом, который погубит его.

Он погибнет, чтобы жили мы.

— Нет — это я убью его, чтобы мы жили.

А как иначе?

— Да, все так, — сказал он.

— Сделай что-нибудь, — попросил я. Я хотел видеть не его — как увидеть воздух? — но хотя бы следы его работы. Хотел убедиться, что не сошел с ума.

Он понял меня.

— Смотри. Туча, которая движется к океану, повернет к берегу.

Это произошло быстро. Туча вздыбилась, вспучилась, края ее поползли вверх, загнулись вихрями, и молнии зигзагами заколотили по камням. Я видел, как в песке возникают черные воронки — такая была у молний Могучая сила. И туча свернула. Понеслась в направлении берега, а между мной и вулканами во мгле появились просветы, и солнце будто очистилось, умылось не выпавшей на землю влагой и засияло, и опять был день. И до начала сброса осталось восемь минут.

Я еще мог остановить сброс, это было сложно, но я мог успеть. Пусть живет он — голос, разумная атмосфера Земли. Странный и древний разум. Ведь это его планета, его дом. Почему люди должны начинать жизнь с убийства? Может, поэтому были в нашем мире ужасы войн, умирающие от голода дети, чума, косившая целые народы? Может, и Чингисхан, и Гитлер были нам как проклятие за то, что я стою здесь неподвижно и тем убиваю? Почему я должен решать сразу за весь мир? За два разумных мира? Почему я должен выбирать?

Мне показалось, что я схожу с ума. Стать убийцей. Совершить грех. Первый в истории рода людского. Все начнется с меня — страдания и муки человечества.

— И счастье его тоже, — сказал голос. — Нет высшей силы, которая соединила бы нити наших жизней и мстила бы вам за мою гибель отныне и во веки веков. Возьми себя в руки. Есть два разума — я и вы. И одна среда обитания — Земля. И нужно решать.

Почему я медлю — выбор так ясен. Люди со всеми их пороками — это люди, это Игорек, это Лида, это Рагозин с его идеями и это я сам.

Две минуты до сброса.

Сейчас я был — все люди. И мог сколько угодно твердить, что не готов принимать таких решений, что это жестоко… Но я должен был решать.

Я не говорил ничего, но знал, что решил. Я хотел сказать ему, что он создал прекрасный мир и что в этом изумительном мире есть… будет мальчик, которому нельзя не жить. И женщина, без которой этот мальчик жить не сможет. И ради них… И других тоже…

Ковш раскрылся, и контейнеры полетели в пучину океана, сверкая на солнце оранжевыми гранями. Они погружались, и оболочка сразу начала растворяться, и триллионы активных микроорганизмов устремились в темноту воды, и этот миг отделил в истории Земли пустоту от жизни. Одну жизнь — от другой.

Но я все равно слышал голос. Я слышу его все время. И сейчас тоже. Я прислушивался к нему, когда удивленные Мережницкий с Манухиным расспрашивали меня о причине преждевременного возвращения. Я слышал его, когда равнодушно докладывал о выполнении задания. Я слышал его, когда молчал о том, что он был. Приборы ничего не показали, как не показали ничего при забросе Манухина.

Голос приказывал мне молчать. Он и я — мы оба не хотели, чтобы люди знали о том, как они начали жить. Люди не виноваты.

Я слышу голос, стоя на балконе. Он говорит со мной о вечности Вселенной, об иерархии разумов. Он говорит постоянно — даже во сне я слышу его. Я больше не могу молчать. Голос рвется из меня, и я понимаю, что скоро у меня не хватит сил, и я начну говорить. Я не должен говорить. Пусть люди живут спокойно. Раз уж живут.

Здесь высоко.

1987

ДВОЕ

Я хотел рассказать о любви. А получилось…

Не знаю. О любви тоже, конечно. Тетя Женя очень любила Николая Генриховича, они прожили вместе тридцать лет, невозможно прожить так долго с человеком, которого не любишь.

А получилось все равно не о любви. То есть, о любви тоже, но, в основном, совсем на другую тему. Что я хочу сказать с самого начала… Да. Когда мне в последний раз довелось видеть их вместе, и почему я говорю, что это — любовь. Полгода назад, в день рождения Николая Генриховича. Я приехал с подарком — конечно, с книгой, книга ведь лучший подарок, а для Н.Г. так единственно возможный, других он не признавал, но и к книгам относился специфически: за всю жизнь не прочитал ни одного романа, так говорила тетя Женя, и я ей верил. Дома у них были художественные книги — классика, в основном, кое-что из современных авторов, но это читала тетя Женя, а в шкафу Николая Генриховича стояли книги только по специальности и вообще по всяким наукам, да еще энциклопедии, Большая Советская не поместилась, и толстые тома лежали горой на полу. Мне всякий раз казалось, что гора вот-вот завалится и непременно отдавит ноги тому, кто неосторожно сядет за стол рядом с книжным шкафом.

Так я о чем… Книга, да. За две недели до дня рождения я выяснил (у тети Жени, естественно), что Николай Генрихович хотел бы иметь только что вышедшую «Многоликую Вселенную» Линде. В магазины, мол, она поступила, но ты же знаешь, Юра, Коля по магазинам не ходит…

Линде я взял в «Библиоглобусе», хотя, как потом выяснилось, в «Доме книги» он обошелся бы мне на десять рублей дешевле. Ну да не в этом дело. Из гостей были только мы с Лизой и двое странных типов, коллеги Николая Генриховича из Астрономического института, говорили они весь вечер только о космологических флуктуациях и так увлеклись, что к бокалам не притронулись. Мы с Лизой и тетей Женей тихо выпили за здоровье — по очереди всех и каждого. Да, я о любви. Если бы вы видели, как тетя Женя смотрела на мужа, и как он гладил ее руку, когда она меняла перед ним тарелки, и как он неожиданно притянул ее к себе, прижался головой к животу и сказал: «Женечка»… У вас бы тоже не осталось сомнений. И вообще, как бы они выдержали друг друга столько времени, если не любовь? Характер у Николая Генриховича не сахар, а у тети Жени… Лучше промолчу.

В тот вечер мы с Лизой ушли около полуночи, нужно было успеть на последний автобус до Кунцева, и один из коллег Николая Генриховича вышел с нами, второй остался доругиваться — похоже, он не собирался уходить, пока не докажет имениннику, что «флуктуации микроволнового фона не превышают…» Дальше я не запомнил, а относительно фона помню точно, потому что фразу эту все трое повторили за вечер раз триста, не меньше.

— Славный человек Коля, — сказал по дороге коллега (кажется, его звали Григорием Кирилловичем), — только упертый. В правильную сторону, с одной стороны, но с другой — чужое мнение тоже нужно принимать во внимание.

С этим я не мог не согласиться — чужие мнения Николай Генрихович всегда внимательно выслушивал, но никогда во внимание не принимал. «Коля, — как-то при мне сказала тетя Женя, — надо освободить тот угол, торшер там бы хорошо смотрелся, и свет был бы как раз над диваном, удобно читать». «Ага, да», — согласился Н.Г. и переставил торшер к столу, где от него не было никакой пользы. Правда, тетя Женя полчаса спустя сделала все, как хотела, Н.Г. проследил за ней взглядом, хмыкнул и ничего не сказал.

Может, если бы Николай Генрихович признавал другие мнения, а не только собственное, он был бы сейчас жив…

Моя проблема в том, что разбираться в случившемся я могу только до какого-то предела — с одной стороны, физматшкола, что ни говори, дала мне хорошее среднее образование, но, с другой стороны, армия, а потом работа сделали все, чтобы это образование из меня выбить… или нет, «выбить» все-таки не то слово, можно подумать, что знания из меня действительно выбивали кулаками (если и выбивали, то вовсе не знания). Надо бы использовать другое слово, но… Ладно, не это главное. И так понятно.

Я хочу сказать, что в тот вечер мне было интересно слушать их дискуссию, пока они говорили о неравномерном расширении Вселенной и о том, как через миллион лет после Большого взрыва начали возникать скопления галактик, а потом, когда посыпались числа, все в моей голове запуталось, и я предпочел поговорить с Лизой и тетей Женей о достоинствах рулета со сливами.

Книгу, кстати, Николай Генрихович, приняв из моих рук, быстро пролистал, сказал «Слишком легковесно, так я и знал» и положил на самый верх книжной стопки у дивана. Я заметил: там была еще «Краткая история науки» Азимова, которую я как-то взялся читать, но бросил — не потому, что было неинтересно, как раз наоборот, очень занимательно, просто времени у меня не хватает читать толстые книги.

* * *

Наверно, я опять не о том. Начать надо не с дня рождения, который на самом деле к этой истории не имеет отношения, а со звонка, раздавшегося часов в семь утра, когда я стоял под душем и потому не мог сразу ответить. Звонила тетя Женя, и это было настолько необычно, что я перезвонил ей, не успев толком вытереться.

— Юра, Юра! — голос в трубке звучал взволнованно, но тетя Женя всегда разговаривала так, будто происходит что-то из ряда вон, и потому в первое мгновение я воспринял ее слова довольно спокойно — пока до меня не дошел смысл. — Юра, Коля пропал, я не знаю, что делать, в милиции говорят, нужно подождать, я не понимаю, чего ждать, если он… ты должен помочь, я совсем одна, Косте звонить боюсь, что он может оттуда…

Костя был сыном тети Жени и Николая Генриховича, в позапрошлом году он окончил химический факультет МГУ, поехал (наверняка Н.Г. использовал свои знакомства с европейскими коллегами) стажироваться в какой-то германский университет, там познакомился с аспиранткой из Швеции, а дальше понятно — любовь, парочка едет в Стокгольм, к родителям Ингрид, Костю принимают в аспирантуру Королевского университета, свадьбу они не устраивают, живут просто так, сейчас это модно, гражданский брак называется — домой Костя прилетал месяца три назад, пробыл пару дней и улетел, мы с ним и не виделись.

— Погодите, тетя Женя, — сказал я, вытряхнув из ушей воду и обмотав голову полотенцем. — Что значит — пропал? Он не ночевал дома?

Мне почему-то представилась картина: Николай Генрихович остается на ночь у любовницы… но все равно — у него мобильник, мог бы наврать что-нибудь.

— Нет, конечно! — возмущенно воскликнула тетя Женя, будто ее муж приходил домой ночевать не чаще раза в неделю. — Вчера в одиннадцать утра он поехал в аэропорт, там они собирались, я не провожала, потому что была на семинаре, докладывала о кривой блеска Аш Тэ Козерога, но я не беспокоилась, потому что в Домодедово он поехал в такси, а там его должны были встретить Олег с Коноваловым. Самолет в половине второго, я ему позвонила после семинара, но связи уже не было, «абонент недоступен», представляешь, как это «недоступен», я позвонила Олегу, а он сказал, что Коля так и не появился, регистрация уже заканчивается, Олег ему тоже на мобильный все время звонил, и что делать, он не знает, в общем, они улетели, а где Коля, неизвестно, в милиции говорят, что должно пройти двадцать четыре часа, может, он объявится, я уже им сто раз…

— Стоп, — прервал я словесный поток, — вы хотите сказать, что с Николаем Генриховичем нет связи уже… — я посмотрел на часы, — двадцать часов?

— Я хочу сказать, с ним что-то случилось ужасное, а милиция даже пальцем не шевелит, надежда только на тебя, ты можешь приехать, я с ума схожу…

— Буду через час, — сказал я, совершенно в тот момент не представляя, чем я, собственно, мог помочь в поисках.

Я одевался, а тетя Женя что-то продолжала говорить, голос ее из трубки был слышен даже в спальне, вышла Лиза в легком халатике и спросила, что происходит.

— Понятия не имею, — сказал я. — У тети Жени истерика — уверяет, что Николай Генрихович пропал, я к ней сейчас съезжу, иначе ее не успокоить.

— Оттуда на работу?

— Конечно. Игорька в садик отвези сама, хорошо?

Добрался за сорок минут.

* * *

Наверняка тетя Женя не спала ночь — вид у нее был… Я впервые подумал тогда, что ей уже больше пятидесяти, и что Николай Генрихович тоже далеко не юноша. Тетя Женя быстро говорила, перескакивая с пятое на десятое, я усадил ее за кухонный стол, вскипятил воду в чайнике, насыпал в чашки по две ложки растворимого кофе, сам тоже сел и сказал:

— Пожалуйста, тетя Женя, давайте с самого начала и по порядку.

С самого начала и по порядку — после того, как я расположил происходившие события в нужной последовательности — дело выглядело так.

Первого августа в Сибири должно наблюдаться полное солнечное затмение, и потому в Новосибирск отправилась экспедиция солнечников, к которой Николай Генрихович примкнул — не знаю из какого интереса, скорее по старой памяти, стариной решил тряхнуть, вспомнил, видимо, как в молодости объездил все республики бывшего Союза… Тетя Женя мужа отговаривала: куда ему в его нынешнем состоянии, но Коновалов, начальник экспедиции, убедил ее, что все совершенно безопасно, а для пошатнувшегося здоровья Николая Генриховича даже полезно: свежий воздух, природа, и молодость вспомнить бывает необходимо для душевного здоровья, от Новосибирска они далеко отъезжать не собираются, наблюдательный пункт устроят сразу за городом, в Павино, а Н.Г. давно мечтает… В общем, уговорил. Сначала предполагалось, что за Н.Г. заедет Олег Перминов по дороге в аэропорт, но Н.Г. уперся: сам, мол, доеду на такси, вещей у него действительно было немного — все поместились в рюкзак, погода стоит теплая, все-таки середина лета. Такси приехало вовремя, тетя Женя лично погрузила мужа с рюкзаком, переговорила по мобильному с Коноваловым («не беспокойтесь, Евгения Алексеевна, встретим») и, когда машина отъехала, отправилась на семинар, который невозможно было пропустить, потому что тема важная, и ожидалось, что будут коллеги из ИКИ и ФИАНа. По дороге в институт тетя Женя несколько раз звонила мужу на мобильный, все было в порядке, во время семинара телефон пришлось выключить, а после того, как закончилась дискуссия, она вышла в коридор, позвонила — тогда-то автоответчик впервые и объявил ей, что «абонент недоступен». А Коновалов сказал, что Николай Генрихович в Домодедово так и не появился; у входа, где договорились, его не было, в залах регистрации тоже, объявили по громкой связи — никакого результата.

Рейс никто не собирался откладывать, и экспедиция улетела без Черепанова, тетя Женя сразу принялась звонить в милицию, но дежурный ей объяснил, что в таких случаях надлежит явиться в отделение по месту жительства и оставить заявление, но делать это следует не ранее, чем через двадцать четыре часа после… а вы говорите, и трех часов не прошло, так еще объявится ваш муж, может, машина в пробку попала, в мобильном батарейка села, и вообще…

— Вы звонили в… — я хотел спросить про больницы, но тетя Женя не дала мне закончить фразу.

— Я звонила во все больницы, даже в Онкологический центр на Каширке! Нет его нигде. А в морги я звонить не собираюсь, что там Коле делать?

Действительно. В морги позвонил я сам, выйдя якобы в магазин за сигаретами. Тетя Женя не выносила табачный дым, и при ней я, конечно, не курил никогда, но как повод выйти из квартиры… Телефоны у меня были записаны в память мобилы еще с того времени, как я служил участковым — недолго это продолжалось, да и вспоминать о тех месяцах не люблю, но вот хоть какая-то польза. То есть, никакой пользы на самом деле, потому что в столичные морги не поступало тело с документами на имя Черепанова Николая Генриховича. И слава Богу.

— Что будем делать? — спросил я скорее себя, чем тетю Женю, вернувшись с сигаретами и спрятав их подальше в задний брючный карман.

— Ох, не знаю, Юра, — запричитала тетя Женя, и я в который раз сказал себе: «Прежде чем произнести вслух слово, семь раз подумай!»

Похоже, мне одному придется выполнять обязанности всей московской милиции с ее не сравнимыми с моими возможностями. Сначала, по моему разумению, нужно было сделать два дела — желательно, одновременно. Во-первых, отыскать таксиста, который вез Николая Генриховича в аэропорт. Во-вторых, попытаться получить доступ к спискам пассажиров, улетевших в Новосибирск более поздними рейсами: мог ведь Н.Г. элементарно опоздать при нынешних-то пробках! Правда, оставался вопрос: почему не позвонил, почему мобильник подает сигнал «абонент недоступен»? Есть еще вариант: поинтересоваться в компании мобильной связи, не могут ли они отследить, где находится сейчас мобильный телефон номер такой-то?

— Вот что, тетя Женя, — решительно сказал я, прерывая поток слов, общий смысл которых сводился к тому, что Коля не мог просто исчезнуть, он же где-то находится, и значит, там его и надо искать. — Я займусь поисками, надеюсь, что все будет в порядке (и тени такой надежды у меня не было), а вы езжайте на работу, так будет лучше, отвлечетесь, да и мне спокойнее…

— Ты что, сдурел? — взвилась тетя Женя. — Какая работа? Думаешь, я могу чем-то заниматься, когда…

Я не стал дальше слушать и, отойдя к окну, принялся обзванивать столичные таксопарки, в промежутках между звонками пытаясь пробиться по известному мне номеру в дежурную часть аэропорта Домодедово. Звонил, а сам думал о том, насколько все это безнадежно. Можно потратить неделю, причем совершенно без толку, тогда как из любой ментовки… Господи, как не хотелось опять слышать голоса Корнеева или Толстолобова, как не хотелось… Но через час, даже на сантиметр не приблизившись к цели, я понял, что, как мне ни было неприятно просить о чем-то своих бывших сослуживцев, но придется… В трех таксопарках над моими вопросами посмеялись, в четвертом бросили трубку, не дослушав, в дежурной части Домодедова все время было занято… В общем, судьба.

— Ну что? — спросила меня тетя Женя, когда я на какое-то время перестал нажимать на кнопки и задавать стандартные вопросы. — Что тебе сказали?

Я подумал, что она все-таки героиня — целый час сидела на диване, не проронив ни слова и только глядя на меня тоскливым взглядом. Это было настолько не похоже на тетю Женю…

— Попробую иначе, — пробормотал я и, преодолевая нежелание пальцев набирать знакомый номер, нажал несколько цифр, помнить которые буду до конца дней. Если трубку снимет майор Корнеев…

— Старший лейтенант Толстолобов, — произнес низкий голос. Слава Богу, хоть тут повезло.

— Жора, — сказал я. — Это Юрий. Дольский.

— Слушаю тебя, Юра, — спокойно сказал Толстолобов, будто после нашей последней встречи прошли не два года, а два дня, и будто звонил я, как обычно, чтобы доложить о состоянии дел на вверенном мне участке территории.

— Ну… — я не нашелся, честно говоря, с чего начать. — Как дела-то?

— Хорошо, — отозвался Толстолобов. — Надеюсь, что и у тебя нормально.

— Да, — согласился я.

— Но что-то случилось, — констатировал старший лейтенант. — Я прав?

— Да, — сказал я. — Пропал человек. Уже почти сутки. А ты ж знаешь, как такие…

— На нашей территории? — перебил меня Толстолобов.

— Нет. Пропал по дороге в Домодедово.

— Это отделение… Погоди, адрес у него какой?

— Проспект Вернадского, тридцать шесть, строение три…

— Территория Костомарова.

— Тетя Женя там уже была — еще вчера. Жора, ты знаешь процедуру, а время идет…

— Это твой родственник, что ли? — догадался, наконец, Толстолобов. — Так бы сразу… Хочешь, чтобы я… Ну, по старой памяти…

— За мной должок, — быстро сказал я.

— Само собой. Говори данные.

Я сказал. И о том, куда собрался Николай Генрихович, и о том, что не появился на регистрации, и о такси, и о выключенном мобильнике. Тетя Женя все время порывалась что-то вставить, но я останавливал ее жестом: не надо мешать, сами разберемся.

— Больницы, морги… — начал Толстолобов.

— Исключи. Я все обзвонил.

— Понятно. Ладно, я сейчас свяжусь с Костомаровым и с ребятами из ГИБДД. Твой номер я вижу. Жди, перезвоню.

— Может, нам подъехать? — спросил я, поскольку тетя Женя подавала мне вполне определенные знаки.

— Пока не надо, — сказал Толстолобов. — Послушай, у тебя пенсионка идет, есть вообще какие-нибудь отчисления?

Я не сразу понял, о чем он спрашивает, и на мгновение помедлил с ответом.

— Пенсионка? Да, есть программа. А что, ты хочешь…

— Нет, спрашиваю просто так, — быстро сказал Толстолобов. — В общем, жди.

— Ну что? — спросила тетя Женя.

— Сейчас займутся.

— И даже заявления не надо?

— Потом напишете, задним числом, — сказал я. — Некогда сейчас.

Тетя Женя хотела сказать что-то о московской милиции, я даже представлял, что именно, произнести эти слова вслух она не могла, но наверняка подумала.

— Выпьем еще кофе? — спросил я. — Сейчас нам с вами все равно ничего не остается…

— Колю найдут? — спросила тетя Женя, ответ предполагался только утвердительный, и потому я ответил:

— Конечно.

Если бы я позволил себе усомниться, меня не только не напоили бы кофе, но, скорее всего, спустили бы с лестницы с требованием никогда и ни при каких обстоятельствах не переступать порога этой квартиры.

Мы сидели с тетей Женей на кухне, мобила лежала между нами посреди стола, кофе был, вообще-то, бурдой, видимо, тетя Женя перепутала банки, но я не стал говорить ей об этом. Надо было как-то отвлечь ее от ненужных мыслей, и я спросил:

— А это затмение… зачем его наблюдают? Тысячи раз видели.

— Совсем разные вещи — знать, что кто-то видел, и увидеть самому. Такое выпадает раз в жизни.

— Разве Николай Генрихович… Да вы же вместе ездили, помню, Николай Генрихович рассказывал.

— Да, — кивнула тетя Женя. — В восемьдесят шестом, на Камчатку. Интересное было затмение, с погодой повезло, корона была отличная, никогда не забуду.

— Вот-вот, — подхватил я. — Зачем же Николай Генрихович… То есть, я хочу спросить…

— Почему он сейчас поперся в эту экспедицию? — тетя Женя не стала выбирать выражений, видимо, не раз спорила с мужем, не пускала, говорила то же, что я сейчас хотел сказать, но ведь Николая Генриховича не переспоришь, и если он во что-нибудь упрется… — Да потому, что есть у него идея, которую он собирается во время затмения проверить.

С идеями у Н.Г. проблем не было никогда. Проблемы были у него со здоровьем — не в молодости, конечно, когда они с тетей Женей летом путешествовали по Союзу, объехав его вдоль и поперек, а большей частью — не объехав, а исходив пешком, Николай Генрихович очень любил пешие переходы, тетя Женя этим от мужа заразилась, они как-то пересекли на своих двоих пустыню Кара-Кум — не всю, слава Богу, но какой-то участок, день или два пешего перехода, тетя Женя часто об этом рассказывала: какая была жара (еще бы — июль месяц!), и как плевался верблюд (какой верблюд — они же пешком шли, или верблюд в это время тащил за ними рюкзаки и палатки?), и как они нашли оазис, оказавшийся заброшенной буровой установкой, кто-то искал там воду, но не нашел, и все заржавело, будто не на солнце, а в болоте.

— Что за идея? — спросил я просто для того, чтобы потянуть время.

Тетя Женя посмотрела на меня с сомнением, но и она понимала, что нужно о чем-то разговаривать, иначе захочется плакать, а если себя распустить, то…

— В общем, — сказала она, — когда Коля подавал заявку на участие, то писал, что хочет проверить эффект двойного гравитационного линзирования.

— Двойного… — повторил я, не поняв двух последних слов.

— Ну… Ты знаешь, что свет — это такие частицы, фотоны?

— Вообще-то, — обиделся я, — я окончил физматшколу и еще не совсем забыл… Свет, насколько я помню, не только частицы, но еще и волны. Электромагнитные.

— Правильно. И когда луч проходит мимо очень массивного небесного тела… звезды, например…

— Или черной дыры, — подхватил я, и тетя Женя посмотрела на меня с подозрением: не разыгрываю ли я ее, сам все знаю, а делаю вид… Я вид не делал, о черной дыре вспомнил потому, что она сказала о массивном небесном теле, тут ассоциация и сработала.

— Или черной дыры, — согласилась она. — Или нейтронной звезды. Или квазара. Или галактики. Неважно, лишь бы масса тела оказалась достаточно большой, чтобы поле тяжести отклонило луч света от прямой линии. Так же, как линза отклоняет лучи с их пути, и если линза выпуклая, то свет собирается в одной точке, фокусируется.

— Как в фотоаппарате, — вставил я.

— Как в фотоаппарате, — согласилась тетя Женя. — Поле тяжести звезды или квазара выполняет роль линзы.

— Вспомнил! — воскликнул я. — Проходили в десятом классе: как доказывали теорию относительности. Типа: если Солнце притягивает луч света, значит, Эйнштейн прав. Как раз во время затмения это и доказали. Обычно звезды рядом с Солнцем не увидишь, а во время затмения — можно. Сфотографировали небо до затмения, ночью, а потом — во время затмения, чтобы рядом с солнцем. И какая-то звезда сдвинулась с места.

— Да-да, — рассеянно сказала тетя Женя. — Эддингтон в тысяча девятьсот девятнадцатом наблюдал в Южной Африке…

— Так далеко?

— Можно и ближе, но тогда пришлось бы ждать лет десять.

— Понимаю. А Николай Генрихович… После Эддингтона этот эффект наблюдали, наверно, сто раз?

— Сто не сто, но наблюдали, конечно.

— Тогда зачем…

— Толя хочет отнаблюдать двойное линзирование, понимаешь?

— Нет, — честно признался я и посмотрел на часы: после звонка Толстолобову прошло полтора часа, мог бы уже и позвонить, если что… Значит, пока ничего?

— Двойное линзирование — это… Есть очень далекий квазар и расположен он точно за очень массивной спиральной галактикой.

— За галактикой? — повторил я, все уже поняв, но изображая невед