Оглавление

ПОЧЕРК ЛЕОНАРДО

Глава первая

Стекло воды

Холодный, безразличный диск луны висел над чёрным стеклом воды. Апрельский ночной воздух пах сырой землёй, прелой прошлогодней листвой и тем особым речным металлом, от которого ныли зубы. Вдоль берега Волги, пригибаясь под корявыми лапами карагачей, скользила вереница теней. Не люди — заговорщики. Движения резкие, беззвучные. В воздухе висело напряжение, густое, как ил на дне.

Ему двенадцать. Сердце стучало в горле — гулко, воровски. Это был его первый раз. Его посвящение. Рядом, вцепившись в рукав его болоньевой куртки, семенил Алёшка. Десяти нет. Его белобрысая макушка едва доставала Виктору до плеча. Они были одним целым, связанным страхом и предвкушением.

— Помнишь, что я говорил? — слова, как сухие листья, шуршат у самого уха. Голос уже не детский, ломающийся, чужой.

— Да, — шепчет Алёшка, не отрывая взгляда от воды. — Рыбу — в кусты. Далеко.

— Если много, бросай рядом. Но не на леску, понял? «Бороду» сделаешь — убью.

Алёшкин взгляд соскальзывает ниже, к поясу Виктора. Туда, где висит Он. Отцовский нож. Оранжевая рукоятка светится в лунном свете фосфорическим, нездешним огнём. Это не просто нож. Это осколок отцовской силы, единственное, что осталось от того мира, где был папа, где было тепло и безопасно. Алёшка смотрел на него, как на икону.

— Поймаем большую… с икрой… подаришь? — его пальцы благоговейно тянутся к оранжевому пластику, касаются и тут же отдёргиваются, словно обжёгшись.

И на миг в груди Виктора что-то теплеет. Тает ледяная корка страха и важности. Он уже готов кивнуть, отдать, поделиться этим последним теплом. Но спину, как укол ледяной иглой, пронзает гнусавый смешок сзади. Стыд. Горячий, обжигающий. Стыд за свою минутную слабость. Тёплое, податливое чувство каменеет, превращается в броню.

— Заслужи, — отрезает он. Слова царапают собственное горло. — Сперва заслужи.

Он хватает брата за подбородок, заставляет посмотреть на себя. Пальцы жёсткие, чужие.

— Самостоятельность. Понимаешь? Это когда только ты. Никого больше. На меня — нельзя. Папа так говорил.

— Да, — Алёшка понуро кивает, и его взгляд снова прикипает к ножу. — С ним я бы быстрее… стал самостоятельным.

— Придурки! — голос сзади, пропитанный дешёвым табаком и речной сыростью. — Водорослей наловите. Да трусы утопленника.

Виктор медленно оборачивается. В тени, сливаясь с ветками, стоит фигура. Лунный свет выхватывает бледный оскал. Виктор смотрит со злом. С холодным, взрослым злом, которое только что родилось в нём, вытеснив детскую обиду.

Из темноты правее — другой голос, грубый, прокуренный.

— Мальки, заткнулись! Евсейчики, если не батя ваш, хрен бы вы тут тёрлись. Куму спасибо скажите.

Слова, как картечь. Цепляются за кожу, оставляя невидимые ссадины.

— Кум? — шёпот Алёшки почти не слышен.

Виктор не смотрит на брата. Он смотрит вперёд, в темноту, туда, где живут настоящие мужчины.

— Авторитет, — выдыхает он с придыханием, которого сам от себя не ожидал. — Он с папой дружил… когда папа ещё…

Белобрысый мальчуган задирает голову. Сквозь голые ветки — россыпь ледяных, колючих звёзд.

— Он там… сейчас? — голос дрожит.

В горле у Виктора встаёт горячий, колючий ком. Он не может говорить. Он заставляет себя шагнуть вперёд, уклоняясь от острой ветки.

— Я скучаю, — шепчет Алёшка ему в спину. И Виктор слышит в этом шёпоте тихий звук слёз, катящихся по замёрзшим щекам.

Двое мальчишек в вытянутых спортивках, ёжась от пробирающего до костей холода. И свист из кустов — короткий, как выстрел. Команда.

Берег ожил. Тени метнулись к воде. Приглушённые всплески, сдавленное дыхание, ругань шёпотом. Мужчины, похожие на призраков, вытягивали из чёрной воды леску — метр за метром, тяжело, с надрывом.

Братья, заворожённые, сорвались с места. Виктор первым влетел в ледяную воду, обжигавшую лодыжки. Руки шарили по илистому дну. Вот она! Палка. И леска, натянутая, как нерв. Ледяная вода обожгла лодыжки, пропитала насквозь старые кеды. Под ногами было не дно, а вязкая, засасывающая жижа. Его пальцы, уже онемевшие от холода, вцепились в тугую, почти невидимую в мутной воде леску. Он потянул. И тут же почувствовал на том конце мощный, яростный ответ. Леска, как струна, зазвенела от напряжения и впилась в ладони, готовая разрезать кожу. Что-то огромное, живое, полное первобытной силы, билось там, в глубине. Сердце заколотилось в горле. Он упёрся ногами в дно, наматывая леску на кулак, чувствуя, как напрягаются все мышцы. Это был его момент. Но вдруг — резкий, злой рывок, от которого он едва не упал, и тут же — предательская слабина. Сорвалась! Он вскрикнул от досады, но продолжил лихорадочно выбирать леску, молясь, чтобы это была лишь уловка речного зверя.

На чёрной, подёрнутой рябью воде показалась она. Огромная, доисторическая, закованная в костяную броню шипов. Рыба не проиграла — она сдалась. Позволила вытащить себя из своей тёмной стихии в иной мир. Она была не добычей. Она была трофеем. Символом победы мальчишек над страхом, над неизвестностью, над самими собою.

Алёшка смотрел, раскрыв рот. Его лицо в призрачном лунном свете светилось чистым, детским восторгом.

— Отойди! — прошипел Виктор.

Но Алёшка не слышал. Он присел на корточки, его пальцы коснулись скользкой, бронированной чешуи, словно он прикасался к чуду.

В этот миг небо разорвал красный росчерк ракетницы. Алёшка восторженно задрал голову. Для него это был салют. Праздник его первой взрослой победы.

— Хочу парашют… — выдохнул он.

— Лёха, облава! Тащи! — крик Виктора утонул в вое сирен.

Берег взорвался хаосом. «Буханки», пазики, люди в форме, мечущиеся по воде лучи фонарей. «Шухер!» — пронёсся над рекой свист. Выстрелы. Ругань. Кто-то в панике грёб к другому берегу.

Виктор, не чувствуя ни холода, ни боли от острых шипов, обхватил осетра. Пятьдесят килограммов живого, скользкого веса. Он рванулся к кустам. Но что-то держало. Ещё одна рыба билась на том конце лески, не давая уйти. Алёшка, очнувшись, схватился за леску, пытаясь помочь.

Виктор, срывая дыхание, волок свой трофей. Ещё немного. Ещё шаг.

— Я сам! — крик Алёшки заставил его обернуться.

Братишка, зайдя по пояс в воду, отчаянно пытался ухватить за жабры другого осетра, ещё большего, чем первый. Для него это всё ещё была игра. Опасная, захватывающая, но игра.

Оригами

Вечерний апрельский свет, мягкий и золотистый, как старый мёд, лениво стекал по крышам московских особняков, смешиваясь с прохладной влажностью весеннего воздуха. Но эта свежесть была обманчива, пропитана насквозь приторным, металлическим привкусом выхлопных газов — дыханием сотен рычащих, нетерпеливых зверей, запертых в бесконечных пробках Рублёвки.

К одному из ресторанов, укрытому за высоким кованым забором, бесшумно, словно хищник, подкрался «Бентли», и его чёрный, до зеркального блеска отполированный бок впитал в себя последние лучи заходящего солнца. Из передней пассажирской двери вышел человек, чьё лицо, казалось, было высечено из камня: высокие скулы, чётко очерченный подбородок, слегка нахмуренные брови, создававшие вечное впечатление озабоченности. Карие, почти чёрные глаза смотрели на мир с холодной, оценивающей внимательностью хирурга перед операцией. В руке он держал портфель из крокодиловой кожи, чья грубая, фактурная поверхность кричала о статусе и власти громче любых слов. Это был Виктор.

Он замер на мгновение, вдыхая влажный апрельский воздух. Его взгляд скользнул по фасаду ресторана — стекло, сталь, дорогие материалы, кричащие о своей цене. Для других это было место отдыха, статуса. Для него — очередное операционное поле. Он мысленно уже просканировал его: расположение столов, пути отхода, лица охраны. Он не готовился к нападению, он так жил.

Его мозг, натренированный годами, видел в любом пространстве не архитектуру, а систему переменных, потенциальных угроз и возможностей. Это утомляло. Но давало ему то единственное, что имело значение — чувство контроля. Он поправил манжет рубашки, ощущая под пальцами прохладный шёлк, и только после этого позволил себе повернуться к машине, из которой уже появился его ровесник.

Светлые, зачёсанные назад волосы и голубые, почти прозрачные глаза придавали ему обманчивый юношеский шарм. Но взгляд этих глаз был направлен не вовне, а куда-то глубоко внутрь себя, словно он постоянно вёл безмолвный диалог с кем-то невидимым. Мягкие черты лица скрывали за собой стальную решимость, а на губах блуждала лёгкая, едва уловимая ухмылка человека, который знает о мире что-то, чего не знают другие. Это был Алексей.

Водитель в затемненных, фотохромных очках, выше среднего роста и непонятного возраста. Степенно, как опытный лакей, он вышел со своего места, почтительно обогнул капот и открыл левую заднюю дверцу, помогая выйти ей.

Алиса. Она ступила на брусчатку, и на мгновение показалось, что весь этот мир, с его дорогими машинами и суровыми мужчинами, стал лишь фоном для неё. Тёмные, слегка волнистые волосы мягко обрамляли лицо с высоким, чистым лбом и прямым, точёным носом. Но главной в ней были глаза — большие, проницательные, карие с зеленными оттенками, смотревшие на мир с какой-то тихой, немного печальной мудростью. Она поймала услужливый взгляд водителя, и в её глазах мелькнула тень понимания, а не превосходства. Лёгкий кивок, почти незаметный, но полный достоинства.

— Спасибо!

Она произнесла это слово тихо, но оно повисло в воздухе, наполненное смыслом. Алиса на долю секунды задержала на водителе свой взгляд, пытаясь проникнуть в его глаза, сквозь потемневшие линзы «хамелеон». «Какого цвета у него глаза?» — подумала она. Это умение и желание видеть — видеть по-настоящему — было её даром и её проклятием. Но сквозь темную ширму очков, которые водитель никогда не снимал, она не увидела ничего, кроме автоматической услужливости с металлическим привкусом.

Уголки её губ едва заметно дрогнули, складываясь в подобие улыбки. Затем, повернувшись к своим спутникам, которые уже застыли в ожидании, она добавила, и в её голосе прозвучали нотки лёгкой, почти неуместной здесь иронии:

— Хорошо, что технологии ещё не научились выбрасывать людей из машины, и рядом всегда есть чья-то заботливая рука.

— Этой заботливой руке хорошо платят, чтобы она не забывала о своих обязанностях, — парировал Виктор, его низкий баритон прозвучал резко, обрывая её лёгкую тональность. Он посмотрел на водителя сверху вниз, словно оценивая исправность механизма. — Не так ли?

— Так точно, Виктор Анатольевич! — опустив взгляд, почтительно пробормотал водитель, сгибаясь в едва заметном поклоне.

Алиса, проигнорировав выпад Виктора, взяла под руку Алексея, и в этом простом жесте было больше близости, чем в любых словах. Они втроём двинулись к ресторану, и стеклянные двери, как по волшебству, распахнулись перед ними, услужливо открытые швейцаром. Охранники у входа, увидев Виктора, выпрямились в струнку, их скупые приветственные кивки были адресованы не человеку, а силе, которую он олицетворял.

Они подошли к стойке администратора. Невысокая, стройная блондинка в строгом платье, с заученной, безупречной улыбкой, слегка склонила голову, взяла три тяжёлых, в кожаном переплёте, меню и безмолвной тенью повела их вглубь зала.

Они прошли сквозь основной, гудящий зал, где в полумраке сидели люди, чьи лица были скрыты тенями, а разговоры сливались в неразборчивый, светский гул. Их провели в небольшой, отдельный кабинет. Здесь было тихо. Мягкий, приглушённый свет лился из матовых плафонов, создавая ощущение уюта и уединённости. Стены, отделанные тёмным деревом и диким камнем, поглощали звуки. Живая джазовая музыка, доносившаяся из невидимых колонок, была лишь фоном, не мешающим разговору.

Этот кабинет был похож на дорогой, хорошо обставленный склеп. Воздух был густым, неподвижным, пах старым деревом, воском и чем-то ещё — застарелой тоской сотен таких же ужинов, прошедших в этих стенах. В центре комнаты, рассчитанной человек на десять, был накрыт один-единственный стол.

Алиса почувствовала, как её плечи невольно опускаются под тяжестью этой тишины.

Её взгляд скользнул по тяжёлому креслу, которое Алексей уже начал предупредительно отодвигать для неё, и она инстинктивно шагнула в сторону, к небольшому диванчику, обитому тяжёлым, пыльным на ощупь бархатом. Ей хотелось не сидеть за столом переговоров, а спрятаться, раствориться в его плюшевой тени.

Мгновение спустя он сел рядом. Кресло, стоявшее во главе стола, досталось Виктору. Он опустился в него, как на трон, и, только тогда удостоив администратора взглядом, прошептал властно:

— Позовите моего официанта.

— Конечно, — девушка снова едва заметно поклонилась и бесшумно исчезла.

Когда тяжёлая бархатная портьера сомкнулась за спиной девушки, тишина в комнате стала почти физически ощутимой. Она давила, забиралась в уши ватным гулом. Алиса смотрела на безупречную сервировку стола: накрахмаленные до хруста салфетки, серебро, отполированное до такой степени, что в нём отражался искажённый, неживой свет матовых плафонов, идеально прозрачные бокалы. Всё это было мёртвым. Красивым, дорогим, но абсолютно мёртвым. Она вдруг почувствовала себя бабочкой, попавшей в гербарий, — её ещё не прикололи булавкой к бархату, но воздух уже кончился. Алексей откинулся на спинку диванчика, и его лицо выражало почти физическую брезгливость, словно он оказался в слишком тесном, надушенном чужими духами пространстве. Виктор же, напротив, был в своей стихии. Он был хозяином этого мавзолея. Он медленно обвёл кабинет взглядом собственника, проверяющего свои владения, и его губы тронула едва заметная, холодная улыбка удовлетворения.

Алиса коснулась кончиками пальцев изящного букета в центре стола. Листья были искусственные, из полиэстера. Алиса разочаровано откинулась на спинку диванчика, скрывшись в тени декораций этой комнаты.

В этот момент в зале, словно из воздуха, материализовался официант. Он молча подошёл к Виктору и, лишь когда оказался рядом, позволил себе широкую, заискивающую улыбку.

— Гера, привет! Набросай нам на стол что-нибудь лёгкое, в стиле а-ля фуршет. И напитки. Всё как обычно на этом этапе. Остальное — позже.

Затем он схватил официанта за край чёрной жилетки, слегка притянул к себе и прошептал ему на ухо, глядя в глаза:

— Ты ведь всё помнишь и понимаешь, не так ли?

— Да, Виктор Анатольевич. Я всё понимаю, — так же шёпотом, бледнея, ответил тот.

— Себе тоже закажи что-нибудь. Не стесняйся.

— Благодарю вас!

Виктор отпустил его, и Гера разлив по бокалам питьевую воду из дежурной бутылки, незаметно растворился в тени портьер.

Алексей с лёгким отвращением отодвинул от себя бокал с водой.

— Он всё понимает, — негромко и слегка протяжно сказал Виктор. — Какое прекрасное сновидение, — задумчиво добавил он, глядя на реакцию Алексея.

— Знаете, почему сны не снятся на языке времени и слов? — вдруг произнёс Алексей, сумрачно глядя в свой стакан.

— Люди не могут общаться друг с другом вне формы языка. Если это конечно не искусство, — парировал Виктор.

— Созерцательное отношение к действительности также двойственно, как и само мышление, — произнес Алексей.

— Почему же? — спросила Алиса внимательно посмотрев на него.

— Когда человек смотрит на божью коровку, ему всё кажется прекрасным. Он даже сам себе начинает нравиться! Но когда он смотрит на паука, почему-то он только его считает ужасным. Одинаковые твари поднебесные, но какие разные отношения к божьему творению. И как следствие к самому себе! Эстетика и мораль избирательны и двойственны.

Алексей откинулся на спинку и спрятал свой сумрачный взгляд в стакане с водой.

Виктор, пристально глядя на Алексея, несколько торжественно парировал: — Непременно бери предоплату с пациентов-суицидников. Из них всегда получались плохие сказочники.

— Священная скрижаль психиатра? — брови Алисы слегка изогнулись.

В кабинете бесшумно материализовался официант. На его подносе — холодная запотевшая бутылка чилийского, тяжёлый графин коньяка, тарелки с закусками. Все трое замолчали, наблюдая за отточенным ритуалом: щелчок штопора, глухой хлопок, алая струя вина, наполняющая бокалы. Также легко и изящно он налил Виктору в коньячную рюмку содержимое из графина. Виктор кивнул головой и сразу опрокинул его в себя залпом, не чокаясь. Закусил лимоном, скривился.

Алексей медленно, с каким-то внутренним содроганием, отодвинул от себя бокал с вином. Стекло звякнуло о стакан с водой. Этот звук повис в тишине, как натянутая струна. Алиса вздрогнула. Она подалась вперёд, её пальцы почти коснулись руки Алексея, но он уже говорил, глядя на официанта взглядом, холодным, как лезвие скальпеля:

— Убери это и принеси фреш. Апельсиновый.

Официант не ответил. Его взгляд метнулся к Виктору, ища подтверждения. Виктор безмолвно кивнул ему. Тень официанта растворилась в полумраке.

— Между сумасшедшим и гением нет никакой разницы. Вопрос сознания! Вот в чём заключён главный ингредиент любого научного блюда! — С прежними нотками торжественности, проговорил Виктор, и сразу долил себе коньяк.

Он запнулся. Слово «сумасшедший» порезало ему гортань, ударив по нервам, как разряд тока.

Он физически ощутил, как это слово царапнуло ему гортань. С глухим стуком, он тяжело поставил графин с коньяком на стол. Это слово он произносил тысячи раз — на лекциях, в кабинете, в спорах. Оно было составной частью его профессионального лексикона, его жизнью, его отточенным инструментом. Но сейчас, сорвавшись с языка в присутствии Алисы и Алексея, оно вдруг обрело свой первоначальный, страшный, кровавый смысл.

Приглушённый свет зала, тихий джаз, запах дорогих духов и свежих цветов в вазе — вдруг поблёкла, подёрнулась серой дымкой. На языке появился привкус речной воды и тины. Он услышал не саксофон, а далёкий, еле слышный детский крик. Холод прошёл по его спине — не от кондиционера, а тот самый, апрельский, пробирающий до костей холод ночи, которая так и не закончилась. Он смотрел на свои холёные руки, лежащие на дорогой скатерти, но видел другие — маленькие, исцарапанные, в крови, отчаянно вцепившиеся в скользкое, мёртвое тело рыбы. Он моргнул, пытаясь сбросить наваждение, но оно уже тащило его на дно, в ту ночь, в тот ужас, в ту точку невозврата. В запах сырой, весенней земли, речной тины, азарта и липкого, животного страха.

Над ночной рекой раздался ещё один выстрел. Ещё одна ракета залила своим кровавым светом берег реки. И в этом свете маленький силуэт Алёшки продолжал настойчиво бороться с рыбой, которая была в два раза больше десятилетнего мальчика.

— Я сам. Я самостоятельный, — с возбужденным придыханием проговорил он, держа за жабры рыбу и пытаясь ее вытянуть на берег.

Мимо пробежал инспектор. Виктор, не раздумывая, рухнул со своей рыбой под корягу. Человек в форме пробежал мимо. Луч его фонаря полоснул по воде на голос, где барахтался Алёшка, и унёсся дальше. Виктор вскочил.

— Сейчас… дотащу и вернусь… — прохрипел он, сам себе.

Он рванулся к кустам. Леска, натянутая до предела, лопнула с сухим, зловещим щелчком. Он рухнул на мокрый песок. Петля мёртвой хваткой затянулась на его левом запястье.

Он выхватил нож. Лезвие сверкнуло в лунном свете. Раз — мимо, лезвие вспороло кожу на запястье. Горячая, липкая кровь потекла по руке. Два — леска поддалась. Свободен.

Но в это время в реке вскрикнул Алёша. Когда осётр рванулся в глубину, очередная петля соскользнула и теперь затянулась на его руке. Боль. Неожиданная, острая.

Виктор, стиснув зубы, поднял свою рыбу. Он слышал крик младшего брата, отразившийся лёгким эхом от поверхности воды. Но что-то внутри, холодное и упрямое, гнало его вперёд, к спасительным кустам.

— Сейчас, я вернусь… ещё немного… — шёпот срывался с губ. Это была молитва. Оправдание.

Он дотащил рыбу до канавы, бросил её с хриплым рыком.

— Сейчас!

И тут, сквозь вой сирен и крики, донёсся отчаянный, тонкий и надрывный крик, пронзивший его насквозь.

— ВИТЯ!

Он вскочил, вытирая окровавленные ладони о штаны, и бросился к реке.

На берегу его встретила тишина. Оглушающая, ватная. Словно кто-то выключил звук. Словно у Мира закончились батарейки.

Пусто. Никого. Он смотрел на чёрную, безразличную воду, и не видел ничего.

— Лёха? Я пришёл… Ты где?

Он зашёл в воду. Ледяная вода поднялась до груди. Он вглядывался в темноту, но видел лишь равнодушные блики луны на воде. Где-то далеко плеснула рыба. И снова тишина.

Он стоял посреди реки, один во всей вселенной, и шептал, как заклинание, вбивая слова в стылую воду:

— Я пришёл. Я здесь. Я здесь, братик.

— Хороший психиатр — это прежде всего религиозный социолог!

Голос Алексея — тихий, почти бесплотный — просочился сквозь пелену воспоминаний, вытаскивая Виктора из ледяной волжской воды обратно в душное тепло ресторана. Резкий, смолистый аромат коньяка ударил в ноздри, перебивая въевшийся в память запах ила. Виктор встряхнул головой, сбрасывая с себя морок прошлого.

Он внимательно и сумеречно посмотрел на Алексея. На его обманчиво-мягкие черты, и слова родились сами, тяжёлые, выверенные:

— Чем люди ближе друг к другу, тем чаще драки. Реальность ищет способы перезагрузки, как только у цивилизации начинается период пубертата.

Виктор залпом опрокинул в себя очередную порцию коньяка.

— Какое восточное многословие! Для кого воздух сотрясаете, мальчики? — улыбка Алисы была лёгкой, но глаза оставались серьёзными. Она смотрела на них, как на двух сложных, запутанных пациентов.

Виктор зло улыбнулся и достал из нагрудного кармана «Монблан». Золотое перо скользнуло по тонкой бумаге салфетки. Хирургическая точность движений. Он писал, но смотрел на Алексея — на его отстранённость, на почти мученическую линию губ.

Алиса почувствовала, как напряжение за столом вот-вот вспыхнет электрической дугой.

— Вы ругаетесь когда-нибудь? Хотя бы ради секса, например? — голос Виктора был ледяным, пропитанным отстранённым любопытством патологоанатома. — Такое чувство, что вы живёте без цели. Без крови.

Он закончил писать и придвинул салфетку к центру стола.

Алиса притянула к себе салфетку Виктора. Взяла со стола нож для рыбы, поставила его на ребро, над самой строчкой. В отполированной стали отразились перевёрнутые, пляшущие буквы. Почерк Леонардо. «Он всегда будет слабым. Это только тень!».

Сердце сделало глухой, болезненный толчок. Она не подала вида. Только дыхание на миг замерло. Она взяла салфетку и её пальцы, уже сами по себе, начали складывать из неё розу.

В этот момент в нос ударил резкий, пронзительный запах озона, как перед грозой. И образ. Вспышка. Окно с тяжёлой чугунной решёткой. Ливень, хлещущий по стеклу. И она, маленькая, сидит на холодном каменном подоконнике и рисует пальцем на запотевшем стекле дом. Дом, которого у неё никогда не было. А там, за стеной дождя, — две размытые фигуры, мужская и женская, смотрят в её сторону и медленно растворяются.

Она моргнула. Наваждение схлынуло, оставив после себя знакомый сосущий холод в груди.

Виктор, заметив, как застыло её лицо, нарушил тишину, его голос вдруг стал нарочито светским:

— Здесь, говорят, подают превосходную утку в пино-нуар.

Он посмотрел на Алексея, который с отсутствующим видом листал меню, и снова на руки Алисы. На салфетке уже распустился белоснежный бумажный цветок, и на одном из его лепестков темнели две выхваченные из фразы буквы — «Он только тень!».

Тишина. Густая, тяжёлая.

Виктор нажал на кнопку вызова. Официант появился мгновенно, с ярким, как солнце, стаканом фреша. Поставил перед Алексеем, замер у стола Виктора. Тот, не говоря ни слова, ткнул пальцем в меню.

В этот момент в дверь пронзительно, без предупреждения, постучали. Она распахнулась, и на пороге возник мужчина лет пятидесяти. Безупречный костюм-тройка в темно-синем отполированном цвете. Добродушная улыбка. Но в глазах, устремлённых на Виктора, — холодная сталь.

— Приветствую, дамы и господа!

Виктор даже не повернулся. Лишь кривая усмешка тронула его губы.

— Какая неожиданность. Знакомьтесь, Михаил. Акула журналистики. Шестнадцать расследованных преступлений. Два помощника мэра с тяжелыми статьями. Смещенный прокурор области, без права занимать должности. Кто у тебя сейчас на пере?

Алексей скользнул по гостю взглядом, поднялся и, не глядя ни на кого, бросил в тишину: «Я ненадолго» и вышел из зала.

Виктор, сопроводив уход Алексея, оживился. В его глазах вспыхнул холодный, азартный огонёк. Он приветственно оскалился, новому гостю.

— Михаил не просто Акула дедуктивного пера и пассивного дохода. Он мастер всего того, что прибито гвоздями к штукатурке.

Алиса кивнула, её вежливость была защитной реакцией, тонкой ледяной корочкой над прорубью.

— Здравствуйте.

Виктор широким жестом указал Михаилу на место Алексея. Тот опустился в кресло, и оно под ним недовольно скрипнуло. Виктор наполнил два бокала коньяком. Янтарная жидкость плеснула в хрусталь.

— Ждали, — протянул он с наигранной теплотой, в которой звенел металл.

Михаил сжал бокал, чокнулся так, что хрусталь жалобно звякнул, и выпил. Скривился.

— В прогнозах ты силён, — просипел он, впиваясь взглядом в Виктора.

— Не тяни, — отрезал Виктор. Его лицо стало непроницаемым.

Михаил откусил лимон, прищурился.

— Как платить будешь? За инсайд.

Уголки губ Виктора дрогнули в усмешке.

— Ты ради этой мелочи решил устроить инквизицию?

Михаил подался вперёд, его добродушная маска треснула.

— Мелочь?! — прошипел он. — Полтора миллиона долларов для тебя мелочь?

— Уши греть не надо, когда информация не для карманного журналиста звучала, — голос Виктора был ровным, без тени эмоций. Он словно констатировал физический закон. — Считай, что прошёл дорогую коуч-сессию.

Михаил по-хозяйски потянулся к графину, снова наполнил бокалы. Его рука слегка дрожала.

— Заматерел ты, Витя, — прошептал он зло. — А напёрстки всё те же крутишь.

— Пределы человеческой жадности — fascinating study, — протянул Виктор, переходя на английский, что всегда делал в моменты крайнего презрения. Они снова чокнулись. Теперь в этом жесте не было ничего, кроме угрозы. Алиса сидела между ними, невидимая, словно предмет мебели.

— Зря ты без охраны, — вместо тоста сказал Михаил.

— Зачем? Когда ты так предсказуем.

— Это я-то?

— Мне ещё никогда так натянуто не улыбалась хостес на входе. У неё квартира на Тверской, да? Непросто, должно быть, скрывать такие подарки, не выпендриваясь ими?

Михаил замер. В его глазах промелькнуло недоумение, смешанное со страхом.

— Откуда?..

В это время Алексей стоял в туалете, залитом белым светом. Он склонился над раковиной. Вода резво бежала из под крана. Он смотрел на неё, на её движение, и чувствовал, как его собственная реальность истончается, становится такой же текучей и прозрачной.

Он поднял глаза. В огромной, идеально отполированной поверхности зеркала, отразился не просто человек. Лицо двоилось. Контуры скул и подбородка словно плавились, стекали вниз, как горячий воск, обнажая под собой что-то иное — неземное, бесконечно древнее. Из глубины знакомых зрачков на него смотрела Бездна.

Алексей медленно провёл мокрой ладонью по щеке, с силой растирая кожу, словно пытаясь физически стереть это наваждение, вернуть лицу привычную статику. Но холодное ощущение потустороннего не уходило. Оно было не на коже. Оно было выжжено изнутри, впечатано в саму структуру его существования.

Он опустил взгляд в раковину. Вода из крана падала ровным, прозрачным жгутом, разбиваясь о фаянс с монотонным, гипнотическим шумом. Это было единственное настоящее, живое движение в этой белизне окружения.

Алексей глубоко вздохнул, меняя настройку восприятия. Взгляд его стал тяжёлым, сфокусированным, словно он видел не воду, а молекулярн