Глава 1. Наташа

Я бежала, разрывая тяжелым дыханием ночную тишину. Малышка у меня на руках была в таком ужасе, что не решалась заплакать, хотя за весь день у нее во рту не было ни капли молока. Она будто застыла, приросла ко мне. Время от времени я останавливалась и проверяла, дышит ли она.

Меня подгоняли страх и ужас, подгоняло желание жить и дать жизнь своему ребенку. Я не чувствовала боли ни от многочисленных ушибов, ни от разбитых в кровь босых ног. Я бежала из ада…

Мимо домов, что были глухи и слепы к моей беде, мимо улиц, которые стыдливо прятали от меня свой свет, мимо машин, делавших вид, что меня нет.

Мне необходимо было успеть сбежать как можно дальше до того, как он проснется, до того как узнает о моей преступной смелости, о моем желании жить. Я лишь изредка останавливалась, чтобы покормить малышку. Она словно понимала, как важно для нас время и, поев совсем немного, засыпала.

Неумолимо быстро надвигался рассвет.

Я просила солнце немного задержаться, время – немного застыть, подождать еще немного, дать мне возможность уйти подальше, скрыться от него.

Увидев, как звезды исчезают с неба, будто окутаны тем же страхом, я прибавила шагу. Совсем скоро закричат первые петухи, и он проснется. Хуже уже не будет, я вышла к дороге в надежде остановить машину и попросить отвезти меня.

Докуда? Мне ведь и идти некуда. Все равно. Главное, подальше отсюда. Подальше от него.

Машины проносились, не замечая меня. Кто ж меня увидит, если я сама себя не видела столько лет?

Если, чтобы увидеть себя, мне понадобилось подвергнуть угрозе жизнь своего ребенка?

И вдруг… Ее ухоженные пышные волосы отливали огненно-красным цветом на солнце и придавали сходство с какой-то сказочной героиней.

– Вам нужна помощь? – прозвучал мягкий голос.

– Мне нужно в город, – будто не своим, слишком громким голосом ответила я.

– Садитесь.

Ее машина была такая красивая и чистая. А тут я со своими ногами – грязными от крови и пыли.

Я помялась и неуверенно спросила:

– У вас есть пакет? Мои ноги… они…

Она приподнялась и, увидев, что я босиком, поморщилась.

– Откуда же ты идешь, девочка?

Я молчала.

– Не важно. Садись. Поехали скорей.

Наверняка догадавшись, что я бегу от беды, поторопила меня она.

До города было, с учетом моего пути в несколько часов, примерно два часа.

Мы молчали всю дорогу.

Малышка, видимо, почувствовав, что сердце мое перестало так колотиться и мы в безопасности, стала плакать, напоминая о том, что, раз уж все нормально, ее следует покормить.

Я приспустила воротник платья и дала ей грудь, в которую она жадно вцепилась, кажется, едва успевая дышать.

– Голодная, – улыбнулась красивая женщина.

– Да. Она почти не ела со вчерашнего дня, – ответила я, кажется, слишком развернуто и тут же об этом пожалела. Но зря, потому что она только посмотрела на меня и ничего не спросила.

– Меня зовут Динара, – будто все происходящее совершенно привычно для нее, представилась красивая женщина.

– А я… я Наташа, – будто отпуская что-то тяжелое, сказала я и мягко, мечтательно улыбнулась.

Конечно, никакой Наташей я не была. Меня звали Маржана. Я родилась и выросла высоко в горах, а мой хороший русский – заслуга мамы – учительницы. Она всю жизнь до замужества жила в городе, как и вся ее семья.

А имя Наташа я присвоила себе после того как в 9-м классе прочитала «Войну и мир» и просто влюбилась в образ Наташи Ростовой. Я часто представляла себе, что я такая же звонкая, сильная, смелая, такая же любимица папы…

В новой жизни я обязательно стану именно такой… обещаю тебе, доченька, обещаю себе…

Динара снисходительно улыбнулась.

А потом тяжело вздохнула, будто говоря мне: «Я все уже поняла». Мне стало стыдно, и я отвернулась и сделала вид, что разглядываю горы, которые остаются позади.

Но слезы предательски душили, а потом вдруг вырвались наружу.

– Расскажи, если тебе станет легче.

Кажется, только сейчас я поняла, что сделала. Страх, боль, ненависть и безнадежность разом обрушились на меня, и я зарыдала. Как ни старалась, делать это совсем без всхлипывания не получалось.

Динара молчала.

Спустя минут десять машина остановилась. Динара вышла из машины и направилась в сторону магазина.

Мне снова стало стыдно. Я решила, что ее смутило происходящее, и стала ругать себя за то, что взвалила на нее свой груз.

Погруженная в мысли о собственной беспомощности, я не заметила, как Динара вышла.

Дверь открылась, и я вздрогнула от страха.

– Свои! Не бойся, – улыбаясь, успокоила Динара. В руках у нее были пакеты. Из одного она вытащила тапочки. Такие синие, резиновые, которые обычно носят в селах во дворе.

– Извини. Ничего другого не было, – действительно искренне сожалея, проговорила она и сложила тапочки на землю, из другого пакета вытаскивая бутылки с водой.

– Так, давай-ка маленькую мне, а сама вымой ноги, в аптечке есть перекись и пластыри.

– Не надо было, – тихо пробубнила я. Хотя, конечно, надо было.

Динара молча нагнулась и взяла у меня из рук дочку.

– Слушай, ее же поменять надо.

Я совсем не подумала об этом. Идиотка! Горе-мамаша! Правильно говорил мой муж.

– Я взяла подгузники. Сейчас все сделаю.

Пока я справлялась со своими ногами, которые, как оказалось, были и вправду сильно поранены, Динара ловко распеленала дочь, обмыла ее теплой водой и надела подгузник.

Я, наконец, разделалась со своими ранами, умылась, надела тапочки и вышла из машины.

Я здорово испачкала коврик, и было неудобно. Я вытащила его из машины и вытряхнула.

Мы отправились в дорогу.

Было уже очень жарко, и я не стала заворачивать малышку в пеленки.

– У кого ты остановишься в городе? – вдруг очень серьезно спросила Динара.

– Я… у меня есть родственники. Наверное, у них. Или сниму комнату.

– То есть тебе не к кому идти?

– Нет. Есть к кому. Просто…

– Ладно. Доедем, решим.

В голосе Динары была такая смелая, уверенная забота.

Я видела ее впервые, но совершенно точно знала, что она действительно решит.

Так я чувствовала себя только дома, рядом с мамой.

Когда папе взбрело в голову отдать меня замуж сразу после школы, она так же, совершенно спокойно и уверенно сказала: «Ничего не бойся. Все решим». И она бы обязательно решила. Если бы не инсульт.

Я знаю, обязательно бы решила.

Мою свадьбу играли очень поспешно, хотели успеть, пока мама жива. А я разве могла возразить? Разве могла позволить маме, которая теперь едва могла говорить, позволить видеть себя несчастной?

Только ночью я убегала в огород позади дома и, спрятавшись в самом его конце под ореховым деревом, плакала.

Я так хотела уехать учиться в город, учиться в университете и стать учительницей, как мама.

Я знала своего жениха. Он жил неподалеку от нас.

Не скажу, что испытывала неприязнь к нему. Но он был, по меньшей мере, лет на 15 старше меня. И меня это пугало.

Но он часто работал в городе, и я тешила себя надеждой на то, что и я смогу попросить его, чтобы он забрал меня с собой и, может быть, у меня бы получилось там поступить. Я ведь с отличием окончила школу.

В день свадьбы во дворе была такая суета, мужчины натягивали брезент над двором, тащили и расставляли скамейки и столы, а женщины возились на кухне. Вокруг меня порхала сестра мамы, она в первый раз в жизни меня красила.

– Ты будешь настоящая красавица! – убеждала меня тетя. – Вот увидишь! Жених просто упадет.

Да… упадет… только не он, а я, когда мы войдем в спальню.

– Накрасилась, как б…дь! – подкрепляя пощечиной свое недовольство, прорычал мой уже муж. – Самой не стыдно? Размалевалась! Мать при смерти. Хоть бы ее постеснялась. Иди умойся быстро!

Я лежала на полу. Голова гудела. У меня был шок.

– Как стыдно было с тобой сидеть весь вечер. Что, нравилось, как на тебя мужики смотрели?

Он схватил меня за руку, потащил в ванную и швырнул на пол.

Я не понимала. Не понимала, что это такое. Мой отец тоже не был ко мне особенно ласков. Он, надо сказать, вообще редко ко мне обращался. Но он никогда не бил. Мужчина меня ударил впервые.

– Быстрей! – зарычал он, и я, пошатываясь, встала и стала смывать макияж тети Аси.

Я умылась, но боялась выйти из ванной.

– Ты что, тупая?

Раздался новый крик.

– Иди сюда!

Я вошла в спальню. Руки дрожали, а по щекам побежали слезы.

Он лежал на кровати. Увидев меня, он тяжело вздохнул и отвернулся.

– Ладно, успокойся и ложись спать.

Вот так началась моя семейная жизнь.

Спустя несколько месяцев мамы не стало. Я очень тяжело переносила эту потерю.

На третий день после похорон я пришла домой и стала накрывать на стол. Он должен был прийти. Вдруг меня будто ударили ножом вниз живота. Из-за боли я согнулась пополам.

Я почувствовала, как по ногам потекло что-то теплое. Только не это… Я боялась посмотреть на ноги, боялась увидеть кровь.

Вдруг замок в двери щелкнул.

Я хотела уйти в ванную, но не смогла.

Увидев меня, он застыл в дверях.

– Что ты сделала?

Взгляд его свирепел, дыхание учащалось.

– Что ты сделала, сука?

Боль и страх меня сковали.

– Мой ребенок! Мой ребенок, тварь! Что ты сделала? – Он направился ко мне быстрым шагом и замахнулся, я увернулась, и его удар пришелся на угол стола.

Это разозлило его еще больше.

– Сука, я говорил, чтобы ты не ходила туда! Говорил, что одного дня хватит! Говорил?!

Он рыдал. Орал и рыдал.

Вдруг он схватил меня за волосы и потащил к стене. Подняв за волосы, он стал бить меня головой о стену.

– Раз ты тупая, я тебе мозги вправлю!

В глаза темнело. Какой-то глухой звук в ушах. Гул. Я уже не слышала, что он говорит. Когда открыла глаза, надо мной нависала фигура в белом халате. Я не могла разглядеть. Не понимала, где я.

– Лежи, – прозвучал строгий приказ. – Сотрясение у тебя. Сейчас еще рвать будет. Не хватало, чтобы заблевала мне тут все. Санитарка ушла уже.

Резкая острая боль внизу живота напомнила о причине произошедшего.

– А мой…

– Почистили тебя. Ничего. Молодая еще. Еще пятерых родишь.

Я отвернулась к стенке и заснула.

Не родила.

За шесть лет я не смогла выносить ни одного ребенка.

– От такой тупицы, как ты, Аллах не дает детей. Жалеет меня, наверное, – шутил часто муж. Горько шутил, потому что очень хотел детей. Не потому что так уж любил детей, а потому что спрашивали все вокруг, подкалывали. Ответить им он не мог, вот и вымещал все зло на мне.

Однажды получилось, я была уже на 29-й неделе.

Эта зимняя ночь мне запомнилась надолго.

Он, как уже повелось, был с друзьями, а я, сделав все дела, легла спать.

Проснулась от шума в коридоре. Он лежал на полу пьяный и что-то невнятное кричал матом.

– Сука! Тупая сука! Зачем я только на тебе женился?

Его язык заплетался, но он, брызжа слюной, пытался выговорить оскорбления.

Оказалось, он пришел домой и споткнулся о ковер в коридоре, не устояв на ногах, повалился на пол.

Меня начало тошнить. Вся эта картина была просто отвратительна. Он напомнил мне свинью, лежащую в хлеву.

Я побежала в туалет.

На выходе он схватил меня за волосы и начал бить по лицу.

– Что, тварь? Не нравлюсь?

Изо рта у него вырывался запах перегара, и, крича, он брызгал слюной. Меня опять затошнило, и я попыталась вырваться. Он крепче сжал меня и подошел к стене.

– Меня тошнит. Пожалуйста… – задыхаясь, умоляла я.

Он прижал меня к стене и крепко сдавил горло.

– На меня смотри! На меня!

Меня накрыла истерика. Я стала кричать и плакать. А он все бил по лицу.

Только выдохшись, он отпустил и, облокотившись о стену, сполз вниз по ней.

– Пошла вон.

Я продолжала плакать.

– Пошла вон! – взревел он, задыхаясь.

Но, не дождавшись, пока я отойду с места, он схватил меня за руку и потащил к двери.

– Убирайся, я сказал!

Он открыл дверь и вытолкнул меня.

С крыльца было примерно 5–6 ступенек к дому. Не устояв на ногах, я упала с высоты этих ступеней и, ударившись головой, потеряла сознание.

Не знаю, видел ли он, что я упала, потому как запер дверь сразу же, как вытолкнул меня.

Но пролежала я в снегу в своем тоненьком платье достаточно, чтобы мой малыш умер в утробе, а я заболела воспалением легких.

Меня нашла свекровь. Родительский дом был на другом конце общего двора.

Мне искусственно вызвали роды. Не дали возможности даже взглянуть на сына. Я провела в больнице около трех недель.

Мужа было не узнать. Он постоянно просил прощения. Стал очень добрым ко мне. Его мучила вина. Но недолго. Спустя месяц все вернулось на круги своя.

Моя беременность уже не воспринималась родней как радостное событие. Как что-то само собой разумеющееся. И скорее для многих было удивлением то, что я родила живого здорового ребенка.

Был по-особенному светлый весенний день. Знаете, такой бывает в школе, когда ты смотришь в окно, в которое бьют яркие лучи, и тебе хочется, чтобы уроки поскорей закончились и ты мог свободно отправиться гулять. В воздухе витал такой же аромат юношеской безмятежности и свободы.

Моя Ясмина, мой цветочек. Все беды на свете я забыла, увидев ее. Вся боль, все страдания стали совершенно неважными – они растворились в ее глазах, как будто в море.

Все это стоило того… она стоила того, чтобы выстрадать.

– Я вымолила тебя у Господа, – шептала я ей в ушко, а она сладко посапывала и вертела головой в поисках груди.

Нас встречало едва ли не все село. Мой муж праздновал, не просыхая, месяц. Меня не трогал. Это давало надежду на то, что он изменился. Этот уголек потихоньку гас с каждым днем. Он стал приходить пьяным, мог кричать и оскорблять, но уже не бил.

Но я понимала, что это лишь дело времени. Мне уже не было страшно за себя. Но я боялась, что он сможет ударить, когда на руках будет Ясмина, и попадет по ней. Поэтому я боялась брать ее на руки, когда он бывал рядом.

Удивительно, но о разводе я даже не думала. Я мечтала о том, что все решится само по себе, что он умрет, например, что его убьют в драке, или он разобьется на машине, или о том, что сам убьет кого-нибудь и сядет в тюрьму. Как угодно, но не по моей вине.

Я не могла так подвести маму.

У нас в селе всех разведенных женщин знали по именам. Судачить о них было единственным развлечением на похоронах и свадьбах, на семейных посиделках и на важных мероприятиях.

Да и, надо сказать, дома меня никто не ждал. Отец бы скорее убил меня, чем принял разведенную – «Из дома мужа только ногами вперед…»

С появлением Ясмины желание, чтобы он исчез, усилилось во много раз. Страх за то, что я этого так и не увижу, тоже.

Родители мужа души не чаяли в малышке, да и ко мне они не относились плохо, но предпочитали не вмешиваться в методы мужа ведения семейной жизни.

Однажды он начал бить меня прямо на глазах у свекрови, которая стыдливо опустила глаза и вышла. Пришла спустя несколько часов и принесла сладостей. Она ни разу не сказала ни слова касательно происходящего. Только в ту ночь…

Я лежала и в свете луны разглядывала лицо маленького человека, что одним своим присутствием наполнил мою жизнь смыслом. Я смотрела, как ее личико расплывается в улыбке. Такой спокойной и безнадежной, такой, которой стоит целый мир. Я лежала рядом и вдыхала ее запах. Так пахнет мой рай.

Мне стало нестерпимо больно от мысли, что ее ждет такая же судьба, как у меня. А разве может быть иначе? Разве есть те, у кого судьба сложилась иначе. Меня охватила такая злость на весь мир, нет… на себя. Я вдруг люто себя возненавидела. Зачем же я родила ее? В чем ее вина появиться на свет здесь, в этом Богом забытом месте, в этой проклятой семье?

Я так глубоко погрузилась в эти мысли, что не услышала, как с очередной гулянки вернулся муж.

Он ввалился в спальню:

– Вставай, жена!

Я поднялась с кровати, пытаясь не разбудить дочку.

– Иди, накрой на стол! Тупица! Как можно было лечь спать, пока муж не пришел домой? Твоя мать не учила тебя уважению к мужу?

Я знала этот тон. Он делал это специально. Искал причину. Ему нужна была хоть какая-то. Потому что так он мог объяснить свои действия и уже не казаться больным уродом. Можно было себя оправдать и даже считать правым.

Я подошла к двери, чтобы выйти, но он загородил проход.

– Элементарным вещам я должен учить тебя?

Я молчала.

– Отвечай, безмозглая!

Он толкнул меня в грудь.

Я знала – молчи я сейчас или говори, или целуй ему ноги – он будет бить. Я привыкла.

И раз уж я все равно получу, то хотя бы сброшу, наконец, этот груз, который лежит на моих плечах уже много лет.

– Я не безмозглая.

Он был просто шокирован моей наглостью. Вытащив меня за дверь, он отшвырнул меня на пол.

– Ты что, тварь тупоголовая, думаешь, родила ребенка и можешь хвост поднять? Я тебе устрою.

– Я не тупая! Я окончила школу с отличием, и у меня было бы все, чего пожелаю, не будь моим мужем такое тупое животное, как ты! Это ты тупой! Слышишь? ТУПОЙ! У тебя не хватило мозгов даже семь классов окончить. Ты никто! Неудачник. В свои 40 с лишним лет ты ничего не достиг в своей жизни, и ты ничего не можешь, только ломать жизнь мне!

Дыхания просто не хватало, слова лились каким-то страшным потоком.

Удар ногой по лицу. А я все не останавливалась.

– Заткнись, сука! Заткнись!

Он бросал меня по всему дому.

А я лишь переводила дыхание и продолжала:

– Ты трус! Поэтому и бьешь меня. Тебя никто не уважает.

Я смеялась, глотая кровь. Это был истерический смех.

А он все бил и бил. Ногами по животу, по спине, замахиваясь посильней.

– Чтоб ты сдох…

Это были мои последние слова, перед тем, как я отключилась.

Пришла в себя от криков дочери.

Было уже светло. Все тело ныло от боли. Держась за стену, я потихоньку стала подниматься. Кажется, за исключением лица, на моем теле не было участка размером с ладонь, который бы не был покрыт гематомами и синяками.

Я кое-как дошла до спальни и просто упала на кровать рядом с дочкой. Я лежала на боку и кормила ее грудью. Это доставляло ужасную боль. Я лежала и гладила ее, а она размахивала ручками.

Я провалилась в сон. Проснулась снова от криков дочки. Он ее забирал.

– Что ты делаешь?

– Забираю своего ребенка.

– Она же плачет. Дай успокою.

Он забрал дочку и вышел из дома.

Я очень испугалась, потому что не понимала, что происходит.

Встала и, забыв о боли, пошла за ним.

Он вошел в дом родителей. Я поплелась следом. Но успокоилась, решила, он отдаст дочку маме и вернется меня добивать. Но он вошел в комнату и запер двери.

– Хоть кто-нибудь сюда зайдет – убью. Поняли?

Дочка заливалась плачем.

Свекровь, увидев меня, от шока вскрикнула и прикрыла рот руками.

Настолько побитой она меня еще не видела.

– Саид, открой, пожалуйста, сынок. Ребенок же не виноват.

– Уходите, я сказал! Это мой ребенок! Мой! Я сам разберусь.

Я сидела возле двери и слышала, как моя малышка разрывается от плача, и ничего не могла сделать.

Она затихла. Заснула.

– Вставай, дочка, иди, приляг на кровать.

Свекровь взяла меня за руку, пытаясь помочь.

– Я не хочу. Пусть он отдаст ее.

– Ничего же не сделает он с ней. Иди, ложись.

Я встала и направилась в комнату свекрови.

Спустя 15 минут снова раздался плач. Я побежала к двери.

Но он все так же держал ее запертой. Дочка плакала, не переставая, уже полчаса.

Я плакала вместе с ней.

– Умоляю тебя, открой.

Я проклинала себя за свою глупость, за каждое сказанное этой ночью слово.

– Пошла вон! – взревел он.

– Я умоляю тебя, прошу, отдай мне дочку.

– Убирайся, я сказал!

Дочка притихла.

Он продержал ее до вечера. Малышка просыпалась, плакала и, видимо, от усталости засыпала снова.

– Умоляю, Саид, ради Аллаха, открой, отдай ребенка…

Он кричал что-то невнятное. Я стала стучать в двери.

– Открой! Саид, открой, не мучай ее. Меня побей, только не мучай ее.

Я тарабанила в дверь и кричала.

Он вышел с ребенком на руках. Она была красно-синего цвета от плача. Я потянулась к ней, но он отшвырнул меня в сторону и пошел на второй этаж.

Я побежала за ним.

– Саид, умоляю тебя, отдай ее.

Он подошел к окну и высунул малышку наружу.

Кажется, мое сердце перестало биться. Я застыла.

– Если ты думаешь, что у тебя в этой жизни что-то есть, ты ошибаешься.

– Саид…

Я не дышала.

– Все от меня зависит. Поняла?

Он не говорил, он рычал.

– Да-да. Саид. Саид, я умоляю.

– И ее жизнь, и твоя. Все от меня! Все я решаю. Понятно?

– Да-да!

Малышка плакала и выворачивалась. Я до ужаса боялась, что она просто выпадет.

– Еще раз… еще раз ты, сука, повысишь свой голос, я тебя уничтожу. Ты поняла?

– Да… да… я поняла…

Он занес малышку и впихнул ее мне в руки.

Я упала на пол с ней на руках, уткнулась в нее и завыла.

Никогда мне не было так больно. Он избивал меня по-разному, ломал ребра, а однажды сломал руку и не разрешал идти к врачу, заставлял выполнять работу по дому. Но такой боли, как в этот момент, я не испытывала ни разу в жизни.

Я пыталась встать и идти, но мое тело просто не слушалось меня. Совершенно не слушалось. Будто в один миг меня предало.

Малышка не притронулась к груди. Она только всхлипывала и жалась ко мне крепче.

Он ушел в дом спать. Свекровь попросила остаться у нее. Я прилегла с малышкой, пыталась покормить ее, но она так и не взяла грудь. Положила ручку на меня и заснула.

– Неужели так будет всегда?

– Такая у нас судьба, дочка, – едва слышно проговорила свекровь.

Я подняла глаза и увидела в лице, изрезанном морщинами, отчаяние, бессмысленность существования. Именно существования, не жизни.

Я будто увидела себя, лет так через 50, будто вся жизнь пронеслась перед глазами, и это я сейчас сижу и с высоты прожитых несчастных лет говорю эти слова своей измученной мужем дочери. Это проклятое «такая у нас судьба» – и обрушиваю на нее всю горечь мира.

Она не будет так жить… не будет. И я не буду.

Я даже не понимала, что дальше, не знала, как поступлю, когда выберусь. Было важно одно – переступить порог, чтобы никогда больше не возвращаться.

Солнце освещало нам путь, нелегкий, полный трудностей и забот, путь к свободе.

У нас обязательно все будет хорошо, доченька. Никогда не слушай тех, кто говорит, что выхода нет… До тех пор, пока ты дышишь, пока твое сердце бьется в груди, а кровь течет по жилам, у тебя есть выход…

Глава 2. Аида

– Девушка, милая, поменяйте нам пепельницу.

– Вот, пожалуйста.

– А может, присядете с нами?

– Нет, спасибо.

– Ну пожалуйста. Выпьем по бокалу вина за знакомство.

Едва сдерживаясь, чтобы не влепить этому уроду пощечину, убираю его руку и ухожу.

Как же я ненавижу эти голоса, этот прокуренный зал ресторана, ненавижу всех этих вонючих уродов, сидящих здесь и не считающих таких, как я, за людей! Мы для них куски мяса, с которыми, если повезет, можно поразвлечься, а потом даже не вспомнить имени. Ненавижу то, что мне приходится доказывать, что я не шлюха. Всю жизнь…

Провожу руками по лицу и касаюсь глубокого шрама над бровью.

Всю жизнь…

Перед глазами снова всплывает картина последних восьми лет моей жизни.

Уши режет крик, который раздается в памяти.

– Не надо! Умоляю, Шамиль, не надо!

Бросает в лихорадочную дрожь. Бежать… бежать от себя, из себя, из своей жизни. Бежать, чтобы не знать всех вокруг, чтобы не знать себя.

Что изменилось после 11 лет? Почему братья вдруг перестали быть братьями и стали надзирателями? Я стала слишком взрослой для любви и заботы? Стала слишком взрослой, чтобы со мной обращались хорошо? Но как? Как вышло так, что однажды утром они проснулись и поняли, что их сестренка больше не заслуживает их любви?

Первым ударил Мурад. Дал пощечину. Такую, что я не устояла на ногах. Мне было 11, и я по дороге из школы заигралась с одноклассниками, и, когда за мной пришли, остались только трое мальчишек и я.

У Мурада был такой взгляд, что у меня коленки подкашивались от страха. Но я даже не понимала, почему он так зол.

– А ну быстро домой! – рявкнул Мурад и, схватив меня за портфель, толкнул вперед.

Ноги заплетались.

С порога он толкнул меня.

– Ты где шлялась?

Все внутри съежилось от страха. Стало трудно дышать.

– Я тебя спрашиваю!

Он кричал так громко, что у меня заболели уши и голова… или это от страха.

– Я… из школы… потом мы играли…

– Ни одной девочки не было там. Ты что делала среди пацанов?

– Там были… просто пошли домой, и я хотела.

Он влепил мне пощечину, и я упала.

– Я все расскажу папе…

Я залилась слезами. Кажется, плакала я больше от обиды.

– Это я расскажу, что ты с пацанами шаталась после школы. Подожди, увидишь, что он тебе сделает.

Я еще не знала, что в доме меня перестали воспринимать как ребенка и теперь я для них женщина, а это значило то, что теперь они рискуют быть опозоренными.

Еще больше они стали бояться этого после смерти папы.

Сейчас я смотрю туда, в события шестилетней давности, и не понимаю, боялись ли они за меня или за свое самолюбие. Наверное, все-таки за последнее.

– Если мне когда-нибудь придется опустить голову из-за тебя, я тебя похороню там, где тебя никто не найдет.

Таким было напутствие взрослого брата своей тринадцатилетней сестре.

Поэтому, когда год спустя я впервые влюбилась по-настоящему, по-взрослому, я даже подумать боялась о том, что об это узнает кто-нибудь из домашних.

Он учился в 11-м классе, такой красивый, сильный и добрый. Он никогда не задирал девчонок в отличие от других ребят его возраста. Нурик был душой компании, и его любили даже самые вредные учителя.

Когда мы сталкивались в школе, я едва держалась на ногах, из рук все валилось, и я прятала глаза, боясь, что он поймет. В то же время я тайно подглядывала за его расписанием и будто случайно проходила мимо кабинета, в котором у него был урок.

Это была такая детская, чистая любовь, какая бывает только однажды в жизни именно в том возрасте, когда ты еще не переступил этот возраст безмятежности и совершенно не знаком с ответственностью в отношениях. Она не была обременена никакими реальными мыслями об этих самых отношениях, да реальностью вообще, ее не тяготили все эти дурацкие соответствия.

Я просто считала за счастье смотреть на него иногда и представляла нас в сказке. Думала о том, как мы кружимся в танце. Я – в красивом вечернем платье, с развевающимся шлейфом, и он в черном костюме и убранными назад волосами.

Прошло уже столько лет, но я всегда с улыбкой вспоминаю о нем, а валентинка, которую он подарил мне, стала единственной вещью в моей жизни, представляющей хоть какую-то ценность.

Любовь к нему была таким островком чего-то только моего, чего-то, куда не лезли ни братья, ни мама. Она была моим личным пространством, которое отняли. Хотя, если честно, мне очень хотелось рассказать о нем маме, посоветоваться с ней, впустить ее в этот только мой мир. Но она б меня побила так же (если не хуже), как братья.

Помню, какой был скандал, когда она нашла у меня блокнотик со стихами о любви.

После моих часовых убеждений, сопровождаемых слезами, в том, что это просто стихи и они не написаны кому-то конкретному, она сначала передразнивала меня, кривляясь и перечитывая их, а потом дошла до одной из строк и сделалась вся багрового цвета и запустила блокнотом в меня, а потом схватила меня за волосы и, притянув к себе, сказала:

– Только попробуй, скотина! Только попробуй! Если я что-то такое узнаю, я мальчикам не дам из-за тебя сесть, я сама тебя убью.

Надо сказать, это единственное, чего она боялась, пожалуй, больше смерти, больше любой напасти – что будет повод судачить о ней или ее семье. Ничего не было так важно, как репутация.

При этом я не могу сказать, что она не любила меня. Любила. Но ее любовь была загнана в рамки и отягощена страхами перед людской молвой.

Мы репетировали перед школьным представлением на Новый год, меня назначили ведущей, в паре со мной ведущим поставили Нурика. Я была вне себя от счастья. В то же время я страшно паниковала, я ведь не смогу сказать ни слова, когда он будет рядом – надо мной будут все смеяться. А вдруг он поймет?

Я не спала всю ночь перед первой совместной репетицией, стояла у зеркала и пыталась произнести речь, но как только представляла его рядом, все слова в голове перемешивались и я не могла ничего вспомнить.

Наутро я зачем-то поднялась с постели на час раньше.

Я стояла у зеркала в ванной и разглядывала свое лицо. Оно казалось ужасно нелепым – слишком вздернутый нос, дурацкая огромная родинка на щеке, как будто мошка села, глаза и вовсе один больше другого и торчащие во все стороны волосы.

И как я могу думать, что такой, как Нурик, даже взглянет на меня. Я тяжело вздохнула, стянула с себя штаны и собиралась принять душ.

Взгляд упал на ноги… какие они волосатые… жуть. Когда Нурик будет стоять близко, он наверняка заметит. Но брить ноги мне не разрешалось.

«Выйдешь замуж, будешь показывать ноги мужу – тогда можно. А сейчас кому ты хочешь показать свои ноги?» – говорила мама.

Конечно, мне было страшно неловко, когда одноклассницы подшучивали на эту тему, но страх перед мамой и братьями был сильнее.

«Но они даже не заметят», – говорило внутри меня желание понравиться Нурику.

Я взяла бритвенный станок Шамиля, залезла под душ и стала аккуратно проводить им по ногам, поначалу рука дрожала, но после нескольких движений стала уверенней.

– Какие у меня, оказывается белые ноги, – не сдержав удивление, сказала я вслух.

Стук в дверь будто напомнил мне о наказании, которое ждет меня в случае, если дома станет известно о моем «проступке». Я вздрогнула и уронила бритвенный станок на пол.

– Давай резко! Застряла там, что ли?

Это был Шамиль. Он спешил в университет.

Я быстро собралась, надела штаны от пижамы, завернула волосы в полотенце и натянула халат. Высушив насухо бритвенный станок, я положила его на место, проследив, чтобы лежал он на полке в таком же положении, как и прежде (конечно, брат не заметил бы, но страх перед разоблачением заставлял меня быть предельно осторожной).

Вышла из ванной и натолкнулась на Шамиля. Я старалась как можно быстрее пройти мимо и не смотреть ему в глаза, боясь, что он все поймет.

Я выходила из дома последней, передо мной ушла мама на работу, и я распустила волосы, уложив их ее плойкой. Золотыми волнами они скатывались до поясницы и скручивались на концах. Я взглянула на себя в зеркало, и впервые у меня возникло ощущение собственной женственности.

Оказалось, я могу быть красивой… девушкой! Именно девушкой!

Однако уже в подъезде меня охватил дикий страх. В голове закрутились мысли: «А вдруг они увидят, узнают, вдруг скажут соседи или они решат вернуться, а вдруг, а вдруг, а вдруг…» – пульсировало в голове.

Я спрятала волосы под пальто, натянула шапку и вышла из подъезда, оглядываясь по сторонам и, молясь, чтобы никого из них не было рядом.

В школе страх только усилился. На протяжении всех уроков, каждый раз, когда в кабинете открывалась дверь, я просто вдавливалась в спинку стула, боясь, что это могут быть братья или мама, которые неожиданно решили прийти на урок. Хотя такого никогда раньше не было, но страх разыгрывал мое воображение, рисуя в голове разные ситуации, которые могли бы заставить их прийти в школу. Даже комплименты одноклассниц не приносили мне радости из-за этого страха.

На репетицию меня позвали после четвертого урока. На ватных ногах я дошла до актового зала. Он уже стоял на сцене, солнце освещало его лицо, и от того оно казалось еще красивей. Он, как и обычно это бывало, находился в центре компании и широко улыбался. Вокруг него щебетали девочки.

– Эй, ну ты заходишь?

Мое любование прервал одноклассник, он принимал участие в сценке и, конечно, не собирался ждать, пока я приду в себя и освобожу проход. Он грубо подвинул меня и вошел в зал.

На его голос среагировал и Нурик, он спрыгнул со сцены и направился к нам.

– Привет! Это ты будешь со мной вести вечер?

От неожиданности я выронила книги из рук и моментально опустилась на пол, чтобы не утруждать его.

Запинаясь и споря со страхом, я неуверенно ответила:

– Да.

И поспешила объясниться, чтобы он не подумал, что это по моей инициативе.

– Светлана Григорьевна сказала. Но, если ты не хочешь со мной, я могу отдать слова кому-то другому. – Дура! Что я говорю?

– Да нет, ты чего? – Все так же лучезарно улыбаясь, проговорил Нурик.

– Пойдем. У нас не так много времени.

Я послушно пошла за ним. Сердце в груди колотилось, все мысли перемешались. Я умудрилась споткнуться о собственные ноги и с треском выронить все, что было в руках.

Я залилась краской, а ребята в зале дружно захохотали.

– Ты чего, не выспалась? – дружелюбно улыбаясь и поднимая мои книги с пола, произнес Нурик.

– Нет. Все хорошо.

Конечно, все не было хорошо. У меня разболелась голова от огромного количества чувств и страхов внутри. Меня не хватало на все. Я боялась, что мама или братья придут в актовый зал и увидят меня в таком виде, боялась, что узнают, что я веду праздник с Нуриком, и не разрешат, боялась, что им кто-нибудь скажет, что я распустила волосы или что Шамиль поймет, что пользовалась его бритвенным станком, а тут еще и Нурик и страх выглядеть глупо перед ним, страх не понравиться, страх, что он все поймет и будет смеяться, страх, страх, страх…

Я шла и старалась не думать об этом.

– Ты Аида, да?

Он знает, как меня зовут. Но откуда?

– Да. А ты?

Как можно было задать этот идиотский вопрос? Его знает вся школа. Кого я тут из себя строю?

– А я Нурлан. Но ты можешь звать меня, как и друзья, – Нурик.

И тут все пошло как в тумане. Друзья… Я даже мечтать не могла об этом.

Репетиции длились по несколько часов. Мы с Нуриком постоянно проводили время вместе. Он оказался даже лучше, чем мне казалось. Как и я, Нурик любил читать – мы могли говорить и совершенно не замечать ничего вокруг, по крайней мере, мне так казалось. В тот день мы здорово задержались на репетиции, темнело зимой рано, и ко времени, когда мы вышли, солнце уже село.

– Давай я провожу? – заботливо предложил Нурик.

Я так хотела согласиться, но вовремя увидела в воротах школы брата. Меня парализовало от страха, я стала в спешке прятать распущенные волосы в воротник пальто.

– Что с тобой? Холодно?

– Нет. Я пошла. Пока!

Я спешно спустилась по лестнице и побежала к брату, пытаясь не слишком выпрямляться, подходя к нему ближе; кажется, я и вовсе хотела вдавиться в землю, чтобы спрятаться от его сурового взгляда.

– Че так долго?

Во рту пересохло.

– У нас была репетиция.

– Че ты врешь?

Я не понимала, шутит он или правда не верит. На мое счастье, в это время выходила и наша учительница, которая поздоровалась и извинилась перед братом за то, что задержала нас сегодня.

Я вопросительно взглянула на брата, только когда она уже удалилась.

– А, ладно, давай домой быстро.

– А ты не за мной пришел?

Я удивилась. Что еще ему делать в школе?

– Нет. Давай домой.

Я, сгорбившись, поплелась домой. Обернувшись, я увидела, как брат идет в сторону парка, что был рядом со школой, с девушкой – одноклассницей Нурика, обняв ее за талию.

В сердце больно кольнуло. Эта девочка пользовалась в школе не очень хорошей репутацией, и Мурад не разрешал даже здороваться с ней, а тут… к тому же у Мурада была невеста. Неужели он так лицемерен? И как может так плохо говорить о Диане, в то время как сам обжимается с ней?

К дому я пришла раздосадованная.

На стук никто не среагировал. Ну да, Шамиль уже ушел на тренировки, а мама еще не пришла с работы, а Мурад в парке. Ключей у меня, конечно, не было.

Я неохотно набрала номер Мурада, но он не ответил. Спустя семь звонков, убедившись окончательно, что не дозвонюсь, я позвонила маме и объяснила, что не могу попасть домой. Услышав, что я много раз пыталась дозвониться до Мурада, мама пришла в ярость.

– Скотина! Тварь, а! А если с тобой что случилось и ты звонишь?

Все еще пылая от обиды, я проговорилась, что он в парке с девушкой.

– Подожди, урод такой. Я ему устрою девушку. Тварь, а, с какой-то прошмандовкой там шляется, а от сестры трубку не берет.

Я моментально пожалела о сказанном. Сейчас ему попадет от мамы, а мне в десять раз больше попадет от него.

– Нет, мам, не надо, пожалуйста. Мне, может, показалось. Может, не он был. Я еще попробую позвонить, я всего два раза звонила, – неумело врала я.

– Ты там стой, я сейчас приеду.

Я разнервничалась еще больше.

Ну зачем я сказала про этот парк дурацкий? Зачем вообще маме звонила?

Как и ожидалось, мама была в ярости. Ее лицо стало пунцовым от гнева, когда пришел Мурад, весь пропахший женскими духами.

Мама залепила ему такую пощечину, что даже у меня искры пошли из глаз.

Мурад стоял молча, опустив голову, и лишь исподлобья угрожающе поглядывал на меня, давая понять – мне будет гораздо больнее, чем сейчас ему.

Ничего никогда не было для меня страшнее этих взглядов братьев. Даже когда они уже били меня, мне было не так страшно, потому что все уже случалось, я уже видела происходящее, а их взгляд… Он нес какой-то неопределенный ужас – я не знала, что они сделают на этот раз, и мысли о предстоящем наказании мучили меня едва ли не больше самого наказания.

Я не могу сказать, что я жила в плохой семье. Есть семьи гораздо хуже моей. Моя же была самой обычной среднестатистической семьей, в которой не было места и времени для чувств.

Я считала такое положение вещей вполне нормальным. Но что-то внутри меня кололо и делало дыхание тяжелым, что-то, что комом сдавливало горло, когда я видела братьев и сестер, спокойно дурачащихся и играющих друг с другом, когда видела мам, прогуливающихся с дочкой по парку или ходивших в кино, когда подружки или одноклассницы рассказывали о том, как они обсуждают с мамами платье, которое наденут на вечер, прическу, которую сделают.

Я не могу сказать, что меня не кормили или плохо одевали. Нет-нет! Как раз наоборот. Моя мама скорее сама б осталась босой, но мне б купила все самое лучшее. Иначе родственники могли отметить мою недостаточно хорошую одежду и сказать, что она плохая мать, что не справляется. А самое страшное для нее – это что могли сказать бабуля и тети, которые постоянно ходили к нам с такой комиссией и устраивали маме экзамен на выполнение материнского долга.

По правде говоря, я уверенна, что и бабушке, и тетушкам было на нас глубоко наплевать, и делали они все это специально, чтобы потрепать нервы маме. Не знаю, то ли они так вымещали боль от смерти папы, то ли самоутверждались.

Бабуля была очень властной женщиной, как и мама, именно поэтому их отношения не сложились сразу, и если пока папа был жив, он, как-то сдерживал ее, то теперь она пустилась во все тяжкие и не стеснялась в выражениях, когда находила-таки ту ниточку, за которую могла зацепиться.

Так, главной целью в жизни мамы стало достижение полного соответствия требованиям бабушки, поэтому самым большим страхом был упрек бабушки. Она работала не покладая рук, чтобы мы не знали нужды и не было повода обратиться к бабушке.

К моему удивлению, в этот раз бил он не так уж долго и сильно, лицо почти не трогал.

Он придумал другое наказание, о котором мне стало известно только утром.

Я собирала рюкзак, когда он, выходя из дома, бросил:

– После уроков сразу домой. Никаких репетиций. Ты на вечер не идешь.

Он даже не оставил мне шанса попросить. Сказал это и хлопнул дверью.

Я сгорала от обиды, слезы хлынули из глаз. Я опустилась на пол и зарыдала. Ну почему? Почему все вот так? Разве я не хорошо себя веду, разве не слушаюсь их абсолютно во всем? Разве не стараюсь быть хорошей сестрой и дочкой? Не идеально учусь в школе? Разве когда-нибудь я перечила им?

Мне стало так нестерпимо себя жаль и так тесно в собственном теле.

С распухшим от слез лицом я встала, собралась и поплелась в школу.

В школе меня уже ждал Нурик.

– Ты что, плакала? Тебя кто-то обидел? Кто? Кому дать по шее? – пытаясь меня успокоить, выспрашивал он.

Мне стало так тепло от его желания помочь.

– Нет. Все нормально. Просто не выспалась. Я не приду на репетицию сегодня… и завтра. Я вообще на вечер не приду.

– Это и есть твое «не выспалась»?

Я стыдливо отвернулась и направилась в кабинет.

Мне не сиделось на уроках, я абсолютно не могла сосредоточиться, не могла ни о чем думать.

Во время урока алгебры дверь в кабинете тихо открылась, и появилось лицо Нурика.

– А можно Гусаеву Аиду? Ее Татьяна Григорьевна вызывает.

Весь класс повернулся ко мне, а девочки захихикали.

Недоумевая, я встала и пошла к двери. Нурик ехидно улыбался. Мы вышли из класса и направились к актовому залу, однако внутри никого не было.

– Ну, теперь рассказывай, что случилось?

Он обманул. Нарочно выманил меня сюда.

Мне совсем не хотелось ничего рассказывать, к тому же, если нас увидят здесь вдвоем, пойдут разговоры.

– Ничего! – кажется, слишком грубо ответила я и развернулась к двери. Но Нурик держал ручку и не позволял ее открыть.

– Пока не скажешь, я тебя не выпущу.

Меня его действия раздражали, но в то же время я чувствовала, что есть хоть кто-то, кого волную я, кто хочет помочь.

– Пожалуйста, отпусти. Если нас увидят, нехорошо получится.

Но Нурик только приподнял бровь и улыбнулся, давая понять, что он не собирается отступать.

– Я хочу помочь. Скажи, кто тебя обидел.

– Никто.

Мой голос начинал дрожать.

Он подошел ближе и взял меня за руку.

– Честно, Аида, я хочу помочь.

Я разревелась.

– Чем ты поможешь? Мне не разрешает брат. Наказал меня за то, что получил от мамы.

Я всхлипывала и пыталась объяснить ситуацию и даже не поняла, как вышло так, что он подошел вплотную и плакала я уже, уткнувшись ему в грудь.

Впервые в жизни рядом был человек, которому было важно, что я чувствую, человек, которому было нужно меня слышать.

Я с еще большим желанием стала посещать школу. А чтобы не скучать на выходных, я завела новую сим-карту втайне от домашних и переписывалась днями напролет с Нуриком, а когда братья бывали дома, просто меняла симку в телефоне.

Близился День святого Валентина, я два месяца копила деньги из карманных, чтобы купить Нурику подарок, и купила ему недорогие часы, которые обошлись мне в три тысячи рублей. Это была моя самая дорогая самостоятельная покупка за всю жизнь.

Я сама ее упаковала и понесла в школу, чтобы подарить Нурику, правда, я пока не понимала, как это сделать так, чтобы никто не видел.

По пути в школу, у самых ворот, меня встретил Нурик.

– Пойдем со мной.

Прищуривая глаза, он игриво улыбался.

– Скоро урок начнется. Ты что?

– Я уже сказал вашей классной, что ты болеешь, – смеялся Нурик.

– Ты что? Зачем?

Я попятилась.

– А если мама узнает?

– Не узнает. Идем.

Он взял меня за руку и потащил в сторону парка.

– Нас увидят, Нурик, ты что?

Мне было интересно, что он придумал, но страх перевешивал. Вдруг нас увидят друзья братьев или соседи?

Он остановился, серьезно посмотрел на меня и спросил:

– Ты веришь мне?

Я замерла.

– Да, конечно.

– Тогда ничего не бойся, ладно?

Его слова удивительно на меня подействовали. Я действительно доверилась ему и успокоилась, хотя, конечно, страх покалывал где-то внутри моего живота.

Мы прошли вниз по парку, перешли дорогу и спустились к старому Дворцу культуры.

– Мы куда?

Любопытство меня распирало.

– Пойдем, я покажу тебе, где я учусь.

Мы вошли, охранник нас поприветствовал широкой улыбкой.

– Здравствуйте! – улыбнулись мы в ответ.

– Здравствуйте! Здравствуйте, ребята! Нурик, твой инструмент уже наверху.

– Инструмент?

Я не понимала, о чем речь. Я не помню, чтобы Нурик говорил, что он занимается музыкой.

Мы вошли в кабинет, пахнущий свежей краской. На стенах висело много разных портретов и огромная нотная азбука.

По кругу там стояли только стулья и лишь один стол у доски, на котором красовалась гитара.

Нурик усадил меня на стул, взял со стола гитару, уселся рядом и заиграл.

Это было нечто потрясающее. Нет, играл он вполне обычно, но сейчас музыка лилась из его пальцев для меня. Только для меня.

Это были самые счастливые минуты моей жизни. Я слушала, боясь упустить хоть один звук, движение его рук, его взгляд.

Он закончил, взглянул на меня, улыбаясь, и протянул открытку – валентинку, внутри было признание и серебряное колечко.

Я покраснела, сердце было готово выпрыгнуть из груди.

После такого мои часы казались какими-то совершенно дурацкими, но я все же достала из сумки коробочку.

– Я тоже не забыла.

Я прервала тишину первой.

Он заулыбался и принялся разворачивать коробку.

– Ого! Какие классные! – с неподдельным восторгом вскрикнул Нурик.

Каждое утро, когда все уходили, я надевала кольцо и отправлялась в школу, а по дороге домой я снимала его, прятала в валентинку и убирала в сумку.

Близился к концу учебный год, а значит, Нурик сейчас окончит школу, и мы больше не сможем видеться каждый день. Конечно, меня это очень расстраивало, но он убеждал меня в том, что, даже поступив в университет, он будет каждый день приходить в школу.

Лето было для меня невероятно тяжелым. Еще в июне меня отправили в село к бабушке. Спасали все также только телефон и моя тайная сим-карта. У бабули ею было пользоваться проще. Здесь никто никогда не лез в мой телефон.

Он поступил именно в тот университет, в который так хотел, и с сентября он начал готовиться стать доктором. Я ужасно им гордилась.

Как и обещал, он постоянно приходил в школу, якобы чтобы увидеть друзей, и заходил ко мне. Мы тайно встречались, я стала прогуливать уроки и, конечно, часто врать.

В тот день с утра у меня была какая-то глухая тревога, я не понимала от чего. Мы договорились встретиться с Нуриком, у его друзей была репетиция перед отчетным концертом в Доме культуры. На сам концерт я пойти не могла, так что вариант с репетицией был лучшим, точнее, единственным возможным.

Утром я, как обычно, вышла из дома и пошла в школу, там отпросилась, пожаловавшись на плохое самочувствие, и попросила отпустить меня домой.

У ворот меня уже ждал Нурик, и мы направились к Дому культуры.

Мы уже почти дошли, как сзади подбежали и набросились на Нурика.

Я даже не успела понять, что происходит, как он оказался на земле, а два здоровенных парня его избивали.

Это были мои братья.

– Нет-нет, не надо, Шамиль, Мурад, не надо, прошу вас.

Я вцепилась в руку Мурада, но он отшвырнул меня в сторону.

– Домой иди, тварь, с тобой отдельно разберусь.

Лицо горело, слезы туманили взгляд.

– Не надо, не надо.

Они просто колошматили его.

Шамиль схватил меня за горло, притянул к себе и угрожающе произнес:

– А ну быстро иди домой, дрянь, пока я тебя не растоптал.

И отшвырнул в сторону.

Я направилась к дому, по дороге вызвав полицию и умоляя прохожих помочь.

Они все били и били его, люди кинулись помогать.

Я вернулась домой и совершенно не думала о себе, перед глазами стояло лицо Нурика в пыли на земле и забивающие его братья. Удары сыпались по моей голове один за другим, без остановки. Время будто застыло, я как будто застыла, а удары становились быстрее и сильнее – сначала ладонью, а затем кулаками.

Я попыталась закрыться руками. Неожиданно эта бойня прекратилась.

– Вставай, – приказал запыхающийся голос.

Я послушалась, хоть и давалось мне это с большим трудом, – от множества ударов по голове я была дезориентирована и меня раскачивало из стороны в сторону.

Шамиль усадил меня напротив себя. Я съеживалась и прятала лицо в руках.

– Убери руки, – спокойно, но все еще тяжело дыша, сказал он.

Я боялась.

– Убери руки, я сказал! – уже не пряча злости. Я понимала, что терпению приходит конец.

– Сука! Убери руки, я тебе сказал! – Он уже ревел.

Я медленно опустила руки, открыв ему лицо, и в ту же секунду как будто ослепла. Какие-то красные огоньки замигали перед глазами, и я повалилась на пол.

Казалось, меня не просто ударили, а столкнули в пропасть, и я лечу вниз и бьюсь об острые камни.

Я почувствовала вкус крови во рту, надеясь, он разбил губу, а не выбил зуб.

Он опять поднял меня за волосы и притянул к себе.

– Опусти руки.

В этот раз я прижала руки еще крепче к лицу.

– Умоляю тебя, Шамиль, не надо.

– Опусти руки, я сказал тебе!

– Не надо, пожалуйста, – продолжала молить я.

– Клянусь Аллахом, если не опустишь, я тебе их сломаю.

– Нет, Шамиль, не надо, не надо, – обессиленно скулила я, задыхаясь в слезах и крови.

В это время в комнату ворвался Мурад. Он подбежал к нам, выдернул меня из рук Шамиля, отшвырнул к стене и начал бить. Его удары были сильнее и чаще.

Он повалил меня на пол, схватил со стола нож и поднес к моей голове. Шамиль замер.

– Не надо, Мурад! Не надо! Я разрывалась от крика. До сих пор я не понимаю, почему никто из соседей не пришел на помощь, не вызвал полицию.

– Помогите! Помогите!

Опять удары – сильные и точные, по лицу и голове. И мой крик прекратился. Дыхания больше не хватало.

Он перевернул меня на живот, сам сел у шеи, сдавив ее ногой, оттянул мои волосы и стал резать ножом.

– Тварь! Опозорила меня! Как мне на улицу выходить? Как в глаза людям смотреть? – запыхаясь, ругался он.

– Принеси бритву! – рявкнул он Шамилю.

– Я тебе сейчас устрою, мразь. Я тебе устрою!

Он сильнее надавил на шею, стало тяжело дышать, но я не двигалась, только уже шепотом просила:

– Умоляю вас, не надо.

Я лежала на полу, кровь собиралась во рту вместе со слюной, которую уже не могла глотать из-за сдавленного горла.

Казалось, что моя голова распухла и достигла гигантских размеров, затылок онемел.

Он больно вытянул волосы назад, грубо повернул мою голову и включил машинку.

Зрррррррррр.

Зашумел моторчик, и машинка тронулась с места, больно цепляя кожу головы. Мурад нарочно давил посильнее, и скоро теплые струйки крови стали скользить по лбу.

Спустя минут двадцать он встал, вытер рукой пот со лба, отшвырнул в сторону машинку для бритья и пнул меня ногой.

Я так и осталась лежать на полу в копнах волос, крови, слюне и слезах.

Как бы я хотела сейчас проснуться и понять, что все это было кошмарным сном.

Я закрыла глаза в надежде перенестись куда-нибудь подальше отсюда.

Кажется, заснула.

– Вставай! – прозвучал строгий голос мамы.

Я с трудом открыла глаза и увидела ее заплаканное суровое лицо.

– Мама…

Я говорила шепотом, потому что сил на большее не было.

– Иди в ванную. Приведи себя в порядок.

Все тело ныло, голова все еще была тяжелой, я не могла открыть глаз.

– Мама…

Я подошла к ней, надеясь, нет, не на защиту, ведь она была в соседней комнате, когда надо мной творилась казнь. Я хотела каплю сочувствия хотя бы во взгляде, не в словах.

– Ты опозорила меня. Опозорила всю семью. Ты эгоистка. На всех наплевала. Чего тебе не хватало? – проговорила с упреком мама, сдерживая слезы.

– Вас, мама. Мне не хватало вас. Рядом все время были только надзиратели, и никого, кто любил бы.

Я прошла мимо нее и направилась в ванную.

Я испугалась своего отражения в зеркале. Голова была обкорнана, лицо превратилось в красно-синий шар, глаз даже не было видно из-за синяков и гематом.

Я разделась, включила холодную воду и встала под душ.

Хотелось проснуться.

Нурику, конечно, досталось гораздо больше – он три месяца провел в больнице, несколько недель из которых в тяжелом состоянии в реанимации. Конечно, он не хотел и слышать обо мне. И я его отлично понимаю.

Все давно закончилось, напоминает о случившемся только шрам над бровью. Его оставил Шамиль… или Мурад… уже не помню. Помню, что рассечение было от кулака, которым бил меня – девочку 17 лет и весом в 40 кг – здоровенный парень.

Я начинаю забывать их лица, но вздрагиваю, когда слышу имена.

Хотела ли я уходить из дома и оставаться на улице одна? Нет! Мне было больно и страшно, мне было очень тяжело, и десятки раз я хотела вернуться, вымолить прощение, но знала, что на меня даже смотреть не захотят. Мне пришлось встретить на своем пути очень много зла и пережить очень много боли, и, конечно, наверное, будь моя воля, я б вернула время и не стала бы встречаться с Нуриком, чтобы всего этого не произошло. Но как я могу быть уверенной в том, что этого не случилось бы при других обстоятельствах?

Разве хотела я сейчас находиться в этом прокуренном зале, выслушивать эти сальные комплименты и наблюдать попытку залезть ко мне в трусы?

Но разве находилась бы я здесь, будь моей семье дело до меня, большее, чем до слухов.

Теперь меня нет. Пусть им ничего теперь обо мне не скажут…

Глава 3. Эльмира

Я стою в белоснежном свадебном платье, солнечный свет весело играет на стразах, расшитых по всему корсету, а небольшая диадема на моей голове превращает меня в сказочную принцессу. И рядом со мной, как в лучших жанрах – рыцарь, отвоевавший меня у злого дракона. Он заботливо сжимает мою руку. Я знаю – он пришел меня спасти.

Сейчас мы – эпицентр счастья и любви, и происходит настоящее чудо – рождается новая семья. Самая настоящая семья – та, в которой будут царить любовь и уважение, в которой никогда не будет места предательству и жестокости.

Но почему же мне так больно и страшно? Почему мне стыдно смотреть на маму? Почему я чувствую себя предателем и так презираю себя?

Мой «дракон» как будто нарочно напоминает о себе и отвечает на мой вопрос своим присутствием.

Он громко и с выражением поздравляет нас:

– Она росла на моих руках. Я был ей и отцом, и другом, и…

– …и врагом, и палачом – подумала я.

– Эльмира, дочка, я воспитывал тебя достойной девушкой, надеюсь, ты отблагодаришь меня и будешь послушной женой для Османа и не подведешь, не опозоришь наш славный род.

Я невольно заскрежетала зубами.

Мог бы хотя бы сегодня обойтись без этой мерзкой фразы. Я слышу ее уже двадцать лет, я уже поняла.

Муж сжал мою руку крепче, напоминая, что он рядом и для меня все уже закончилось.

– Когда-то я так же достойно воспитал свою сестру, – с гордостью в голосе сказал мужчина и, повернувшись к залу, жестом позвал к себе предмет этой гордости.

Я подняла глаза и увидела маму. Она была похожа скорее на тень, чем на человека, – такая же едва видимая, как будто прозрачная и такая же неслышная. Она не шла, а будто скользила сквозь столы и гостей.

Мама подошла к нему и обняла, улыбаясь своей едва уловимой улыбкой, только самыми краешками рта.

Я больше не могла сдерживать слез, они градом покатились по щекам. Мне было невыносимо больно смотреть на нее, особенно рядом с ним.

– Я воспитал ее достойно и уверен, что ни одна душа в этом мире не заставит меня опустить голову из-за сестры.

Он как будто издевался и назло говорил все те фразы, которые я ненавидела больше всего, те, что мне приходилось слышать каждый божий день.

Я снова почувствовала, как теплая рука крепко сжимает мою ладонь.

– Ты дрожишь, солнышко, – шепотом произнес мягкий голос.

Я и правда дрожала. Но в этот раз не от страха перед дядей, как это обычно бывало, а от ненависти и злости. Злости на себя – ведь я сейчас выйду замуж и покину этот дом, а мама останется, и для нее ничего не закончится.

Сколько раз я просила ее поехать с нами, сколько молила уйти из этого проклятого родительского дома, предлагала даже снять ей отдельную квартиру, если не хочет жить с нами – все было бесполезно.

– Ты что, дочка? Куда я сейчас пойду на старости лет? Что люди скажут?

Это чертово «что скажут» загубило и всю ее жизнь, и мое детство.

Ну почему забота о том, что скажут люди, всегда ложится на плечи женщины? Почему, например, дядю, который был женат четыре раза и столько же раз разведен, имел нескольких внебрачных детей, это не касалось? Почему это не касалось моего отца, когда он уехал на заработки в Москву и спустя год развелся с мамой через свою родню и по телефону?

Почему только мама должна была волноваться об этом всегда? Неужели не может быть у нее иного смысла в жизни, кроме как это треклятое «что скажут люди»?

У нас был не просто страх перед дядей, это был ледяной ужас. Когда мы видели его на пороге, мы убегали в самый дальний угол комнаты и сидели там, стараясь тише дышать. У нас с братом была такая «игра» – мы должны были дышать так, чтобы по грудной клетке невозможно было определить, дышишь ты или нет, – проигравший должен был откликаться, когда дядя зовет, и выполнять его поручения.

Мне, как девочке, больше доставалось скорее словесных унижений, а брата, как мальчика, который должен был быть сильным, чаще били. Били так, что лет с десяти кожа на его теле обрела какой-то желтоватый оттенок из-за синяков, которые не успевали пройти до того, как появлялись новые.

Мы придумали целый стратегический план по тому, как уворачиваться от ударов и что делать, чтобы было не так больно.

Например, надевать по двое штанов и кофт даже летом. А еще мы поняли – чем больше кричу я, тем дядя быстрее перестает, а вот Гаджи нельзя было ни кричать, ни плакать. От этого дядя приходил в бешенство, ведь Гаджи мужчина и не имеет права плакать.

Мама не вмешивалась почти никогда, ведь он ее старший брат, она беспрекословно слушалась его во всем. Только плакала тихонечко, когда мы приходили к ней. Она жалела нас, но ничего не делала.

Была ли она такой послушной из-за воспитания или чувства вины, которое ей вбил дядя, когда она развелась и пришла в отчий дом, я не знаю.

Дядя всегда говорил: «Была бы ты хорошая жена, жила бы в доме мужа».

Мама послушно верила и пыталась всячески загладить вину перед братом.

– Я буду врачом, – однажды заявила я. – Я буду от всех болезней тебя лечить, мамочка.

– Болезни души врачи не лечат, – мягко улыбаясь, с тоской в глазах ответила мама.

Настал день, когда я решила, что время исполнять мечту настало. Я училась в одиннадцатом классе, когда сообщила дяде, что буду готовиться к поступлению в мед, на что он ответил, что в нашем меде учатся одни проститутки, а поступить в другой город он, конечно, не разрешит, так что лучше забыть о меде и поступать в другой вуз, пока он не передумал.

Аллах, пусть только он умрет, пусть только умрет, и больше ничего мне не нужно.

Каждый раз при призыве на намаз, каждый раз, когда шел дождь, каждый день, в последнюю треть ночи я молила об этом Господа. Только это было моим выходом, только так мы могли освободиться.

С возрастом дядя все больше презирал брата. Тот был очень упрямым, даже сбегал из дома несколько раз.

И если к шестнадцати годам меня максимум дядя пинал или давал подзатыльники, то жестокости к брату у него не убавилось ничуть, даже наоборот.

Он бил его длинным черным шлангом, которым мама обычно поливала двор. Но лет с тринадцати Гаджи не плакал, только изредка вскрикивал, когда удары становились совсем невыносимыми.

Так дядя воспитывал, «выбивал дурь».

Несколько дней Гаджи лежал, не вставая, после этих уроков, а мама постоянно сидела и плакала над ним.

Иногда она все-таки пыталась нас защитить.

– Я устала каждый раз оплакивать его, словно он умер, – умоляюще произнесла она, обращаясь к дяде. – Ты же убьешь его! Инвалидом сделаешь.

Маме было горько от собственной беспомощности.

Дядя не ответил. Только посмотрел на нее, давая понять, что лучше не начинать этот разговор.

Я уже была взрослой девушкой, и меня не били, но поскольку я постоянно прикрывала собой брата, то и на моем теле, а иногда и на лице красовались фиолетово-черные синяки.

Чтобы не приходилось рассказывать всем любопытным вокруг, откуда у меня синяки, я постоянно придумывала разные версии – то я была лунатиком и просто ходила и ударялась во сне, то мыла окна и слишком резко открыла форточку и попала углом в глаз – их было много, и, кажется, со временем эти версии перестали быть правдоподобными.

Гаджи часто прогуливал уроки, сбегал из дома и перестал бояться дядю. Последнее было непростительно, поэтому дядя с особенным остервенением бил его, пытаясь вызвать слезы и плач. Но у него не выходило.

Тогда он швырял этот тяжелый черный шланг в мою сторону и начинал проходиться по маме.

– Сидела бы с мужем своим, сейчас этими животными занимался бы он, а не я. Но неееет! Надо же было опозорить нас и в дом с детьми вернуться?

Мама, сгорбившись слушала все это.

Я сходила с ума от несправедливости. Мама не заслужила такого отношения. Не заслужила.

Дядя был уважаемым человеком, а мама стала бельмом на его глазу, когда развелась, да разве можно было это назвать разводом? Уверена, как бы ни обижал ее папа, она б терпела все, лишь бы не попадать в этот дом обратно.

– Я вас содержу, и я буду решать, как вам жить и что делать, – на мое нежелание поступать на экономический факультет заявил он.

Я совершенно не дружила с цифрами и аналитикой и не представляла, как я буду там учиться. Но и в этом мне повезло, потому что Гаджи не дали учиться вообще.

– Мужику руки даны не для того, чтобы он ручкой чиркал.

Привыкший к тяжелому труду сам, дядя даже смысла образования для мужчины не понимал.

Но все в нашей жизни и вправду складывалось так, как хотел он. Мне нельзя было без его ведома даже стипендию тратить так, как я хотела. Это были копейки, но контролировать их он должен был сам.

В качестве наказания он просто то не давал денег на дорогу, если было плохое настроение, то не отпускал на пары.

А еще любимым развлечением было запугивать меня тем, что заберет мои документы из университета и посадит меня дома. Я понимала, что он абсолютно спокойно это сделает, и умоляла его, просила. Он просто упивался своим положением.

Университет – единственное место, где я могла спрятаться от него. Но и там я не могла спокойно сидеть, зная, что дома он изводит маму и Гаджи.

Он едва не убил меня, когда к нам в дом в первый раз пришли сваты. Я училась на втором курсе, и парень, что учился несколькими курсами старше, пытался за мной ухаживать. Я знала, что даже мысль об этом могла стоить мне жизни, и просто сбегала, как только он появлялся где-то на горизонте. Тогда он узнал о моей семье, и к нам пришла его мать. С ней дядя был очень вежлив, но сказал, что должен для начала поговорить с парнем, узнать, что за семья.

Как только дверь закрылась, дядя ворвался ко мне в комнату и, схватив за горло, притянул к себе.

– За этим я тебя учиться отдал, тварь?

Меня начало трясти. Я не понимала, я ведь ничего не сделала, я даже не говорила с этим парнем ни разу.

– Клянусь, я даже не знаю его.

Пощечина…

– Клянусь тебе!

Вторая…

Он хватал меня и швырял, а потом опять подходил и бил. Ко времени, когда пришел Гаджи, я лежала почти без сознания.

Поднимая меня, он плакал.

– Я убью его, подожди, клянусь, убью.

В университет я вернулась только спустя неделю. Синяки не успели сойти до конца.

Мой будущий муж ждал меня после пар с цветами.

– Умоляю тебя, не подходи ко мне никогда и не посылай никого.

Я не могла сдержать слез, вспоминая все это.

Он недоумевал.

– Посмотри на меня. Это все из-за тебя. Зачем ты отправил маму? Я даже имени твоего не знаю, а меня едва не убили.

Парень стоял ошарашенный.

Спустя несколько дней у нас на пороге стоял он и, наверное, вся мужская часть его родни.

Дядя дал согласие.

Они просили поскорее сыграть свадьбу, ссылаясь на то, что дедушка сильно болен.

И вот я сейчас стою с ним, сжимаю самую надежную руку на свете и слушаю, как благодаря дяде, который уничтожил во мне все, я стала человеком.

Гаджи уедет, я буду с мужем, а мама останется терпеть. Ведь иначе «что скажут люди?».

Глава 4. Марьям

Удары всегда были разными. В зависимости от причины обрушившегося на нас гнева. Так, если он просто пришел раздраженный и мы попали под горячую руку, то он бил резко, будто отмахиваясь, не прикладывая при этом особенных усилий, чтобы попасть куда-то конкретно, а если причиной была мама, то он старался сделать больнее и оставить след – синяк или ссадину, чтобы мама видела и долго еще помнила, что его лучше не злить.

Если же у него были проблемы на работе, то он старался сделать это как можно более унизительно – пощечиной, например, или хватал за лицо, больно сжимал его, а затем отталкивал в сторону.

Удары были разными, и боль от них тоже всегда была разной. От одних хотелось бежать, от других умереть.

Я не знаю, понимала ли мама то, насколько все плохо, потому что иногда она немного волновалась за то, что ее муж слишком строг к нам, а порой свято верила, что с детьми иначе нельзя: ведь если их разбаловать, то они непременно вырастут наркоманами и проститутками.

Мы совсем недолго ждали от нее защиты. Карим появился в нашей жизни, когда мне было 11, а брату 8. Мама с папой развелись задолго до того – мама еще даже не родила Алишку – моего брата.

Восемь лет мы жили вполне спокойно, мама даже голоса на нас не повышала, а тут появился он, и она с какой-то стати решила, что Алишке обязательно нужна мужская рука, мне защита, а ей мужское плечо.

И что она только в нем нашла? Высокий, худощавый, с вытянутым, изрезанным морщинами лицом красно-коричневого цвета, слишком длинными и худыми руками, – на правой у него отсутствовал безымянный палец, а средний был сильно изуродован – издержки профессии плотника.

Не скажу, что он был некрасивым, он был обычным. Только иногда в его угольно-черных глазах проскальзывала едва заметная искорка, которая превращала его в монстра – он как будто тут же обрастал колючками, делался багровым и выпускал острые клыки, а руки его становились тяжелыми скалами.

Так мы представляли себе его с Алишкой, когда мама его только привела.

И хотя он был очень вежлив к нам и даже задаривал подарками, мы все равно страшно боялись его этой искорки в глазах и часто говорили ей об этом. Но она успешно все списывала на нашу ревность, да так, что и я уже в это поверила и стала убеждать себя в том, что мама права и, возможно, мы зря беспокоимся, а Карим никакой не монстр, просто мы привыкли жить втроем и не хотим никого к себе впускать…

– Вставай, безмозглая, я не собираюсь ждать тебя весь день!

Примерно так начиналось мое утро почти каждый день, когда в школу меня отвозил Карим.

И хотя до уроков было еще около двух часов, Карим предпочитал приезжать заранее, и мне приходилось ждать начала занятий еще около 40 минут.

Я неохотно встала с постели, потому что очень плохо себя чувствовала, низ живота ныл, и боль отдавала в ноги.

С трудом поднявшись с постели, я поплелась в ванну, а Карим с чувством выполненного долга завалился на диван и наблюдал, как я собираюсь.

– Пошевеливайся давай, двоечница! – как будто хлыстом, бросался оскорблениями Карим.

– Я не… – начала я отвечать, но остановилась. У меня нет сил с ним ссориться и тем более получать от него тумаки. Что-то совсем мне плохо сегодня.

– Че сказала? – привстал Карим, поглаживая тыльную сторону ладони.

– Ничего. Я быстро.

Он разочарованно опустился на диван и вздохнул.

Это его «уфф…» означало начало бури.

– Вот дети пошли неблагодарные. Все удобства сегодня у вас есть – в школу ездят, как короли, на машинах. Я пешком четыре километра туда и четыре обратно в школу ходил и не ныл, и учился хорошо, а вы… что парни, что девочки какие-то лентяи.

В обычное время я б прибавила темпа и собиралась быстрее, чтобы как можно меньше слушать его треп. Но в этот раз у меня невообразимо сильно болел живот. Но, разумеется, я даже не рассматривала вариант остаться дома или сказать маме – нет уж, лучше в школе, чем с ним дома.

Кое-как все-таки собравшись, я спустилась к машине и села на заднее сиденье. Живот болел все больше, и было такое чувство, будто у меня, начиная вниз от живота и по колено, все онемело.

Я вышла из машины и облегченно вздохнула – целых пять часов я не буду слышать его гадкий голос с дурацкими нравоучениями.

Я шла по коридору и только ближе к своему кабинету поняла, что ребята позади меня хихикают и показывают на меня пальцем.

Я обернулась, решив, что испачкалась чем-то по дороге, может, задела юбкой стену, и теперь там сзади белое пятно.

Но на моей голубой юбке было красное пятно от крови.

Я перепугалась и забежала в класс. Ноги дрожали от страха, я плакала. Я думала, что умираю, а потом вдруг вспомнила разговоры соседских девчонок о том, что, когда теряют девственность, оттуда идет кровь.

Что такое девственность, я и понятия не имела, знала только то, что ее ни в коем случае нельзя терять, иначе ты будешь плохой – позор.

Голова стала гудеть от страха.

Сейчас в класс зайдут другие ребята, и все увидят и расскажут маме, а главное – ему и тогда все… мне конец.

Я забежала в подсобку к учительнице, чтобы посмотреть, так ли все плохо. Может, кровь уже перестала идти?

А что, если нужно обратиться к врачу, а иначе я умру?

Пусть… пусть я лучше умру, чем дома все узнают.

Я села за последнюю парту и планировала там дожидаться смерти.

К концу урока учительница, почуяв неладное, подошла ко мне, когда все ребята вышли.

– Марьям, с тобой все хорошо?

Я хотела соврать, что все в порядке, но ком, который собирался с самого утра, тут решил выкатиться слезами. Я зарыдала.

– Я потеряла девственность, – сквозь слезы неразборчиво рассказывала я о своей беде.

Учительница побледнела.

– Как это? Где? Кто это сделал?

Я, все также вперемешку со своими рыданиями отвечала.

– Я не знаю где. Я шла в школу, и у меня пошла кровь.

– Подожди. Я не понимаю. Почему ты говоришь, что потеряла девственность?

Я немного успокаивалась от разговоров. Мягкий голос учительницы и необходимость в трезвом объяснении отвлекали меня.

– Ну, потому что говорят, то есть я слышала, что когда ее теряют, идет кровь. Вот пусть теперь я умру от потери крови. Пусть. Но я не пойду домой.

– Девочка моя, ты знаешь, что это такое и как ее теряют? – улыбаясь краешками губ, спросила учительница.

– Нет. Но знаю, что ее никогда нельзя терять, а когда теряют, идет кровь. Как у меня. Оттуда.

Я снова залилась слезами.

Учительница облегченно вздохнула, ее лоб разгладился.

– Ничего ты не потеряла. Успокойся, пожалуйста. Ты просто… повзрослела.

Я не понимала, о чем она, говорит ли она правду или просто хочет меня успокоить.

– Как это? А почему кровь?

В глазах учительницы читалась растерянность. Она, должно быть, совершенно не понимала, почему мне – уже вполне взрослой девочке – мама до сих пор не объяснила, что такое происходит.

Она все мне объяснила, достала чистые колготки из сумочки и дала ключ от учительского туалета.

Даже вытащила свой длинный кардиган, чтобы я надела его и пятна от крови не было видно.

– Колготки только капроновые. Они будут великоваты, но до дома доберешься, – приободрила она меня.

Мама прийти не смогла. За мной приехал Карим. Он брезгливо взглянул на меня.

Низ живота стало тянуть.

Неужели мама все ему рассказала? Судя по взгляду – да.

Я неохотно поплелась за ним. Перед машиной он швырнул в меня пакетом.

– На, постели под себя. Испачкаешь салон, заставлю языком вылизывать.

Мне было стыдно, все тело ныло, а голова гудела.

Не знаю, что хуже – то, что произошло со мной утром или то, что Карим об этом знает?

Я постелила пакет на сиденье и села. Он меня ужасно раздражал – подо мной он противно шуршал и сползал, привлекая дополнительное внимание, в то время как я старалась этого всячески избежать.

Когда мы наконец добрались до дома, я поспешила покинуть машину еще до полной ее остановки, чтобы избежать насмешливых вопросов и фирменных оскорбительных фразочек Карима, над которыми он наверняка думал весь наш путь.

– Стой! Куда поперла? Что, все-таки залила мне весь салон? – нарочно как можно громче кричал он.

Я вбежала в подъезд, обида огромным камнем давила на внутренние органы.

Как мама могла отправить его? Как могла сказать ему?

В конце концов, он ведь мужчина!

От тяжести внутри было тяжело дышать. Я поднялась домой, вбежала в ванную и зарыдала. Не знаю, от чего больше – от обиды или боли.

Почти весь день я просидела в ванной. Мама пришла вечером.

Я вышла из ванной и ждала, что она спросит меня, как я себя чувствую, объяснит мне все, поговорит со мной, но она, быстро переодевшись, стала накрывать на стол.

Я стояла в дверном проеме и смотрела, как меня просто вытесняли из маминой жизни котлеты и салат для Карима. Как она полностью погрузилась в готовку, точнее, не просто в готовку – смыслом ее жизни было довольство этого мужчины.

Она ловко расправлялась с фаршем, и в течение каких-то минут стол ломился от уймы всевозможных нарезок и основных блюд.

Я смотрела на нее и не понимала, куда делась моя мама.

– Дай пройти, что ты встала как корова?! – раздался грубый голос Карима.

Мама подняла глаза и мягко улыбнулась.

– Все уже готово. Садись.

– А что, хлеба темного не было? – недовольно фыркнул он, свысока осматривая стол.

– Нет. Извини. В магазине сегодня не было.

– Ну, я б удивился, если б все было так, как я хочу.

В это время вошел Алишка. Он только вернулся из школы и, бросив портфель, побежал к столу.

– Куда? – перехватил его Карим.

– Кушать, – хлопая большими круглыми глазами, ответил Алишка.

– Сначала дневник! – потребовал Карим, решивший, видимо, сыграть в папу.

Алишка замялся.

– Что, двойки притащил? Тогда обойдешься без ужина, – строго произнес он.

– Нет, – неуверенно ответил Алишка и, тяжело вздохнув, опустил голову.

– Тогда давай доставай!

Алишка вытащил дневник и стыдливо протянул его Кариму. «Все время сбегает с урока физкультуры». Большие красные буквы учительского замечания красовались на всей странице дневника Алишки.

Карим швырнул дневник прямо ему в лицо, попав углом в глаз.

– Позорище! – бросил он вдогонку острой боли.

Алишка закрыл глаз рукой, но не заплакал.

Мама обняла его и прижала к себе.

– Вот поэтому он и растет, как баба! – недовольно рявкнул Карим.

– Я НЕ БАБА! – сквозь зубы ответил Алишка.

– Чего? Ты не баба? Тогда какая у тебя причина убегать с физкультуры? Мы с пацанами в наше время таких закидывали в мусорный бак, – смеясь над «теплыми воспоминаниями», ответил Карим.

– Не надо, Карим, – вмешалась, наконец, мама, – он еще ребенок.

Карим приподнял бровь от неожиданности.

– Что ты сказала? Ребенок? Вот этот взрослый лоб?

Кажется, мама пожалела о сказанном, потому что в следующую секунду он схватил ее под руку и потащил на балкон.

– Вон ребенок! И вот этот ребенок! – кричал он, показывая на малышей двух-трех лет во дворе.

– А твой – взрослый пацан! И, если ты не хочешь, чтобы завтра он у тебя каким-нибудь чертом среди пацанов был, то закрой свой рот и не лезь.

Мама послушно опустила голову.

– Ну да… возможно, ты прав. Но так жестко…

– Привыкнет. Жизнь – не сахарная вата.

Он вернулся на кухню, схватил за плечи Алишку и, нахмурив брови, спросил:

– Почему ты прогуливаешь?

Алишка покраснел и опустил голову.

– Веди себя как мужик! Подними голову и говори!

Карим стал трясти его за плечи и кричать.

Я не выдержала и вмешалась:

– Убери от него руки! Ты нам не отец!

В этот момент у меня засияли звездочки в глазах.

От неожиданности я даже не сразу поняла, что произошло.

Только щека горела огнем, и звенело в ушах от пощечины.

Я потерла глаза и увидела Алишку, вставшего передо мной, чтобы защитить и маму, закрывающую руками рот, а прямо напротив меня стоял покрасневший от злости Карим.

– Благодари Господа, что я не твой отец! Иначе за твой мерзкий язык размазал бы по стенке, и в следующий раз так и сделаю, только посмей открыть свой рот.

Я даже не плакала. В моей голове пока даже не укладывалось происходящее вокруг – все разговоры шли каким-то фоном.

Все, что я видела – маму, которая так и осталась стоять на месте.

В тот вечер, успокоившись, я даже немного обрадовалась, что так вышло, потому что была уверена, что после такого мама уж точно его выгонит. Я легла, свернувшись калачиком, Алишка принес мне одеяло, лег со мной и, укрыв нас обоих, крепко меня обнял.

– Я вырасту и убью его, – твердо и совсем по-мужски произнес он.

– Не надо. Он уйдет. Увидишь, – успокоила я его и, обняв, задремала.

Мама вошла в комнату несколькими часами позже, села на краю кровати и смотрела на нас, пока я не проснулась.

– Он ушел? – еще не открыв толком глаза, спросила я, будучи уверенной, что мама подтвердит мои обещания Алишке.

– Нет, – пряча глаза ответила мама.

Голова загудела и запульсировала внутри.

– Понимаешь, доча, он ведь любит вас. Просто у вас не было отца, и вы не знаете…

– Не знаем, что нас можно бить?

– Ну зачем ты так? Разве он бил вас раньше? Разве трогал хоть раз? Просто сегодня…

– Предательница!

Это все, что я смогла выдавить из себя прежде, чем из меня вырвался плач.

Мама еще около часа пыталась мне объяснить, как нам будет плохо без него и как он любит и старается ради нас. Она рассказывала мне какие-то совершенно глупые истории и сводила все к тому, что в будущем мы еще спасибо ему скажем.

Но даже я, будучи ребенком, понимала, что все произошедшее сегодня только начало и что раз ему сошло с рук все это один раз, то дальше будет только хуже.

Алишка все слышал, он притворялся, что спит. Когда мама вышла, он открыл глаза, блестящие от слез, и твердо меня заверил:

– Больше я ему не дам тебя ударить. Не бойся.

Я крепко его обняла и прижалась к нему.

Мой братик… мой смелый братик…

– Все будет хорошо, – скорее успокаивая себя, чем его, произнесла я и закрыла глаза.

Хорошо не было. Как я и думала, все становилось только хуже.

Каждый раз Карим находил все новые причины, чтобы толкнуть или пнуть нас, а потом потихоньку переключился и на маму – в ее случае причиной служила ревность. Он ревновал ее ко всем – это не была ревность мужчины к женщине, нет! Это была ревность к ее времени и вниманию, право, на которое имел только он. Мама свела к минимуму общение даже с родственниками, я уж не говорю о подругах и коллегах. Никаких корпоративов, свадеб, праздников – ничего. Под разными предлогами он расчистил все ее окружение, сузив его до себя одного. В мире мамы места едва хватало даже для нас двоих.

О наших «концертах» знали уже все соседи, много раз вызывавшие полицию – одни жалели маму и пытались помочь, другие посмеивались над ней.

Все это здорово отражалось и на мне – я стала не уверенной в себе, постоянно боялась, что меня кто-то упрекнет всем этим, кто-то посмеется надо мной. Я перестала отвечать на уроках, старалась и вовсе быть максимально незаметной – ни с кем не общаться, тем более не спорить, чтобы никто вдруг не напомнил мне о происходящем в доме, никто не сделал это поводом для издевательств.

А вот Алишка, наоборот, постоянно дрался, как будто вымещая свою злость, невозможность подраться с тем, кто бьет дома.

Мы стояли у двери и ждали, пока крики стихнут, затем поднялись на этаж выше, чтобы, когда Карим, уже наверняка избивший маму, выйдет, мы не попали под горячую руку.

Мы никогда не смотрели друг на друга – нам было стыдно, что мы прячемся в такие моменты.

Дверь с грохотом хлопнула, и мы, дождавшись, пока его шаги стихнут, сбежали по лестнице вниз и вошли. Мама лежала на полу и плакала.

Я вошла и принялась помогать ей встать, а Алишка застыл.

Он смотрел на маму и сжимал кулаки, а затем, срывая голос, вдруг заорал:

– Какая же ты дура!

И выбежал из дома.

Он вернулся спустя несколько часов, бросив портфель, завалился спать прямо в одежде.

Однажды мама задержалась на работе. Батарея на телефоне разрядилась, и позвонить было не от кого. Когда она наконец добралась до дома, Карима уже не было, он вышел ее искать.

Она страшно нервничала, прекрасно понимая, что скандала не избежать, и пыталась отправить нас гулять.

– Марьяш, сходите погуляйте, там столько детей во дворе.

Ее язык заплетался – и вовсе не от того, что она врала, а от нервов.

– Но, мам, уже темно, – дрожащим голосом пытался противиться Алишка, прекрасно понимая, почему мама нас выпроваживает.

Мама делала вид, что не слышит, и спешно рассовывала нам деньги по карманам.

– Идите, идите! Купите себе мороженое или, не знаю, сладости, – настаивала мама и уже вытаскивала нашу обувь из шкафа.

Делать было нечего. Мы и сами боялись.

Мы вышли во двор, и Алишка залился слезами.

– Он опять будет ее бить…

– Перестань. Ничего он не будет. Они поговорят просто, – успокаивала я его, хотя, конечно, все отлично понимала.

Я взяла брата за руку и направилась в конец двора, где стояла большая бетонная арка, которая вела к дороге – там находился небольшой магазин. Я подумала, что смогу отвлечь его сладостями.

Мы уже подходили к магазину, когда увидели полицейскую машину, припарковавшуюся недалеко. Двое полицейских, облокотившись о машину, что-то бурно обсуждали.

– Марь, а может, их позовем, и они арестуют его?

Идея показалась мне просто отличной.

Пусть его посадят в тюрьму, и он больше никогда не тронет ни нас, ни маму, решили мы и двинулись в сторону патрульной машины.

– Здравствуйте! – глухо и неуверенно произнесла я.

Они повернулись в нашу сторону и вопросительно посмотрели.

– Вы не могли бы нам помочь?

– Что у вас случилось, ребята? – подойдя поближе, спросил один из полицейских.

Это был совсем молодой человек лет 25, с загорелым, гладко выбритым лицом и короткими волосами, кажется, не очень хорошо постриженными, поскольку они торчали во все стороны, но это придавало ему очень добрый вид и внушало доверие, по крайней мере, доверие детей точно.

– Вы поможете нам? – нетерпеливо переспросил Алишка.

– Да, я попробую, – неуверенно ответил полицейский.

– Ну-ка, кто вас обидел? – вмешался второй. Кажется, он был постарше – над бровями, на лбу, у него уже появились первые морщины.

– Сначала пообещайте, что поможете нам, – твердо ответил Алишка.

Полицейский заволновался и присел на корточки, оказавшись в таком положении даже немного ниже Алишки.

– Слушай, парень, даю мужское слово, что сделаю все, чтобы помочь.

– Один мужчина сейчас убивает нашу маму.

Я знаю, какого труда стоило моему братику это сказать, он ведь очень боялся, что полицейские не поверят или, того хуже, засмеют нас. Он сказал это и заглянул в глаза того, кто дал слово помочь.

Полицейский явно растерялся от такого заявления.

– Как убивает? Где? А вы куда шли?

– А мы шли за мороженым. Мама нас отправила, чтобы мы не видели.

Полицейский нахмурился и тяжело вздохнул.

– Этот мужчина ваш папа? – спросил тот, что постарше.

– Нет. Это…

Алишка запутался и не знал, как объяснить, кто это.

– Это муж мамы. И он сейчас, наверное, ее уже убил! – выпалила я.

Все обернулись на меня, будто только что вспомнив, что я тоже стою здесь.

– Так, детвора, давайте-ка садитесь в машину, поедем к вам, покажете дорогу.

– Так это ж совсем недалеко, вон в том дворе. – В голосе Алишки появилась уверенность и надежда.

– Но не оставим же мы машину здесь, – выражая уважение и словно извиняясь, ответил полицейский.

Несколько минут, которые мы ехали, нас спрашивали о Кариме и о том, как часто он бьет маму и бьет ли нас.

С одной стороны, я очень радовалась, что мы нашли таких добрых полицейских и что сейчас спасем маму, а с другой – я молилась, чтобы никого из соседей не было во дворе и никто не видел, что мы приехали с полицией.

Мои молитвы были услышаны – темный двор, освещаемый лишь светом из многочисленных окон, был пуст.

Алишка выбежал вперед и шел, как настоящий герой. Мы шли и представляли, как спасаем маму, как на Карима надевают наручники и ведут в тюрьму, как мы радуемся и снова живем втроем без криков и драк.

Алишка обернулся перед дверью и улыбнулся. В следующий миг из квартиры стали доноситься крики.

Я бросилась к двери и стала стучать:

– Мама! Мамочка, открой! Мама!

– Мама! Мы поможем, открой! – сквозь слезы закричал Алишка.

Но крики продолжались, а дверь так и осталась запертой.

Перед нами встали полицейские и громко затарабанили в дверь.

– Откройте, полиция! – грозно потребовал один из них.

Крики стихли, но полицейские продолжали громко стучать.

Дверь наконец открылась, и мы влетели в квартиру.

На пороге стояла мама – бровь была рассечена, из нее сочилась кровь, а лицо, распухшее от слез, было похоже на шар, – следы рук на шее – он ее душил.

– Мама, мы пришли тебя спасать, – обнимая ее и задыхаясь в слезах, произнес Алишка.

– Старший лейтенант Кагиров, – представился полицейский постарше.

– Что у вас произошло?

Мама стояла в растерянности, она не понимала, что происходит и откуда эти полицейские взялись, почему мы с ними.

Она молчала, пытаясь все сложить в голове.

– Где ваш обидчик? – не выдержал полицейский помладше.

– Какой обидчик? – устало спросила мама.

– Мы слышали крики. Кто это с вами сделал?

– Никто. Я просто меняла лампочку, упала со стула и ударилась.

В квартире повисла тишина. Все все прекрасно понимали. Все, кроме нас. Мы не понимали, что мама творит.

– Мама, мама, что ты такое говоришь? – Алишка заметался, как зверек в клетке.

– Успокойся, сынок, все хорошо.

Слезы катились из глаз мамы, перемешиваясь с кровью.

– Вам точно не нужна помощь? – спросил старший лейтенант.

– Нужна! Нужна! – закричала я. – Арестуйте его! Он ведь убьет ее! Убьет нас. Арестуйте его! – зарыдала я. Мне казалось, это последний шанс на спасение.

Полицейские только виновато посмотрели на нас. Они ничего не могли сделать.

– Может, вас к доктору? – не унимался полицейский.

– Нет. Все хорошо. С вашего позволения, я пойду в ванную и уложу детей спать.

Полицейские стояли на месте, цепляясь за секунды и придумывая варианты того, как помочь.

– Послушайте, ваши дети… я думаю, они в опасности.

В это время из комнаты вышел Карим.

– Здравствуйте! Какие-то проблемы, господа? – важно спросил он.

Алишка вцепился в руку полицейскому.

– Вот ведь он! Арестуйте его!

Карим ухмыльнулся:

– Вот ты где? А мы тут с матерью уже всех соседей на уши собирались поднимать!

Судя по его уверенному тону, ему хватило времени, чтобы придумать какую-то легенду, оправдывающую его.

– Понимаете ли, – обратился Карим к полицейским. – Я немного поругал и наказал детей, сами понимаете, у них сейчас такой возраст. А они стянули деньги у матери и ушли. Видимо, решили меня наказать.

Полицейские взглянули на нас, а затем на маму.

– Все это правда, – подтвердила мама.

Ее слова нанесли боль в тысячу раз сильнее, чем все удары Карима, вместе взятые, в тысячу раз больнее было слышать от нее все это.

– Я думаю, в любом случае нужно вызвать опеку, – замялся старший лейтенант.

Через час на пороге дома стояли две женщины, сонно потирающие глаза.

Все они разговаривали и что-то долго записывали. Пока длилась шумиха, один из полицейских просунул мне бумажку, на которой был написан номер его телефона и слова: «Как только он начнет бить маму, сразу звони мне и тихонько открой двери в квартире. Все будет хорошо».

Я скомкала бумажку и выбросила ее. Зачем мне их помощь? Разве они вернут нам маму, которая перестала быть мамой и стала только женой Карима?

– Теперь мы неблагополучная семья! – торжественно заявил Карим, выпроводив всех из дома.

– Поблагодари своих деток-спасателей, – продолжал издеваться он, обращаясь к маме.

Мы не сказали больше ни слова, только вместе пошли спать.

– Нам никогда его не победить, – отчаянно прошептала я, хотя совсем не хотела обезнадеживать Алишку.

– Нет. Я обещал. Когда я хоть немного подрасту, я убью его, вот увидишь.

Мы больше никогда не затрагивали с Алишкой эту тему, не спрашивали у мамы, почему она так с нами поступила, да и вообще старались как можно меньше находиться дома, чтобы меньше получать от Карима.

– Я всегда хотела как лучше.

Однажды, спустя несколько лет, в тот редкий момент, когда мы собирались за столом втроем, мама призналась.

Мы подняли глаза на нее и увидели абсолютно пустой взгляд, направленный словно сквозь нас.

– Мне хотелось, чтобы рядом был тот, кто вас защитит, кто поможет, а защищать надо было от него.

Из глаз мамы покатились слезы отчаяния. Их было всего несколько капелек, но какие горькие.

– Я бы мир перевернул, мама, – прошептал, сдерживая сдавливающий ком в горле, Али.

– Я бы победил всех и вся, если бы ты хоть взглядом дала понять, что тебе это нужно, что мне это можно.

Мама закрыла лицо руками.

Чем старше становился Али, тем меньше спеси оставалось в Кариме. Алишка был уже не тем маленьким мальчиком, которому можно отвесить оплеуху, а рисковать и дожидаться ответа Кариму не хотелось.

Весь этот кошмар закончился не потому, что Карим что-то осознал и не потому, что был наказан. Мы перестали переживать этот ад каждый день не потому, что мама вспомнила о себе и о нас и собрала вещи и выгнала его, не потому, что она решила нас спасти, а просто потому, что Алишка вырос здоровенным парнем и мог дать отпор.

А мама всего лишь хотела, чтобы у нас была защита и, конечно, совершенно не понимала, что только ее любовь давала нам самую большую защиту…

Глава 5. Айла

Убийства по мотивам «чести» до сих пор совершаются в некоторых республиках Северного Кавказа.

Анализ убийств «чести» показал, что жертвами подобного преступления чаще всего становятся незамужние или разведенные молодые девушки.

Убийство «чести» как акт очищения рода применяется ввиду коллективной поруки, когда вся семья несет ответственность за поступок одного человека.

Убитые женщины просто объявляются исчезнувшими, а их тела так никогда и не находят…

* * *

– Мам, а когда я вырасту я смогу летать? – Голубоглазый ангелочек бегал вокруг меня, раскинув руки-крылья, и никак не хотел униматься.

– Ты уже летаешь. Никак не могу поймать.

– Мама, мама, смотри, я птичка.

Его рыжие волосы огоньком играли на солнце.

Вдруг раздался громкий плачь. Мой ангел упал и поранил коленку.

Я спешно подошла и подняла ее на руки.

– Ну все, душа моя, не плачь.

– Как больно, мама, как больно.

И, хотя рана была совсем небольшая, от этих слов мое сердце сжималось.

– Моя Айла, душа моя, не плачь, сейчас все пройдет.

Но малышка никак не могла успокоиться.

– Это все потому, что папа не приехал. Был бы он здесь, никто бы не посмел меня обидеть.

– Кто же тебя обидел, моя маленькая? – Уже расслабившись и держа дочку за руку, спросила я.

– Эта горка! Она виновата! Вот приедет папа, и скажу, чтобы он сломал ее!

Айла безумно любила отца и очень тяжело переносила его отъезды.

«Мой цветочек» – так он называл ее.

«Мой папа может дом поднять. А ещё он сражается со львами и драконами и никого на свете не боится!» – Рассказывала Айла всем во дворе.

На плачь из дома вышел свекр – высокий седовласый старик с крупными руками, которые, кажется узнали ласку только с появлением Айлы.

– Мой защитник пришёл! Смотри, вы все уехали, оставили меня и посмотри, что произошло, – хныкала дочка.

– Ну, хоть вкусненького чего мне привезли? – Загорелись лисьи глазки.

Свекр громко рассмеялся и вытащил из кармана шоколадный батончик.

Айла изменила все в нашем доме. Была лучом солнца в темном царстве и спасением для меня. С ней я забыла о всей горечи жизни, что пережила ранее, я перестала вспоминать, как муж бил меня, как в качестве наказания выставлял меня холодной зимой из дома – босую в одной пижаме, забыла все насмешки, всех любовниц, что порой имели наглость приходить к нам домой…

С беременностью, которая наступила только спустя 4 года после свадьбы, муж совершенно изменился, а когда родилась дочь, и вовсе превратился в ласкового папочку. И хотя обычно даже спящим он напоминал страшного зверя, готового вот-вот броситься на тебя и разорвать на части, с ней все было совершенно иначе.

Айла росла очень быстро, мы не успевали насладиться ее детством, дед и отец очень ее баловали.

Все изменилось, когда к деду впервые подошли соседи «просить слово» о нашей Айле (это что-то вроде обещания помолвки).

В семье поняли, что Айла выросла, что отныне она не та малышка, с которой можно было играть и веселиться, теперь окружающие воспринимают ее уже как женщину. В один день, когда Айле исполнилось 15 лет, отношение к ней поменялось очень резко. Мне было ужасно больно на это смотреть, видеть, как муж снова стал холодным, начал сторониться ее. Но я не могла ничего с этим поделать.

Она училась в школе, и поступление ее в ВУЗ считались само собой разумеющимся, но после того, как Айлу пытались сосватать, свекр стал резко возражать против дальнейшей учебы.

– Девочка должна сидеть дома.

Но, каким-то чудом и здесь Айла смогла смягчить сердце дедушки, да так, что он сам помогал ей с поступлением, вместе с ней бегал и собирал разные справки…

Согласно нашим обычаям такого отношения не было даже к мальчикам, а здесь дочь, и вокруг неё, разве что с бубном не плясали. Однако свекр и мой муж имели такой авторитет в нашей местности, что никто и никогда даже не смел упрекнуть их в отказе от таких жестких семейных обычаев.

Поступала Айла в вуз в другом городе, планировала жить у своей тети – сестры мужа. Та была женщиной очень строгого нрава и, мне казалось, что именно это омрачало радость Айлы в последние дни. Она почти перестала выходить из дома.

А одним из вечеров она проговорилась:

– Мама, мне так страшно оставаться где-то без папы.

– Почему? Чего ты боишься?

Я удивилась. Мне казалось, она будет очень скучать, но почему-то я и не думала, что ей может быть страшно. Хотя, это должно было быть понятно – она ведь совсем ещё ребёнок, и в первый раз уезжает от нас так далеко. Но дело было совсем в другом.

– Даже здесь, когда папа рядом, он мне прохода не даёт.

Я привстала. Кто-то преследует мою дочь, а я не знаю.

Поняв, что проговорилась, она прикусила губу и виновато на меня посмотрела.

– Аслан. Соседский парень. Это его отец подходил к дедушке.

– Почему ты молчала? Сегодня же скажу отцу, да он ему голову оторвёт!

Я была в бешенстве. Парень был старше моей девочки на 12 лет и получил категоричный отказ от свекра. Как он вообще посмел подойти к Айле после этого?

– Нет, мама. Если ты скажешь, то дедушка точно не даст мне поступить.

Она была права. Но и оставлять все, как есть, было нельзя.

– Но ведь уже дошло до того, что ты боишься, дочка. Так нельзя.

– Мамочка, прошу тебя, я боюсь, это правда, но я очень хочу учиться! А ты знаешь папу и дедушку, если они узнают, они никогда не позволят мне уехать учиться, запрут меня дома и все.

Я опустилась на стул. Мне было страшно за дочь. Если этот парень был способен на такую неслыханную наглость – преследовать ее после отказа, то мало ли, что взбредёт ему в голову потом.

Я решила, что поговорю с ним сама.

На следующий день, подкараулив его у дома, я подошла.

– Аслан! Здравствуй!

– Здравствуйте! – пытаясь скрыть волнение, ответил Аслан.

– Тебе что, не хватило одного отказа? Надо было доводить до того, чтобы я объяснила тебе? Ещё раз подойдёшь к моей дочери, тебе не поздоровится! Ее отец тебя в живых не оставит.

Аслан стоял ошарашенный, и так и не ответил мне. Должно быть, он не ожидал, что Айла пожалуется.

Придя домой, я заперлась в ванной. Лицо горело, а сердце вырывалось из груди.

Я ещё никогда и ни с кем так не разговаривала. Если муж узнает, что этот вопрос решался без него, что я сама говорила с этим парнем, он меня просто убьет.

Солнечные лучи пробивались сквозь густые облака, как бы напоминая о последних тёплых днях грядущей осени.

Желтые листья, ковром устилающие землю, шуршали под ногами, вместе с пением птиц и шумом лёгкого, прохладного ветерка, создавали полную симфонию осени.

– Мама, посмотри, какая красива осень! Город будто не хочет отпускать меня.

– Айла, все нормально? Он больше не беспокоил тебя?

Она улыбнулась и крепко меня обняла.

– Все хорошо, мамочка. Похоже, ты его здорово напугала.

Моя девочка, если бы я только знала, что в последний раз держу тебя в своих объятиях, если бы знала, что больше никогда не обниму тебя, не увижу твою улыбку…

Спустя полгода муж привёз дочь и за волосы втащил ее в дом.

Я помню тот разговор по телефону, помню, как позвонил Аслан и сказал мужу, что наша дочь в Москве позорит народ, что ему должно быть стыдно и все это наказание от Аллаха за то, что не отдал вовремя ее замуж.

Час он просто смотрел в одну точку.

Кажется, он даже не слышал, когда я рассказывала ему, что этот самый Аслан не давал прохода нашей девочке, что я сама с ним разговаривала и требовала, чтобы он оставил дочь в покое. Я пыталась объяснить мужу, что скрыли мы все это, потому что боялись, что из-за всей этой ситуации ей просто не позволят учиться.

– Вы опозорили меня! Она встречается с русским, – шёпотом произнёс он.

Аслан приехал на следующий день, пришёл к нам домой и принёс фотографии, на которых Айла разговаривала с каким-то парнем. Они не были наедине, стояли по дворе ВУЗА, но это уже не имело значения, потому что уже через два дня об этом говорили все соседи. Кто-то, даже строил версии, что Айла убежала с этим парнем.

Муж поехал туда, даже не поговорив с дочерью, не выслушав ее.

Что пережила моя девочка, моя доченька, когда он приехал и, бросив фотографии ей в лицо, без объяснения, просто схватил ее и в чем она была, повез домой?

Он просто втащил ее домой за волосы, даже не дав мне ее увидеть. Я слышала только ее крики, только крики о помощи.

– Помоги мама, умоляю, помоги!

Голос моей девочки, моей доченьки срывался в крике.

Он тащил ее за волосы по полу, швырял об стену и остервенело избивал ногами.

– Мамочка, мама, умоляю тебя!

Я кусала губы и, воя от боли, закрывала уши руками.

Этого нет. Это просто кошмарный сон. Я проснусь, и все пройдёт.

Господи, умоляю, пусть все пройдёт.

Не проходило.

Да, это в моем доме муж жестоко избивал моего ребёнка. Моего маленького ангелочка. А я ничего не могла сделать. Никак не могла ее защитить.

Я выбежала из дома и побежала к свекру. Он – высокий мужчина, даже в 80 лет умудрялся сохранять грозный вид.

На крупном лице вырисовывались острые черты лица. Бурную его молодость выдавал сломанный нос и тянущийся от глаза к щеке шрам на лице. Казалось, что именно он превратил этого мужчину в зверя.

Свёкр стоял под деревом и затягивался, тяжело выдыхая дым самокрутки.

Я подбежала и упала перед ним на колени:

– Я молю вас, остановите его!

Он посмотрел на меня с высоты своего роста и немного прищурившись, потянулся рукой ко мне и просто отмахнулся, как от назойливой мухи.

– Успокойся женщина. Ее судьба уже известна.

– Я прошу. Она же так всегда любила вас, я молю вас!

Я не слышала. Не хотела слышать. Судорожно перебирала фразы, слова, которые тронут его сердце, искала, на что можно надавить.

Он отвернулся.

– Прошу, вы ведь тоже отец! Молю вас. Остановите это. Только вы можете.

Он резко оттолкнул меня.

– Я отец! Но я отец мужчины! И воспитал его как мужчину. Шесть сыновей воспитал так, что ни одна собака в их сторону косо не посмотрит, а ты с одной бабой не справилась! Позор родила на наши головы.

– Говорите! Все, что угодно говорите, и как хотите обзывайте меня, только умоляю, сделайте что-нибудь!

Я тряслась, умываясь собственными слезами.

– Я уже сказал. Я воспитал настоящего мужчину и смоет позор с семьи он, как мужчина.

Я застыла. «Смоет позор как мужчина».

В ужасе подняв глаза, я только что приняла правду, которая с утра навязчиво просилась в мои мысли, но прогонялась.

Я встала с колен и побежала к дому. Мне все равно. Пусть лучше убьёт меня.

Я вбежала в комнату, где калачиком свернулось все красное тело моего ребёнка и просто навалилась сверху, закрывая ее от ударов.

Муж схватил меня за руку и отбросил в сторону:

– Уйди, тварь, ты тоже своё получишь.

– Нет! Нет! Слышишь? Меня убей! Со мной делай все, что хочешь, только не трогай ее!

Он поднял меня с пола и волоком вытолкнул за дверь.

Куда бежать? Кого звать на помощь?

Моя девочка уже не кричала, не просила о помощи, слышен был только плач.

Спустя полчаса он вышел из комнаты, волоча за собой почти бездыханное тело.

Дочка взглянула на меня в последний раз.

В ее глазах не было мольбы о помощи или страха, ничего не было. Только ледяная пустота.

Я потеряла сознание.

Свою девочку с того дня, вот уже 20 лет я вижу только во сне.

Убийство «чести»… Как красиво звучит. Какой овеяно романтикой это зверство.

И, чтобы тебя своими же руками уничтожили люди, которые обязаны беречь, достаточно чьих-то слов или намеков.

Он стоял на пороге и тяжело дышал, лицо и шея были расцарапаны. Он молча прошёл в комнату дочки и завыл. Треск и грохот, сопровождаемые ревом и плачем, раздавались примерно двадцать минут. Двадцать минут хватило ему, чтобы превратить в щепки все внутри. Только в этот день, один раз он показал свои чувства… И все. Больше мы никогда не говорили об этом.

Как прожила свои последние минуты моя девочка? Что он сделал с ней? Где похоронил? Он так ничего и не сказал.

Он уничтожил всю память о ней, сжёг фотографии и запретил произносить ее имя, мне даже оплакать ребёнка не дали…

Ее как будто никогда не было.

Будь ты проклят. Будь я проклята за то, что это допустила.

Глава 6. Расул

Я сижу на диване, склонив голову и обхватив ее руками.

Чувство ярости и стыда давят, будто на меня обрушилось небо.

В голове пульсируют мысли: в собственное оправдание я пытаюсь внушить себе, что она сама виновата, что я хочу, как лучше, что дело не во мне, а в ней, в том, что она не делает так, как я говорю, и, будь она послушной во всем, всего этого бы не происходило.

Я боюсь закрыть глаза, потому что тогда я увижу правду – увижу, что моя забившаяся в угол и трясущаяся в плаче жена – результат моей слабости.

– Так будет всегда… так будет всегда, – шепчет она сквозь слезы.

Мне становится тошно от себя. Я люблю ее, отдам за нее жизнь, убью за нее, разорву любого, кто посмеет обидеть. Но что, если этот кто-то я? Что мне делать, если я сам обижаю?

Хочу спрятаться от всех этих мыслей и воспоминаний, но ее слова возвращают меня на 15 лет назад, и я слышу свой голос:

– Мама, а так будет всегда?

Я склонился над мамой, закрывающей лицо руками, чтобы я не видел подбитый глаз.

– Нет, Расулик, скоро все закончится, – врала мама и стыдливо отворачивалась.

«Скоро» не наступало очень много лет. До тех пор, пока отец просто не ушел сам к новой пассии.

Мама, которая должна была молить Господа о таком исходе, рыдала и просила его не уходить. А я стоял, замерев, и в голове крутилась только одна мысль: только не слушай маму, только не слушай ее.

Я не понимал, что же она делает, зачем просит его остаться, и страшно на нее злился.

– Живи! Живи такой жизнью, если тебе так нравится, но тогда я уйду! Сбегу! А ты живи! – орал я на рыдающую на полу перед захлопнувшейся дверью маму.

Это потом, с возрастом, я научусь вызывать уже у своей жены такое же чувство вины и беспомощности, которое папа вызывал у мамы. А пока я стоял, будучи еще ребенком и не понимал, как она может сожалеть о том, что ее больше не будут бить, не будут швырять по комнате, не будут оскорблять, как она может, как смеет жалеть о том, что мне – ее сыну – больше не будет необходимости не спать ночами, прислушиваясь к звукам и гадая, жива ли мама, не убил ли ее отец, а еще жалеть о том, что мне больше не будет влетать за то, что заступаюсь за нее?

А сейчас, возможно, уже моя жена мечтает, чтобы ушел я. Я снова ищу веточку, за которую могу ухватиться и оправдать себя, сказать, что я не такой, как отец.

Я ведь не бью ее просто так, да и не бью так сильно, как папа, подумаешь, пару оплеух, ну, толкнул разок, ну, схватил слишком резко, все равно я не такой, как он, я не такой…

Она всхлипывает, и по телу разносится дрожь, и в голове пульсирует мысль: «Такой же… такой же, как отец».

Мне так стыдно, но что я могу? Мои извинения уже не изменят ничего, я вскакиваю с кровати и начинаю колошматить кулаком стену – единственное, что могу.

А она, забившаяся в угол, с распухшими от слез глазами и застывшим на лице ужасом, не шевелится.

– Почему ты все время меня выводишь? Почему нельзя просто слушаться меня? – сползая на пол, дрожащим голосом спрашиваю я, снова оправдывая себя.

– Прости меня, – шепчет голос.

Я знаю это «прости», когда она убеждает себя внутри, что виновата, чтобы верить в то, что если она что-то поменяет, то ее положение изменится. Но я знаю – не изменится. Не изменится, потому что я не поменяюсь.

– Вставай, одевайся, пойдем погуляем, – будто прощая ее, говорю я.

– Можно я немного полежу, у меня сильно разболелась голова. – Она все еще говорит шепотом.

– Ну что ты опять начинаешь? Не хочешь ты нормально жить? – Я снова манипулирую, запугиваю, вызываю чувство вины.

– Хочу. Но, прошу, дай мне прилечь ненадолго.

– Уфф… что хочешь делай! Ты, я вижу, не хочешь все это прекратить.

Она молча встает, открывает шкаф и начинает перебирать висящие на вешалке платья.

Она так изменилась с того дня, как я увидел ее впервые. Какой статной красавицей она была – все оборачивались ей вслед, где бы она ни появлялась. Однако я влюбился не только в красоту – в ней была какая-то совершенно невероятная сила, притом, что она была тоненько сложенной, будто кукла-балерина, знаете, такие бывают в музыкальных шкатулках.

Всегда прямая осанка и высоко поднятый подбородок, украшенный у края губ родинкой. Она была произведением искусства, самой потрясающей из всех женщин, что я когда-либо встречал.

А сейчас передо мной стоял маленький, загнанный в угол зверек, съежившийся настолько, что, кажется, хотел исчезнуть в самом себе. И все это сотворили мои руки…

Она вытащила одно из платьев и посмотрела на меня, намекая на то, чтобы я вышел.

– Что я там не видел?

Я усмехнулся, хотя где-то там внутри понимал, что сейчас ей, должно быть, унизительно раздеваться при мне.

Она смотрела на меня совершенно опустошенная, вымотанная, ее глаза с блестящей у самых уголков слезой выражали всю боль.

Она вышла сама.

Спустя минут десять она уже была готова, только что произошедший конфликт выдавали только ее еще красные глаза. Она улыбалась и не подавала виду, что ей больно, и я презирал себя еще больше.

Мы вышли и направились к машине, я не знал, куда деть себя от чувства вины.

Всю дорогу она молчит, а я почему-то на это злюсь. Я хочу слышать ее звонкий голос, заливистый смех. Ее молчание громче самого громкого крика, я не хочу, не могу его слышать.

– Ну, что с твоим лицом опять?

Она поворачивается и смотрит на меня абсолютно пустым взглядом. С ее губ срывается уже привычное «извини».

Мы проносимся мимо манящих яркими огнями вывесок ювелирных магазинов, и я вспоминаю, как много работал, чтобы купить ей первое украшение, как хотел произвести на нее впечатление.

Я – мальчишка, который не знал труда тяжелее, чем пробежка в 6 утра, устроился на три работы, почти не спал ночами, грузил мешки, подрабатывал на стройке все лето, а в сентябре, в первый учебный день, встретил ее после пар и вручил коробочку совершенно непринужденно, так, как будто я просто вытащил из кармана эти 80 тысяч, которые трачу каждый день, и отдал за побрякушку.

– Что это? – хитро улыбаясь, спросила она, и в глазах сверкнула искорка. – Ты делаешь мне предложение?

– Нет, конечно. Рано мне еще в эту кабалу, – рассмеялся я, хотя сердце в груди заколотилось от ее предположения.

«А она бы вышла?» – эта мысль не покидала и мучила меня еще несколько недель.

– Отлично! Потому что я замуж уж точно не собираюсь.

Она тоже шутила, как потом сама призналась, она уже ждала, что там будет кольцо.

Открыв коробку, она сначала засияла, ее глаза загорелись, а потом она вдруг сделалась совсем серьезной, нахмурила брови и посмотрела на меня так, будто ругала взглядом.

– Это стоит кучу денег! Ты в своем уме?

Она протянула коробку мне и стала требовать, чтобы я вернул подарок.

– Я купил их уже давно, не смогу вернуть. Если не нравится, выбрось.

Я обиделся. Все лето я работал, отказывал себе во всем, а она еще и злится.

– Послушай, Расул, мне нравится. Очень нравится! Да таких серег у меня не было никогда в жизни, вообще ничего подобного не было, но пойми, ты студент, тебе деньги нужны на более важные вещи.

И такой она была всегда и во всем, все на свете ей казалось более важным, чем она.

– Я уже купил. И не собираюсь ничего возвращать, – твердо ответил я.

Она еще немного похмурилась, а потом взяла меня под руку, нежно улыбнулась, встала на носочки и поцеловала меня в щеку.

Клянусь Богом, я был готов отдать мир за этот поцелуй. Я стоял и боялся пошевелиться. Я – парень, который не знал отказа ни от одной девушки, будучи знатным ловеласом, оцепенел от поцелуя в щеку. С того момента я совершенно точно знал, что она будет моей женой, что я переверну весь свет, но она будет моей. Однако чуть позже я понял одну совершенно неправильную вещь – когда я решил, что она станет моей женой, меня совершенно не интересовали ее желания.

Вся наша жизнь складывалась именно таким образом. Мне всегда казалось, что она должна обязательно желать того же, что и я, иначе и быть не может.

Когда мама узнала о моем желании жениться, она сначала очень обрадовалась, а потом вдруг застыла, будто увидела нечто ужасное, подняла взгляд и, тяжело дыша, сказала:

– Я дам свое благословение только если поклянешься, что никогда не будешь таким мужем, как твой отец.

Меня просто передернуло тогда от этой мысли. Я даже представить не мог, что буду способен даже голос повысить на Мадину, уж не говоря о том, чтобы поднять руку.

– Никогда, мама. Никогда я не буду таким, как он.

Мама крепко меня обняла и, всхлипывая, шепотом потребовала:

– Клянись мной, что никогда не позволишь себе такого.

– Клянусь, мама.

Я не врал. Я был уверен.

– Я не верю тебе! Слышишь, не верю! Ты изменял мне! – Она кричала, а я не придумал ничего другого, кроме пощечины. Потому что не хотел слышать этой правды, не хотел, чтобы она ее говорила. Потому что самому было стыдно и тошно от себя.

Я закрутил интрижку на стороне, пока она уезжала к маме в соседний город, позволил себе эту отвратительную пакость, а Мадине стало об этом известно.

Это был самый первый раз. Видит Бог, я был готов отрубить себе руку.

Она не произнесла ни слова. Снова… снова ее молчание, что громче любого крика, ее взгляд громче крика – все было громче крика, потому что крика не было. Она тихо страдала.

Она просто стояла и смотрела, а из глаз градом катились слезы, омывая красный след от моей ладони на ее щеке.

Я упал на колени и зарыдал:

– Прости меня. Прости ради Аллаха. Я не хотел. Прости…

Как же сильно я презирал себя. Кажется, мне было больнее, чем ей от этого удара.

Она не подавала виду, но я знал, чувствовал, что она не простила и, скорее всего, уже не простит. Она также вставала по утрам и готовила мне завтраки, также выглаживала мои рубашки, также была добра ко мне, но почти перестала улыбаться. Мне было бы легче, если б закатила истерику, если б била посуду, кричала, обвиняла меня: ее молчание, как всегда, было громче крика.

Причины всегда были разные. Но самая главная – моя ревность. Я ревновал ее до дрожи в поджилках. Ревновал ко всем – к подругам, к семье, к детям, к случайным прохожим. Мне было страшно и больно от мысли, что она может улыбаться кому-то, кроме меня, что может растрачивать себя на кого-то, кроме меня, что кто-то другой может вызывать у нее теплые чувства; но больше остальных меня пугала мысль о том, что однажды ей кто-то объяснит, кто-то покажет, какая она на самом деле прекрасная, и я стану ей не нужен, она поймет, что это не она во мне, это я в ней нуждаюсь, и уйдет.

– Я прошу тебя, Расул, у нас ведь женский коллектив, там вообще нет мужчин, – умоляла она, когда я запретил ей выходить на работу.

– На женский коллектив из каких-то прошмандовок ты решила променять семью? – ревел я, снося все на своем пути.

– Что ты такое говоришь? Там почти все женщины ровесницы твоей мамы.

Ей было стыдно за меня, за мои слова, и это приводило меня в ярость.

Как же сильно я ненавидел, когда она заступалась за кого-то, в отношении кого я выражал негатив. Она моя жена! Моя! Она часть меня, значит, любить и ненавидеть она должна то же, что и я, значит, всегда я должен быть выше и важнее всех, и никто и ничто не стоит того, чтобы спорить со мной.

Я ударил ее со всего маху по лицу, и ладонь загорелась от нанесенной пощечины.

Мадина вскрикнула от неожиданности и пошатнулась.

Едва удерживаясь на ногах, не сказав ни слова, она просто вышла из комнаты.

На работу она, конечно, больше не пошла.

Это ее молчание, отсутствие протеста выводило меня из себя еще больше, еще больше я презирал себя, еще больше чувствовал ничтожеством.

Так же, как она ушла с работы, она постепенно перестала общаться с подругами, родственниками, ведь мне никто не нравился. Я ненавидел всех, кто отнимал ее внимание.

Встречи проходили строго по очень важным поводам – свадьба или похороны.

Мне хотелось спрятать ее ото всех – казалось, все хотят ее отнять.

На моих глазах моя жена затухала из-за моей жадности, моего страха, что ее тепло достанется кому-то еще. В конце концов тепла не осталось даже для меня.

– Папа, не бей, только не бей, умоляю!

Голос моей малышки, голос, полный отчаяния и сейчас, спустя 15 лет, звучит в ушах.

Она стояла между нами, только что проснувшаяся, с растрепанными во сне волосами, и в слезах просила меня.

Ярко-желтая маечка была мокрой у краев – она всегда потела, когда нервничала. Какая она смелая. Совсем малышка, она не побоялась встать между нами, закрывая собой маму, защищая ее от монстра, от меня.

Я все еще держал жену за волосы, а крики превратились в фоновый шум:

– Умоляю, папа, отпусти, умоляю тебя.

Она задыхалась в плаче, губы у нее посинели, а вены на маленькой худенькой шее вздулись. Она держала меня за руку и кричала, как вдруг замолчала. Вокруг нее образовалась лужа. Она описалась.

У меня потемнело в глазах. Это я натворил…

Я отпустил жену и, опустившись на колени перед дочерью, обнял ее.

– Прости меня, моя маленькая, прости меня, пожалуйста.

Ничего не причиняло мне такой боли, как такой же пустой и безразличный взгляд, каким смотрела на меня жена, но сейчас отражавшийся в глазах моей совсем еще маленькой дочери.

Она стала совершенно бледной.

– Это ты сделал, пап? – указав на лужу под ногами, округлив глаза, прошептала она.

– Да. Я сделал, я сделал, папина радость. Прости меня.

Я уткнулся в ее плечо и зарыдал.

Мадина сидела на полу. Она не плакала, просто смотрела на нас и, видимо, в этот момент уничтожала любые проявления любви ко мне, в этот момент прощалась.

Раньше я не придавал значения тому, что жена так боится, что дочь увидит наши ссоры, не воспринимал всерьез, когда она просила сдерживаться при ней. То есть я понимал, что она не хочет пугать ребенка, но я и подумать не мог, к какому ужасу в глазах ребенка все это приведет. Не мог подумать о том, что так моя жена берегла образ отца, берегла и спасала ее любовь ко мне.

– Я хочу спать, – прозвучал мягкий, но ледяной голос дочери.

Я отпустил ее и, с трудом поднявшись с колен, вышел из дома.

Мне бы идти, идти, куда глаза глядят. Хочу бежать от собственных мыслей, от своей памяти, от себя.

Жалею ли о произошедшем? Конечно. Но что проку от моей жалости? Разве могу я повернуть время вспять? Могу сделать так, чтобы мой ребенок никогда не видел всего этого, чтобы моя жена была счастлива?

Нога провалилась в лужу. Ничего, кроссовки старые, с них не убудет. А как раздражался, когда пачкал их, когда только купил?

Забавно. Со мной все так же – когда я в первый раз накричал на жену, я просто места себе не находил, на следующий день принес кучу сладостей, цветы, просил прощения, а потом это стало обычным делом. Когда впервые поднял руку, я подарил ей украшения, отвез в путешествие, лишь бы она забыла, не забыла… я не дал забыть – в итоге и это стало нашей обыденностью.

Я испачкал нашу жизнь так, что теперь отмывать бесполезно, да и невозможно.

«Но я же не бил просто так, вот если бы она…» – снова навязчиво пульсирует в голове.

Заметки психолога

Комментирует Хадика Магомедова, практикующий психолог:

– Если в отношении изнасилованных девушек виктимблейминг выглядит как обвинение в провокации (не так оделась, не так посмотрела, не туда поехала, не то выпила), то когда речь заходит о домашнем насилии, всегда звучит еще и вопрос: «Почему они не уходят?»

Казалось бы, вопрос справедливый с учетом того, что почти все жертвы подвергаются насилию систематически на протяжении долгого периода и часто имеют летальный исход. Но в этом вопросе кроются обвинение и перекладывание ответственности.

Казалось бы, «бьют – беги», но с практической же точки зрения все гораздо сложнее. При этом нет никого из здоровых людей, кому бы нравилось быть битым, униженным.

Насильники и абьюзеры весьма грамотные манипуляторы, имеющие навыки, которые позволяют им перекладывать вину на женщину: она не так сидела, стояла, лежала, не то носила. Они умело внушают своей жертве, что, будь она лучше, покладистее, веди она себя иначе, насилия бы не случилось.

Часто общество разделяет такой подход и рассуждает о том, как же жена могла довести до того, что ее побили.

Однако в случае с домашним насилием все не делится на черное и белое, и даже насильник не всегда выступает абсолютным злом – чаще всего он просто не умеет иначе.

Возможно, он вырос в такой атмосфере и видел исключительно такие отношения и модель поведения отца.

Для мальчика отец – первый и главный пример. Если отец решал проблему таким образом, то и сын физическое воздействие на человека воспринимает как единственное правильное наказание. Поводом для рукоприкладства может быть все что угодно: разбитая тарелка, невкусный ужин, ревность, плохое настроение. Так мужчина демонстрирует свою доминантность и заодно «учит» жену, как жить правильно.

При этом, если мужчина понимает, что не может справиться со своим гневом, что его поведение недопустимо и ведет к разрушению, есть шанс, что он обратится к психотерапевту и исправит ситуацию.

Одной из причин подобного поведения могут являться и комплексы мужчины. Когда он не может доказать в социальной среде свою доминантность, когда испытывает/испытывал унижения в обществе, в семье, в которой рос, школе и прочее. Восполняется все это за счет домашнего насилия – здесь он понимает, что может делать все, что жена слабее и не даст отпора.

Он ненавидит свою слабость и ищет способ хоть как-то доказать себе, что может быть сильным, может над кем-то властвовать. Пусть и над слабой женщиной, пусть и с помощью кулаков.

Но не стоит забывать и о психических отклонениях, когда причиной агрессии, абьюза, насилия являются такие диагнозы, как шизофрения, психопатия. Здесь нет тормозящего фактора в голове, и человек может сотворить что угодно, даже убить.

Также очень распространенной причиной насилия может являться наркотическая, алкогольная или иная зависимость. Человек может быть очень хорошим семьянином, добрым, отзывчивым до тех пор, пока трезв.

В таких случаях, когда мужчина приходит в себя, он искренне просит прощения, раскаивается, уверяет, что безмерно любит. И действительно искренне сожалеет. Спустя некоторое время вся ситуация повторяется снова и снова.

Надеяться, что он изменится, – очень большая ошибка. Нельзя верить, что агрессор однажды поймет, что был не прав и станет добрым и пушистым. Он может обещать, что исправится, будет держать себя в руках и даже сам верить своим словам. Но малейший повод спровоцирует очередной срыв. А дальше все по привычному сценарию: извинения, уговоры простить, обещания измениться.

Глава 7. Меседу

Устала… устала быть просто телом, без души, без мнения, без мыслей, без права выбирать, решать, без права жить…

Отсутствие этого выбора всегда объяснялось заботой, любовью, защитой. Но откуда все вы знаете, как правильно, если вы сами не жили? Если и вами управляли и за вас решали?

Единственная форма внимания, которую я получала, – крики, упреки, запугивания, иногда удары. Но даже при этом, я не могу сказать, что меня не любили. Конечно, любили – так, как умели, как опытом были научены, особенно мама. Она до безумия боялась, что я повторю ее судьбу – в юности она влюбилась, но ее семья отказала возлюбленному, потому как он был несостоятельным, в то время как семья мамы имела весьма высокое положение. Чтобы отомстить за оскорбленное достоинство, он уговорил маму убежать с ним, а переспав, бросил. Спустя несколько лет она встретила папу, он, конечно, все знал, но так сильно полюбил маму, что женился на ней, конечно, время от времени, напоминая ей о своем великодушии. Мама плакала, когда я родилась, она очень не хотела девочку, потому что искренне считала, что женщина обречена на страдания в этом мире.

Чтобы я не «гуляла», в пять лет меня привезли в село к бабушке с дедушкой и сделали обрезание.

Не в больнице, как делают часто мальчикам, а лежа на столе у старухи-повитухи ножницами для стрижки овец.

– Мама, не надо! Прошу тебя, мамочка! – срывая голос в рыданиях, умоляла я.

Но мама отворачивалась и только крепче прижимала мои ноги к столу.

– Я буду слушаться, я никогда больше не стану капризничать, буду есть все, даже суп, мамочка, только не надо, прошу.

Я даже не понимала, что со мной хотят сделать, только всепоглощающий ужас, только эти огромные ножницы.

Надрез был небольшим, и крови было не так уж много, но этот кошмар перед раздевающей меня бабкой, перед мамой, держащей мои ноги, и перед ножницами, смоченными спиртом, был огромным.

Около двух лет из-за страха я не могла ходить в туалет и мочилась в постель. А лязганье ножниц я слышу до сих пор и просыпаюсь в холодном поту от звука в голове.

Потом, когда я подросла, чтобы не «гуляла», меня забрали из школы, как только майку было пора менять на бюстгальтер. Я долго пыталась скрыть растущую грудь от родителей и перевязывала ее эластичным бинтом. Однако доучиться мне дали только до седьмого класса. Мама сказала, что дальше нет необходимости продолжать учебу, ведь профессором я все равно не стану, а чтобы варить суп и раскатывать хинкали, а также исполнять волю мужа, химия и алгебра не нужны.

Но, конечно, она меня любила и старалась уберечь от зла; и все, что делала, делала из этой самой любви и заботы.

А еще у любви было папино лицо – хмурое, с надвинутыми на глаза седыми бровями. И он тоже любил и меня, и маму так, как он умел.

Страх мамы за меня, за мою честь здорово передался и папе. И если поначалу он отмахивался, то чем старше я становилась, тем больше прибавлялось беспокойств.

Мне было запрещено выходить из дома без разрешения. В свои 20 лет я ни разу одна не ходила на рынок, в магазины, не покупала себе одежду. «Девочка должна сидеть дома, иначе она обязательно станет гулящей», – часто говорила мама.

В жизни людей случаются судьбоносные встречи, какие-то удивительные новые места и события меняют их взгляды.

Мои взгляды поменяла двоюродная сестра. До того дня я просто жила, не имея никаких желаний, интересов и прочего. Просто жила так, как говорила мама, и считала это нормальным.

Я не видела Саиду несколько лет, и, как оказалось, она уезжала учиться в Москву, там окончила с красным дипломом вуз, и теперь по случаю ее возвращения дядя собрал всю родню.

– Поздравляю, наша гордость! – прозвучали слова мамы.

– Какая умница! Ай, машаллах, молодец, девочка! – поддерживал папа. А я стояла окаменелая и не понимала. То есть я тоже радовалась за сестру, но не могла уложить в своей голове – почему она, живущая одна так далеко, даже платком голову не покрывшая, молодец, а я…

Весь вечер гости поздравляли Саиду и дядю Далгата и говорили, какой он молодец, что воспитал умницу дочь.

– Ты видел, какая красавица выросла? Нет, представляешь? Одна в Москве! Она сама всего добилась! Сама отучилась. Горжусь, как своей, – восхищенно щебетала мама, кружась вокруг папы уже у нас дома.

– Но если ты так гордишься, то почему не позволила учиться мне? – Я впервые сказала что-то поперек слова родителей. Но ревность и обида сжигали меня изнутри.

– Что, тоже свободы захотелось? – закатывая глаза, спросила мама.

– Я просто не понимаю, мам, она совсем не такая, как я, вы, наоборот, против были, чтобы я училась, чтобы выходила из дома, а сами восхищаетесь ею. Это разве честно?

– Ты сравнила тоже! – ухмыльнулась мама.

– Она отличница, с красным дипломом окончила. Так и скажи, что тебе завидно.

Конечно, черт возьми, мне было завидно, я никогда даже дома не покидала без вас, а тут, оказывается, можно было гордиться девочкой, которая не носит платка, уезжает за тридевять земель и учится!

Мне было ужасно обидно, я злилась на Саиду и на себя, чувствовала себя никчемной, глупой, просто презирала себя. Я так хотела соответствовать надеждам мамы и папы, так хотела оправдать их, что совершенно забыла о себе. А оказалось, что можно было быть лучше, но мне не дали.

В последующие несколько недель я только и думала об этом. Что-то горячее поднималось к горлу, лицо и уши просто пылали, и становилось трудно дышать. Еще никогда я не испытывала ничего подобного. Но самое унизительное было то, что я даже описать не могла то, что чувствовала, такой у меня был скудный словарный запас.

– Что ты ходишь как в воду опущенная? – разбирая покупки, спросила мама.

Я посмотрела на нее, и из меня просто вырвался поток этих мыслей, что зрели в голове:

– Мама, вот чем я хуже Саиды? Почему ей все разрешали родители, а вы мне даже доучиться не дали в школе? А сейчас говорите, что горды ею. Почему не дали мне возможность сделать так, чтобы были горды мной? Почему? Почему вы превратили меня в овощ? Хоть раз спросили, чего я хочу? Что мне нравится? Ты знаешь, какой цвет я люблю? Я не хотела гулять, я хотела жить, как обычные дети. Почему я должна отвечать за глупость, которую ты сделала? Я виновата?

От последней фразы больно стало даже мне. Она была лишней, и я очень пожалела, что сказала эти слова.

Мама отреагировала резкой пощечиной, а затем посмотрела на меня взглядом, полным ненависти, и вышла.

Мы не разговаривали до самого моего дня рождения, то есть около двух недель. Если бы я знала, умела бы, я б пришла и обняла ее, но я не могла, меня не научили. В детстве я даже поиграть со мной не могла ее попросить, потому что знала – она будет ругаться.

На мой день рождения пришла и Саида, я страшно злилась, потому как все внимание было вокруг нее. Она умела себя вести, умела красиво говорить.

– А ты, Меседу, чем планируешь заняться?

Ее вопрос застал меня врасплох, я нелепо улыбнулась и, едва сдерживаясь, чтобы не разрыдаться, прохрипела что-то невнятное, вроде того что буду сидеть дома.

Она мягко улыбнулась.

– И как ты так? Всю жизнь дома. Я бы никогда не смогла. Но ты, наверное, очень привязана к родителям.

Я улыбнулась в ответ, хотелось провалиться сквозь землю от осознания собственной ущербности.

Саида протянула мне коробку, красиво обернутую красной лентой. Это был телефон.

– Уезжаю опять, скачала тебе туда «аську», хоть так будем общаться, – на прощание сказала Саида.

Мама и папа не имели представления, что такое «аська», а я разве что слышала об этом.

Не помню, как я отвоевала телефон, потому что мама хотела забрать его, мол, не нужен мне такой дорогой телефон. Но в итоге, через слезы и ссоры, я его вымолила.

В аське у меня не было контактов, кроме Саиды, но я чувствовала себя взрослой впервые в жизни, потому что это было только мое.

Мы болтали, она советовала мне книги, и я их с огромной радостью читала. А потом Ася скинула мне группу в аське, где собирались ребята и обсуждали прочитанное. Мне было больше 20, а я пряталась, чтобы просто почитать, что там. Я не делала ничего плохого, там не было каких-то ужасных переписок, но в голове вертелась мысль о том, что меня просто убьют, если узнают. Мама не переживет.

Но там я чувствовала себя так комфортно, впервые я свободно, не стесняясь, общалась со сверстниками.

Все это привело, по мнению мамы, к ужасным последствиям.

– Мама, я хочу учиться, – громом среди ясного неба прозвучало мое требование. Не просьба, нет! Требование.

– Ты б еще в сорок очухалась, – сначала нахмурилась, а затем ухмыльнулась мама.

Я ждала, что она будет ругаться, что будет отказывать, да все, что угодно, что станет высмеивать все так, будто я не училась, потому что сама не хотела…

Я была хорошей девочкой по меркам своего народа – из меня б вышла идеальная жена без претензий, и меня весьма часто приходили сватать, но каждый раз мама придумывала причины, чтобы отказать. В 15–16 лет я была слишком маленькой, в 18 ей надо было подумать, в 20 и по сегодняшний день я была не готова. Но ни разу она не спросила меня, нравится ли мне кандидат. Мама и не отказывала из страха, что в конце концов со мной поступят, как с ней, и не давала согласия, опять-таки почему-то будучи уверенной, что жених обязательно подлец и сделает со мной все то же, что сделали с ней.

Но, надо сказать, я была очень рада, что мама не соглашается, я не хотела замуж.

А вот папа уже стал возмущаться:

– Ты чего это, вздумала до старости ее от груди не отрывать? – сказал он после очередного маминого «девочка еще не готова».

Мама вздрогнула, она посмотрела на папу, и вдруг ее нижняя губа задрожала, а из глаз хлынули слезы.

Плачущей маму я помню только в детстве. Она постоянно плакала – заходила, садилась на мою кровать, гладила меня и, как будто оправдываясь перед самой собой, говорила: «Зато ты у меня есть».

Но тогда они с папой ругались, а сейчас он просто задал вопрос, даже с ноткой юмора – и такая реакция.

Маму устраивало положение, в рамках которого я постоянно рядом с ней, я не росла в ее глазах, была таким же ребенком, которым можно управлять, а тут идея того, что меня надо отдавать замуж, просто сводила ее с ума.

Общаясь с другими сверстниками, я еще больше замыкалась в себе, видя, что отношения с родителями могут быть другими, что любовь может быть другой, понимая только в 20 лет, что, оказывается, вот это все было ненормально, что так не должно было быть. Мне хотелось учиться, но в то же время я понимала, что совершенно не готова брать все в свои руки.

В аське, через ту самую группу, я знакомилась с разными ребятами, я и подумать не могла, что у кого-то жизнь может быть настолько интересной, то есть это все не в кино, а человек реально может ходить в университет, иметь друзей, выезжать куда-то с однокурсниками. Я никогда не видела эту сторону жизни.

– Мама, а кем я стану, когда вырасту?

– Женщиной, Меседу, главное – стать достойной женщиной, чтобы ни одна душа не могла слова тебе вслед сказать.

Этот диалог с семилетней мной я вспоминаю часто.

Я 21 год была хорошей женщиной, о которой и вправду никто слова не мог сказать. Вообще никакого, потому что я была тенью.

Я все больше уходила в аську, весь день могла не выпускать телефон из рук, чем, видимо, и вызывала интерес мамы.

И она постоянно брала мой телефон, чтобы проверить, а я удаляла приложение прежде, чем дать ей телефон. И хотя там не было ничего плохого в общих понятиях, но я прекрасно знала, что для нее сам факт того, что я разговариваю с кем-то, уже кошмар.

Я все время читала и сидела в телефоне, ночами напролет мы обсуждали книги, героев, экранизации. Я чувствовала себя там совершенно иначе, могла общаться с ними на равных. Жизнь в сети мне нравилась гораздо больше, нежели реальность. Там я могла быть кем угодно, туда я убегала от себя – глупой, необразованной, затюканной.

Там у меня были друзья, был круг общения, были те, кому я интересна.

Однажды мы решили устроить сходку. В группе из моего города было около 15 человек, ну мы и решили встретиться и посидеть на берегу моря. Мне было жутко интересно, но, разумеется, я знала, что мне даже думать о таком нельзя. Я договорилась с Саидой, и она отпросила меня у родителей, якобы ей нужна помощь по дому. Моему счастью не было предела!

В первый раз в жизни у меня были друзья, и я шла с ними гулять. Пришли не все, нас было 7–8 девочек и трое ребят – самые активные участники группы. Мы отлично провели время, правда, я почти не разговаривала, не то что бы я стеснялась, нет! Это был восторг. Было так интересно вот так собраться всем и что-то обсуждать, смеяться. Все они были свободны.

– Да, мамулик, – говорил по телефону один из парней. – Конечно, мам. Мы тут с друзьями, я недолго, не переживай.

Следующим зазвонил телефон девушки.

– Да, пап, мы уже собрались. Долго не буду.

Как? То есть можно вот так ходить гулять и не врать, не придумывать, а просто сказать, как есть? И этих девочек не прибьют дома?

Когда я пришла домой, исполненная восторгом, меня вдруг бросило в дрожь. Слезы душили.

Мне было так хорошо сегодня, мне столько всего хочется рассказать, стольким поделиться, а я не могу.

Всю ночь я просидела в аське, мы обсуждали нашу встречу, смеялись.

Как-то вышло, что я заснула с телефоном в руках…

Я проснулась от того, что мама схватила меня за волосы и стащила с кровати.

– Ах ты проститутка! Что? Мало я тебе объясняла?

Спросонья я не могла понять, что происходит.

– Скотина проклятая! Сволочь! Опозорила!

Я не успевала вдохнуть воздух, сердце колотилось.

– Всю жизнь тебе отдала! Всю жизнь старалась тебя воспитать. А ты! – тварь неблагородная!

Увидев у нее в руках телефон, я поняла, в чем дело.

Я расплакалась.

Признаться, не от боли, даже не от обиды на маму, а от понимания, что все закончится, что больше я не увижу телефон.

– Чего не хватало? Все делали для тебя! Все давали! Что, шляться захотелось? Я тебя убью лучше, чем голову опущу из-за тебя! Убью!

– Себя почему не убила? Только тебе можно было позорить?

Мама стихла. В глазах застыла боль.

Второй раз я напомнила ей о ее стыде.

Она швырнула телефон о стену, и он разлетелся на мелкие кусочки.

– Я знаю, что буду делать, – тяжело дыша, бросила мама и вышла.

Тем же вечером отец дал согласие последнему потенциальному жениху, что приходил. Точнее, приходили его родители, а самого жениха мой отец даже не видел.

Им было все равно, главное, отдать замуж, чтобы не позорила их.

Я не знала ни как его зовут, ни чем он занимается – НИ-ЧЕ-ГО.

Спустя несколько дней было сватовство, на котором мы и познакомились. Он был гораздо старше меня, да мне было, откровенно говоря, не так важно. Выбора у меня в любом случае не было.

Мама со мной не разговаривала, она все так же была убеждена, что я опозорила ее, что сделала что-то ужасное.

Еще через несколько месяцев сыграли свадьбу.

– Я никогда не буду такой, как ты, мама. Никогда.

Это были последние слова, сказанные мною в родительском доме.

Сейчас я больше понимаю маму, понимаю ее беспокойство, но простить не могу. Я не виновата в том, что ее обманули, предали. Не виновата в том, что потом папа всю жизнь напоминал ей об этом, не виновата в том, что родилась девочкой. Так за что я расплачивалась?

Заметки психолога

Комментирует Хадика Магомедова, практикующий психолог:

– Все идет из семьи – ребенок начинает формироваться дома и, хотя далее социальные связи весьма сильно на него влияют, основа закладывается из отношения родителей к нему. То, какое отношение к себе и окружающим будет для него допустимым, зависит от того, как к нему относились родители – первые люди в его жизни.

В нашем обществе до сих пор считается нормальным бить ребенка. И хотя надо сказать, что сейчас понимание детской психологии все-таки выросло в разы, большинство семей, особенно в регионах, еще не отказались от насильственного воспитания ребенка.

Дети воспринимают конфликт, повышение голоса, оскорбления, применение физической силы как способ разрешения проблем. Отсутствие опыта установления продуктивного контакта, ведения переговоров, обсуждения чувств лишает возможности заводить дружбу, создавать продуктивные социальные связи, понимать, осознавать собственное эмоциональное состояние, личностные качества.

Акты насилия совершаются в семьях различного социального уровня, культурной, религиозной принадлежности.

В 77 % случаев агрессорами являются родители детей, в 11 % – другие близкие родственники, и в 2 % – чужие люди (няни, приемные родители).

Помимо физического насилия, когда ребенка бьют (слегка по попе или могут ударить по лицу, побить ремнем), дети часто подвергаются психологическому насилию.

К эмоциональному и психологическому насилию над детьми в семье относятся:

– унижения и оскорбления – часто родитель не может справиться с разочарованием в своем ребенке из-за неправильного поведения, и выражение гнева происходит в виде оскорблений;

– изоляция ребенка от общества, когда ребенка могут запирать, запрещать играть с другими детьми, запрещать посещать школу;

– равнодушие и отстраненность или обесценивание проблем ребенка. Когда родителю просто нет дела до своего чада;

– запугивание и угрозы;

– завышенные требования, с которыми ребенок не способен справиться. Когда родители нагружают своих детей, требуя от них соответствия каким-то выдуманным нормам, а когда ребенок не может справиться, ругают его за это, унижают, запугивают.

Чтобы избежать эмоционального и психологического насилия, общение с ребенком должно складываться на принципах взаимного уважения, терпимости к детским неудачам, отсутствия равнодушия при общении с ребенком.

Часто родители сами не понимают до конца, какие последствия несет их «воспитание удобного ребенка», начиная от того, что ребенок вырастает и становится удобным для всех, отказываясь от своих чувств, боясь их выразить, показать свой интерес к чему-то, потому что помнит, что тогда, в детстве, это приводило к агрессии, заканчивая тем, что взрослым он не может сказать вслух о своих проблемах, занимается самоедством, становится неспособным решать какие-то серьезные задачи. И находится в пограничном состоянии – от застревания в детском возрасте до хронической депрессии и даже суицида.

Если вы думаете, что можете перевоспитать мужа-тирана, вы глубоко заблуждаетесь. Это невозможно и, как бы вы ни подстраивались под него, как бы ни разглаживали ему носки и рубашки – он найдет, к чему придраться ВСЕГДА. Ему важно знать, что он все держит под контролем.

По-хорошему нужно бы завершать отношения, как только в мужчине начинает проявляться тиран, но, как правило, женщина до последнего пытается оправдать такое поведение: «Он не хотел, просто вспылил», «Я сама довела», «Он больше не будет».

Да, конечно, было бы гораздо легче уйти от мужчины, который только бьет, оскорбляет, насилует; но когда инциденты насилия чередуются со светлыми периодами, когда женщина видит в домашнем тиране своего возлюбленного, она старается вернуть все и часто винит себя, сравнивая мужчину, в которого влюблялась, с тем, во что он превратился сейчас. Поэтому прекратить она хочет не отношения, а именно насилие в них. Но прекратиться ли это, зависит полностью от самого тирана.

Так, женщина успокаивает себя тем, что однажды все вернется на свои места и она, став максимально удобной для мужа, вернет его прежнее отношение.

Мешают уйти и культурные установки, и убеждения, усвоенные от родителей. Женщина может верить в то, что:

«Быть разведенной – позор. Все будут считать тебя легкомысленной».

«Без мужчины женщина не может быть счастливой».

«Развод – вина женщины. Это она не справилась с задачей жены».

«За все, что происходит в семье, несет ответственность женщина – полностью от нее зависит погода в семье».

«Если женщина будет хорошей женой, то муж всегда будет рядом».

«Детям обязательно нужен отец».

Причин, по которым женщина не уходит, держится за отношения с тираном, может быть множество. Так, женщина, подвергавшаяся несколько лет не только физическому насилию, но и моральному прессингу, часто просто переоценивает влияние своего насильника, и ей кажется, что он найдет ее везде. Родных и близких практически не осталось рядом, потому как тираны очень сильно сужают круг общения.

Важно понимать, что насилие физическое всегда начинается с психологического насилия. То есть человек, пребывая долгое время в таком состоянии, часто теряет способность мыслить трезво.

Но у семейного насилия несколько составляющих, по словам Анны Ривиной, создателя и директора центра «Насилию. нет», к нему ведут сразу несколько проблем: поколенческая, правовая, социальная, психологическая, информационная.

Поколенческая – это когда человек рос в семье с насилием, когда видел такие отношения матери и отца и для него все это норма. Почти всегда насилие повторяется: в случае, если это девочка – она будет жертвой, в случае мальчика – агрессором.

Правовая – это понимание того, что закон не защитит. Домашнее насилие сейчас в РФ декриминализовано, государство считает, что это не его дело, грубо говоря, сами разбирайтесь, что придется бороться, выбивать алименты, что все эти судебные тяжбы окажутся слишком сложными.

Социальная – например, женщина может не иметь собственного заработка; если она много лет была домохозяйкой, то могла потерять квалификацию или могла и вовсе никогда не учиться, а последствия насилия, нарушившие здоровье, помешают ей зарабатывать простым физическим трудом. Она может бояться, что не прокормит детей, так как думает, что после развода бывший муж либо лишит ее всякой возможности работать, повлияет на работодателя, найдет ее и «отругает», «накажет», подкупит всех и вся, чтобы не платить алименты.

Психологическая – женщина, которую подавляли годами, не может просто встать и уйти по щелчку. У нее множество травм и комплексов. К тому же на Кавказе, где все отягощено менталитетом, женщина боится развода из-за собственной семьи, которая просто не примет ее, а если примет, то обязательно запрет дома, как зверя, и будет относиться еще хуже, чем муж. Боится просто разочаровать семью. Боится быть «разведенной» «жеро» (вайнахск.), а при некоторых традициях боится больше не увидеть своих детей.

Информационная – когда женщине из каждого утюга кричат, что все держится на ней, что надо сохранять семью, что «хорошие девочки» не разводятся. Что если правильно себя вести, то тиран тираном не будет. Это транслируют социальные сети, передачи по ТВ и прочее.

* * *

В 2020 году мною и журналистом-правозащитником Светланой Анохиной была создана группа помощи женщинам, оказавшимся в трудной жизненной ситуации, которая носит имя Марем Алиевой.

Мухарбек Евлоев похитил Марем в 1994 году, когда ей было 16 лет. У него уже было две жены и шестеро детей. Марем – сирота, родители умерли, братья погибли.

Старших жен Евлоев выгнал, запретив им общаться с детьми.

«Женщину он за человека не считал и всегда говорил, что Марем – его вещь», – рассказывает сестра Марем Елизавета. – Однажды, чтобы наказать Марем, муж отрезал ей фалангу большого пальца на левой руке».

В 2013 году погибла Хади, старшая дочь Евлоева от первого брака. Ее нашли с огнестрельной раной и пистолетом в левой руке, хотя она была правшой. Марем говорила сестре, что Хади жаловалась – отец ночью приходит и трогает ее. Ее тело похоронили через два часа.

…Марем сбегала от издевательств, но всегда возвращалась – под давлением родных и из опасений за жизнь детей. В июле 2015 года Марем пришла к сестре в ссадинах и синяках; она рассказала, что ночью муж наполовину обрил ей голову и грозился плеснуть в лицо кислотой…

Марем с детьми убежала от мужа. Вместе с ней от отца убежала и старшая дочь Евлоева Марет. По всей республике появились листовки о розыске Марем; в них говорилось, что она мошенница, колдунья и ограбила мужа.

…Старики вставали на колени и говорили, что Мухарбек трижды клялся на Коране, что никогда больше ее не тронет.

19 сентября Марем по телефону рассказала сестре, что ночью муж стоял возле ее кровати и обещал ее убить. На следующий день она увидела, что во дворе собрались несколько мужчин. Марем снова позвонила сестре: «Если мой номер через полчаса не будет работать, Лиза, спаси меня».

… Дети рассказали, что, когда они вернулись из школы, увидели окровавленную веревку с петлей – «как та, на которую привязывают коров». Фен Марем тоже был весь в крови, – рассказывает сестра.

Марем Алиева – ни живая, ни мертвая – до сих пор не обнаружена.

Заключение

Тема домашнего насилия стоит сейчас особенно остро. Пока одни женщины борются за защиту друг друга, другие обвиняют – мол, «сама виновата» и «ты хочешь так жить, иначе ушла бы».

Если вы думаете, что в такой семье муж – это монстр, у которого изо рта идёт пена, взъерошенные волосы и он избивает каждый день, вы (чаще всего) ошибаетесь. Это может быть душа компании, его могут все любить и уважать, а пару раз в неделю он может избивать жену, когда он приходит домой в доме нависает тревога.

Он может избить, а завтра как ни в чем не бывало купить тортик или сделать подарок.

Женщина в такой ситуации начинает винить себя. Мол, «вот ведь его любят соседи и родственники, он такой приветливый с ними, он мне тортики покупает – может, это я виновата? Может, это я делаю что-то не так? А может, если я буду иначе себя вести, он изменится?»

Сверху ещё общество с моралью: «А что ты сделала, для того, чтобы он тебя не бил?» – и она винит себя. А уж если она выросла в семье, где терпели, где «муж тебя кормит/одевает/обувает, значит, хороший», то шансы к тому, чтобы проявить волю и уйти, и вовсе сводятся почти к нулю. Прибавьте туда менталитет, религиозное: «Аллах не любит разводы» – и вуаля! Готова жертва, которая никогда даже думать не посмеет о том, чтобы выбраться.

Плюс к этому абьюзеры умеют потрясающе манипулировать, вызывая жалость. Мол, «я бедный и несчастный, а ты меня бросаешь». И жене он будет внушать, что она сволочь, хочет уйти не потому, что ее бьют, как скотину, а именно потому, что он бедный!

Туда же созависимость, стокгольмский синдром и куча других отклонений. И все – человек не способен даже одеваться в то, что хочет, не то что уйти.

Об этом важно и нужно говорить! Только расставляя приоритеты в нашем обществе, при которых насилие – зло и не имеет оправдания, мы хотя бы приблизимся к здоровому обществу, которое способно взрастить новое поколение. Насилие в семье – это замкнутый круг, в рамках которого страдают и дети, даже если их вовсе не бьют.

Говоря о насилии, его жертвах (физических или психологических), мы редко когда вспоминаем о наблюдателях и их травмах. Что происходит с ребенком, которого не били и практически не давили психологически, но он постоянно наблюдал за актами насилия?

Тема травмирования свидетеля не так часто поднимается в обществе, а ведь уже доказано: люди, находящиеся в информационном поле травмирующего обстоятельства или наблюдающие за ним, травмируются сами, даже если им ничего напрямую не угрожает.

А если угрожает? Если ребенок боится идти домой? Если ребенку тоже попадает?

Родители – это первый и самый важный пример в жизни ребенка.

От того, какими методами его воспитывают, зависит если не вся его жизнь, то большая часть.

Ребенок не должен искать понимания, любви, тепла и внимания где-то на стороне, когда у него есть родные.

Но что остается, если он растет в обстановке насилия и места для тепла просто не остается?

Мальчики могут находить это понимание в дурных компаниях, в наркотиках, девочки – чаще всего в мужчинах.

Соблазнить девочку в 13–16 лет не стоит ничего, даже если она очень умная, золотая, хорошая, росла в строгой семье, в которой место заботы заняли требования, в которой пример отца – тиран и абьюзер, добивающийся желаемого исключительно силой, а мать – вечно трясущаяся женщина с единственным страхом, что дочь будет хуже, чем у родственников.

Девочка растёт, меняется ее тело, ее гормоны, сознание, восприятие, меняется она. Приходит понимание красоты и женственности и желание нравиться. В этот момент, если девочку не обманет какой-нибудь …дак, считай повезло. Если обманет, то насколько все зайдёт, чаще зависит от него, чем от неё. В этот период важно не сажать девочку на цепь, а стараться укреплять доверительные отношения, акцентировать важность и ценность девочки, быть близкими с ней. Вы должны понимать, что она ещё не была взрослой, у неё нет того опыта, что у вас, она ещё только учится чувствовать, разбираться в жизни, и чем меньше между вами доверия, тем больше это доверие будет уходить к посторонним людям. Родители на Кавказе очень любят своих дочерей, проблема в том, что ввиду менталитета проявляется эта любовь, скорее в ограничениях и страхе, чем в тепле и заботе, чем в понимании.

Побить, закрыть дома, лишить всего, конечно, гораздо проще, чем быть рядом, донести, объяснить, чем заступиться. Но ведь на то мы и родители…

Я не преследую никаких политических целей, но я пытаюсь сделать все, что в моих силах, чтобы в мире, в котором живу я, мои дети, будут жить мои внуки, насилия стало меньше.

И призываю каждого из вас делать все, что можете, в этих целях.

Ваша горянка Марьям

Единственное, что сейчас работает активно – это горячие линии и интернет-площадки.

Все, что я могу сделать сейчас, это оставить свои контакты и контакты тех центров и горячих линий, что известны мне. С надеждой, что вам никогда не придется туда обращаться. Итак:

Мой Instagram: dnevniki_goryanki_

Инстаграм моей группы помощи женщинам, столкнувшимся с трудной жизненной ситуацией – «Марем» @marem_group_

Сеть взаимопомощи женщин «Ты не одна»

Инстаграм: @tineodna_ru

Сайт: tineodna.ru

Кризисный Центр для женщин «ИНГО»

Сайт: Crisiscenter.ru

Номер телефона: 8(812)327–30-00

Центр по работе с проблемой насилия «Насилию. нет»

Номер телефона: 8 495 916 3000

Электронная почта: info@nasiliu.net

Сайт: nasiliu.net

Ваша горянка Марьям…

Насилие в семье – это молчаливый убийца. Оно питается покорностью, как огонь соломой. Единственный способ остановить его – это открыто заявить об этом и дать своему голосу быть услышанным.

Алиша Бет Мур (Пинк), певица