страсть и искреннюю любовь и что их отношения не имеют ничего общего с вульгарной мимолетной интрижкой
она была такой же никчемной, как множество других увядших цветов, так и не понятых безжалостной и лицемерной толпой обывателей.
Между тем он уже давно знал, как завершилась трагедия, коей, по сути, и была вся жизнь Мари. Случилось так, что в какой-то момент она вдруг перестала писать, и прошло много лет – а если точнее, целых десять, когда в нем наконец проснулось любопытство. Поэтому он написал ее соседу в Филадельфию, изменив почерк и не указав имени, и из ответного письма узнал, что двумя годами ранее умер ее отец, а она сама вместе с матерью и братом переехала, но куда – неизвестно. Затем, еще пять лет спустя, став по-настоящему преуспевающим человеком, он с помощью детективного агентства узнал, что она, ее мать и неудачник брат вновь перебрались назад в эти самые места – те старые места, где они прежде жили вместе! – только поселились чуть дальше, близ кладбища, где упокоились их сыновья. Какая простота! Какое наивное желание вернуться в родные края!
Однако по приезде сюда, как он узнал совсем недавно, их с матерью жизнь не стала лучше. Они поселились в крошечной квартирке на самой окраине и в итоге были вынуждены устроиться на работу в прачечную, чтобы хоть как-то свести концы с концами, в то время как он был уже очень богат и процветал! За три года до того, как нанятый им частный детектив сумел раздобыть всю необходимую информацию, мать Мари умерла, а спустя пару лет скончалась и она сама – от пневмонии, как и их дети. Не стало ли причиной его беспокойства в то время некое телепатическое послание от нее? Не потому ли шесть месяцев спустя он, уже женатый тогда человек с двумя дочерьми от повторного брака, не находил себе места до тех пор, пока не выяснил все о бывшей жене и не вернулся сюда, чтобы увидеть все собственными глазами? Может ли быть так, что призраки умерших бродят по земле?
Да, сегодня он вернулся сюда, но лишь для того, чтобы осознать, сколь бесполезной оказалась эта поездка, сколь жестоко он себя повел и сколь безотрадными, должно быть, оказались последние дни Мари здесь, в этом убогом захолустье, где когда-то, пусть и совсем недолго, они были счастливы – он и она.
«Были счастливы!»
– Господи! – внезапно воскликнул он в порыве самоистязания, охваченный нахлынувшими воспоминаниями. – Мне этого не вынести! Как все это неправильно, несправедливо. Зачем я ждал так долго? Мне давно, очень давно, нужно было что-то предпринять. Какая жестокость, какое зло! Какая жестокость и зло во всем этом – в богатстве, тщеславии, в стремлении к славе. Как это все невыносимо жестоко! Мне нужно убраться отсюда! Чтобы больше не думать, не видеть.
Он поспешил к двери, торопливо сбежал по скрипучим ступеням и быстро направился к дорогущему автомобилю, ожидавшему его в нескольких кварталах отсюда, прямо за мостом, к автомобилю, который являл собой столь яркое свидетельство его принадлежности к миру богатых и успешных, которым он теперь повелевал, к тому миру, который так долго черпал свое бессмысленное великолепие из всего, что ему здесь предшествовало: нищеты, одиночества, уныния и отчаяния. В нем он стремительно и подавленно умчался прочь.
Впрочем, у него было оправдание. В первые четыре года он не так уж много зарабатывал, хотя все равно мог бы сделать для нее хоть что-то – ведь мог? Например, вернуться, уговорить ее дать ему свободу, помочь ей устроить жизнь, возможно даже перевезти ее ближе к себе. Но вместо этого он боялся, трусил, искал новые оправдания, спорил с собой.
Да, живущий в его душе демон и непомерное тщеславие завладели им окончательно и бесповоротно. Он слишком отчетливо видел, кем может стать, и вскоре начал становиться. Все это, как он убеждал себя тогда и понимал сейчас, нужно было отодвинуть в сторону ради Мари, только вот он слишком сильно желал сделать головокружительную карьеру, обрести славу и прожить лучшую жизнь. Все это у него было сейчас и от всего этого следовало отказаться. И вот… Возможно, он стал более резким, холодным и жестоким, чем когда-либо, готовым пожертвовать кем и чем угодно – ну или почти готов, – сделать все, чтобы добиться того огромного успеха, к которому всегда так стремился. И все же он давно мог бы поступить по совести, но бездействовал и лишь совсем недавно принял наконец решение вновь посетить эти старые милые места.
А затем мало-помалу он начал задумываться о том, чтобы окончательно обрести независимость и лучшую жизнь. Он обнаружил, что стал так силен, так интересен окружающим. Так почему бы не стать свободным раз и навсегда? Почему бы не обрести величие? Почему не пойти дальше и не воплотить в жизнь все то, о чем так давно мечтал? Тот мирок, из которого ему удалось вырваться, был слишком ограничен, слишком узок. О возвращении не могло быть и речи. Старая оболочка уже не смогла бы его вместить. Несмотря на всю свою нежность, Мари оказалась слишком незначительной. А значит… Он уже понял, что сможет сделать очень много, стать совсем другим человеком. Он увидел много новых людей, новый мир и женщин более высокого социального положения, но все равно время от времени продолжал получать короткие трогательные письма, адресованные ему не в этом новом мире (Мари ведь не знала его нового места жительства), а в том, прежнем, в которых она говорила, что преданно его любит и по-прежнему ждет его возвращения, что знает о переживаемых им тяжелых временах, что молится за него и что все еще будет хорошо, и они смогут быть вместе – ведь она работает, откладывает деньги и молится!
Однако время все решило за него. Он постоянно представлял себе Мари, вернувшуюся в Филадельфию, в бедный маленький дом на Ли-стрит, в котором жили ее родители. Это был даже не дом, а крошечная кирпичная лачуга, ничем не выделявшаяся из череды таких же красных дымных бараков, притулившихся на лишенных растительности участках, тянувшихся вдоль многочисленных заводов, образовывавших так называемый район Реффингтон, где работал ее отец. Но, несмотря на это, он все равно уехал. Он не раз спрашивал себя, что она будет там делать, о чем думать теперь, когда осталась совсем одна, без него, да к тому же потеряла детей, но все равно уехал.
Он так хорошо помнил день их расставания, когда она собиралась отправиться в Филадельфию, а он – предположительно в Бостон. Помнил слезы, подавленность и невероятную грусть, поселившуюся в душах обоих. Догадывалась ли она? Предчувствовала ли? Она была такой нежной, даже тогда, такой доверчивой и такой печальной. «Ты ведь очень скоро вернешься ко мне, дорогой, ведь правда? – очень грустно спросила Мари. – Мы ведь еще будем счастливы?»
Она едва сдерживала рыдания, и он пообещал. О да. За свою жизнь он раздавал так много обещаний – и тогда, и после. И это было одной из самых темных сторон его натуры – умение обещать.
Но сдержал ли он свое обещание?
Однако, сколько бы раз и ни повторял себе в последовавшие за отъездом месяцы и годы, что хочет этого, что должен выполнить обещание, ибо это будет честно, правильно и порядочно, он так и не вернулся. Нет. С течением дней, недель, месяцев, лет возникали новые обстоятельства, новые заботы, новые интересы. Какой-то очередной план, человек или желание вмешивались, увещевали, советовали, мешали осуществить задуманное. Но существовали ли такие советчики на самом деле? В первый год после отъезда он время от времени писал ей, посылал немного денег, хотя сам отчаянно нуждался. Позже был долгий период, когда он полагал, что у нее все хорошо, раз она живет с родителями и вышла на работу, и потому не писал вовсе. Тогда в его жизни уже появилась другая женщина, но пока лишь в качестве друга. А потом…
Так он себя убеждал.
Однако осуществить все это, конечно же, не удалось. Мари была так убита горем, что оставить ее было очень непросто. Собственно говоря, с того самого апрельского дня, когда он встретил ее, чиня проводку в галантерейном отделе крупного универмага Филадельфии, жизнь Мари оказалась неразрывно связана с его собственной, хотя он сам вовсе не собирался в ней растворяться. Нет. Он отчетливо видел, что без него Мари всегда была, есть и будет никем, в то время как он… он… Словом, уже давно стало ясно, что без нее ему будет гораздо лучше. Во всяком случае, в материальном плане. Но что Мари станет делать, если он будет отсутствовать слишком долго или вообще никогда не вернется? Что с ней станется? Задумывался ли он об этом тогда? О да. Он задумывался и о том, что, оказавшись вдали от этих мест, возможно, не захочет возобновлять отношения, обернувшиеся для него настоящей катастрофой. И Мари, казалось, тоже это почувствовала. И была очень печальна. Правда, тогда он еще не думал обо всем этом настолько открыто. Роившиеся в его голове мысли скорее напоминали ловко ускользавшие тени, таившиеся в отдаленных уголках его сознания и не осмеливавшиеся явить свой облик, хотя позже, когда он благополучно покинул эти места, смело заявили о себе. Только вот в то время, и потом, и даже сейчас он не мог отделаться от ощущения, что, какими бы недостатками ни обладала Мари изначально и сколько бы их ни прибавилось впоследствии, лишь он один был виноват в том, что эти его потаенные мысли возымели такую власть. Ведь если бы он не был настолько глуп, в их с Мари жизни никогда не произошли бы те страшные события. Но сможет ли она жить без него? И захочет ли? Такие вопросы он задавал себе в то время. И отвечал, что ему лучше уехать и попытаться обрести себя в другом мире, чтобы потом вернуться и помочь ей. Так он себя убеждал и мучился от собственных мыслей.
А потом – через несколько недель после того, как он видел огоньки над рекой, и через несколько дней после того, как Мари горько плакала у него на плече, – умер Питер, бедный, очень слабый малыш, а тремя днями позже и Фрэнк. Какие это были страшные часы! Ибо к тому времени его охватили такие странные чувства, такая печаль и ощущение нереальности происходящего, что он не мог ни есть, ни спать, ни плакать, ни работать, ни думать. Он, как и Мари, словно оцепенел от горя и отчаяния. Сейчас, да и тогда тоже, он твердил себе, что не любил детей так сильно, как следовало любить отцу, иначе ни за что не допустил бы тех мыслей, что преследовали его в те дни. И все же тогда, как и теперь, он страдал из-за того, что не дал им той любви, какую должен был дать, и уже не мог этого сделать, разве что в своих воспоминаниях. Он отчетливо помнил, как выглядели мальчики в те последние печальные дни, помнил их измученные маленькие личики и слабые ручонки. Мари была раздавлена, но при этом стала ему дороже, чем когда-либо прежде. Теперь, когда детей не стало, ему начало казаться, будто они пали жертвой его темных мыслей, будто его исполненные злобы и недовольства желания их убили. И тогда его настроение на некоторое время переменилось. Ему так захотелось повернуть время вспять и все изменить, жить с Мари, как и прежде, завести других детей, чтобы они заменили тех, кого она потеряла. Но нет. Очевидно, этому не суждено было сбыться. Никогда. Ибо после смерти малышей те узы, что удерживали их с Мари подле друг друга, заметно ослабли, вместо того чтобы стать крепче, и едва не порвались совсем. Ведь то благоговение, что Мари прежде испытывала перед ним, почти полностью растворилось в той живости, жизнелюбии и интересе ко всему, что излучали эти два болтливых кудрявых малыша. Они были для него обузой, порой ужасно раздражали и высасывали остатки сил, но при этом стали своего рода связующим звеном, привносившим в его отношения с женой чуть больше нежности, вселявшим надежду, помогавшим сохранить хрупкий баланс в семье. Пока они были живы, ему казалось, что, какой бы тяжелой и мрачной ни была его доля, он должен вытерпеть все ради них, ради их растущих интересов, однако с их уходом стало ясно, что изменить прежнюю жизнь очень даже возможно, только вот о том, как это сделать, он пока не смел даже думать или мечтать. Он вполне мог на время уехать и наконец приступить к учебе. Ведь в том, чтобы оставаться здесь, больше не было никакой необходимости, тем более что все вокруг слишком напоминало о пережитых ими страданиях. Возможно, где-то в другом месте, оставшись наедине с собой, он смог бы собраться с мыслями и придумать новый жизненный план. И если он уедет, то их отношения с Мари постепенно наладятся. А она могла бы на время вернуться к родителям в Филадельфию и ждать его возвращения, работая, как и прежде, пока он не будет готов забрать ее к себе. Многочисленные долги подождут до тех пор, пока он не встанет на ноги.
А потом, однажды ночью, когда они с Мари лежали на раскладушке и делали вид, будто спят, он почувствовал, что она плачет. Заключив ее в объятия, он попытался взять назад все свои темные желания, но, очевидно, было уже слишком поздно. Что-то подсказывало ему, что уже ничего нельзя изменить. Словно где-то, в каком-то темном дворце – в высшем небесном суде, зале света и тьмы, – его мольбу приняли, зарегистрировали и дали ответ – вынесли решение, и отменить его было нельзя. Нет. В этой убогой комнатенке, где они лежали и она плакала, судьба подвела итог, направив к нему своего темного посланника, закованного в черную чешуйчатую броню, подобно древнему рыцарю, с огромным щитом, крыльями и сверкающим мечом, который не собирался уходить до тех пор, пока предначертание не свершится у него на глазах. Возможно, он был в то время немного не в себе – во всяком случае, так ему казалось.