Быть может, не рожден ещё тот профи,

Тот искушённый сомелье,

Кто, прочитав за чашкой кофе,

Вдруг изречёт: «Твоя поэзия — в вине.

Твоим стихам, как драгоценным винам,

Для созреванья нужен срок.

Твоя поэзия невинна,

Ей нужен воздуха глоток.

Откроем вместе мы бутылочку «Шато Лафит»,

Под треск поленьев в очаге

Прочтём очередной мой стих

Из сборника, что о моей судьбе».

Я иду по тропинкам нехоженым

Среди веточек стройных берез,

А душа моя, с ниточкой схожая,

Утирает капельки слёз.

Тишина в птичьей суетной гавани.

И звенит безмолвье кругом.

Я иду вдоль затопленной гавани.

Я иду и мечтаю о нём.

Вспоминаю ушедшие праздники.

Вспоминаю дожди под луной.

Вспоминаю, как листья-проказники

Залетали в распахнутый дом.

Это было во сне или правдою?

Это снилось иль было со мной,

Как я шла с улыбкой лукавою

Серебристой дорожкой с луной?

Вновь стучит в окошко угрюмый старый дуб,

Могучими ветвями всё прикрыв вокруг.

Тихо стонет ветер песнею небес.

Мир насторожился, словно замер весь.

Туча заглянула серая в окно.

Молния сверкнула, и стало вдруг темно.

Крупные дождинки западали с небес.

И вдали за речкою отозвался лес.

Берёзки и осинки листочками шуршат,

Будто что-то шепчут, что-то говорят.

Потекли по улицам бурные ручьи.

Из веточек кораблики в речку понесли.

Речка вся покрылась мурашкой от дождя.

Вода засеребрилась, засверкала вся.

Вспышки отражаются молнии в реке.

Город умывается в живительной воде.

Волна лениво набегает,

Как будто отданы ключи.

И тихо солнце догорает,

В закате утопив лучи.

День догорает. На исходе.

И спала знойная жара.

И, море чаек успокоив,

Само притихло до утра.

И я бреду вдоль кромки моря,

Волна прохладой холодит.

А где-то там, за горизонтом,

Растаял белой чайки крик.