Оглавление

Во имя меня

Глава I

На вершине скалы, дорогу к которой давно забыли, единственными гостями его теперь были ветра и снег. Но снег, благодаря этим ветрам, долго не задерживался на Утесе. Сколько времени прошло с тех пор, как он сменил своего предшественника, знали, быть может, лишь звезды. Но и они были молчаливы, как и он сам, и посещали его реже, чем дуновения этого мира.

Его это не беспокоило. Впрочем, его уже давно ничего не беспокоило. Даже то, как несправедливо поступило с ним само мироздание, отправив на одинокую стражу бытия, в необходимости которой он сомневался. У других таких же пленников Судьбы, с которыми ему довелось познакомиться в бытность свою в миру, была компания — пусть и не частая. Но у него не было и такой.

К Кузнецу (так про себя он называл Бога-изгнанника, имени которого так и не узнал, когда вонзил в него его же творение) приплывали его сородичи и все боги, которым было нужно оружие. К Всезнающему приходил он сам, проводя долгие вечера за беседами и бутылкой рома.

Но собеседник его исчез навсегда, как только Орэн занял его место. Можно было бы обижаться на существо, некогда называвшееся другом, но все чувства давно замерзли и выветрились из его груди.

Давно затухло пламя мести и ненависти, что толкнуло его бросить вызов богам и устройству мироздания, которое их и породило. Угли, оставшиеся после того пламени, давно превратились в холодный пепел.

Обрел ли он покой? Скорее это можно было назвать забвением.

В начале своего вынужденного отшельничества он еще слышал голоса — сотни, тысячи, сотни тысяч. Звали они его в час нужды, моля о помощи, и в час радости, благодаря за что-то им самим ведомое, склонялись в молитве:

— Орэн, славим имя твое в веках! Веди нас, ибо дело твое правое! Каждому воздастся по справедливости за заслуги, когда предстанет он пред очами Единого, и тот, чье сердце черно, не снесет взгляда этих праведных очей…

«Помоги, защити, сохрани» — менялись слова, но суть оставалась неизменной. Обращались люди к нему, прося о чем-то.

Он старался отвечать на все — будь то мольба о том, чтобы удача не подвела в бою, чтобы урожай удался или хворь отступила. Не знал он, как это получалось, но стоило ему сосредоточиться на голосах в голове — и люди получали своё чудо. Но всё меньше и меньше слышал он молитв в свою честь. Всё короче они становились, смешиваясь с воззваниями к другим богам, и всё труднее ему было идти на зов страждущих.

А потом голоса смолкли. Единственным собеседником на время стал волшебный меч, выкованный в крови своего создателя. Тяжела была цена за общение с ним: вытягивал он последнее тепло из тела Орэна, требуя вместо привычной пищи — крови богов. Но и этой пищи оказалось недостаточно, чтобы сохранить сознание клинка. И, не заметив того, Орэн остался один — с бездушным куском металла, созданным искусным мастером, но ставшим теперь таким же обычным, как и бесчисленное множество оружия по всему миру.

Вот и сидел он в раздумьях, подобно статуям на постаментах в бесчисленных храмах, разрушенных им, — забытый всеми и равнодушный ко всему.

— Орэн…

Сознание его блуждало среди звезд. Там было спокойно. Там не нужно было размышлять о смысле бытия — стоило просто слиться со Вселенной.

— ОРЭН!

Зов стал настойчивее, ворвался и нарушил вековое спокойствие, высекая щербины в его равнодушии. Сознание ринулось вниз, в бренное тело, давно окоченевшее от холода и обездвиженности.

Очень и очень скверное чувство. Чувство? Давно забытое слово. Оно принесло с собой физическую боль в давно покинутом теле.

Замерзшие веки, покрытые льдинками ресниц, едва заметно дрогнули. Они словно пытались вспомнить, что от них требуется, и, главное, как это делать. Вот они наконец открылись, но в глазах пока не было света. Мужчина больше ощущал пространство вокруг внутренним зрением, чем видел глазами, но вот и обычное зрение начало возвращаться, пронзая глаза сотнями мельчайших игл. Пока он еще не ощущал боли — лишь дискомфорт. Но он чувствовал: когда боль придет к нему в полной мере, он пожалеет о прерванном путешествии среди звезд.

Иглы перекидываются на другие части тела. Оно уже гудит, сердце делает первые робкие толчки, разгоняя кровь по венам.

«Да уж, если вернётся чувствительность, я позавидую неверным в руках служителей на задворках Цитадели», — мелькнула мысль.

Цитадель. Разум цепляется за это слово. Перед мысленным взором тут же встают образы храмов, церквей, толпы людей на коленях со сложенными лодочкой ладонями. Избавитель.

Ничего. Больше ничего не вызывают в нём эти слова, и он позволяет себе не зацикливаться, вернув разум к процессу пробуждения.

Вокруг бушует вьюга. Вот очередная пригоршня снега попадает ему в лицо, застревая в волосах и оседая на бороде. Тепла и дыхания ещё недостаточно, чтобы снежинки растаяли. Орэн пробует пошевелиться — и тут же тело пронзает острая боль. Иглы с новой силой принимаются терзать его конечности. Но боль — это хорошо. Значит, чувствительность к нему возвращается.

Стоп. Боль? Когда он чувствовал её в последний раз? Он чётко помнил момент расставания со Всезнающим, то, как тот открыл ему глаза на вновь обретённую божественность. И прав был тогда его друг: к моменту того разговора он уже давно перестал ощущать какие-либо чувства — ни физические, ни внутренние.

Тут же ветер с очередной порцией снега напомнил ему об ещё одном чувстве, которое он уже и забыл. Тело, только обретя чувствительность, уже начало дрожать от холода. Во время своего последнего визита он был одет как всегда: холщовая рубаха, поверх неё кольчуга и обычная кожанка, даже не на меху. И сейчас он очень пожалел, что даже по привычке не одевался теплее, когда навещал таинственное существо.

Превозмогая боль, он начал шевелить пальцами рук и ног, стараясь быстрее вернуть им чувствительность и подвижность. Попытался встать и тут же пожалел о своей поспешности. Ноги по-прежнему не слушались. Он не только опрокинулся на бок, больно ударившись о холодный камень, но его тело ещё и опасно заскользило в сторону обрыва. Того самого, который он созерцал веками, но сейчас меньше всего хотел оказаться рядом.

Усилием воли он заставил окоченевшие конечности затормозить скольжение, до крови обдирая руки, цепляясь за каждую шероховатость на площадке. Ему это удалось, а боль, как ни странно, придала ещё и сил.

— ОРЭЭЭННН!!! — с новой силой донёсся таинственный зов, и столько в нём смешалось боли, отчаяния и мольбы о помощи, что мужчина больше не мог медлить.

Помня о недавней неудаче и близости пропасти, он отполз подальше от края. Силы возвращались с каждым движением. Добравшись до безопасного расстояния, он смог приподняться и, опираясь на каменную стену, присесть. Пару минут отдышался — морозный воздух начал раздирать лёгкие, давно позабытое чувство, — и попытался подняться, всё так же опираясь о скалу. Его движения с каждой попыткой становились всё твёрже и увереннее. Стараясь не думать, откуда пришёл этот зов и что он будет делать, он направился к тропе, что вела вниз с Утёса.

И тут его постигло разочарование. Либо природа сделала своё дело за то время, пока он предавался раздумьям, либо Всезнающий так торопился улететь из своей многолетней тюрьмы, — но единственный путь с Утёса оказался завален огромными валунами, сдвинуть которые не представлялось возможным. Для очистки совести он всё же попытался сдвинуть преграду, понадеявшись на божественную силу — ту, которой его одарили уверовавшие в него люди и в которую он сам не верил. И, к своему огорчению, в этом вопросе он оказался прав.

— Орэн… — донеслось с края обрыва. В этот раз в голосе слышались лишь беспомощность и безысходность.

«Чтоб тебя!» — в сердцах выругался Орэн на невидимого зовущего и поковылял к краю.

Как объяснить невидимому собеседнику, что он теперь застрял навечно на этой каменной площадке — долгое время бывшей ему местом отшельничества, а теперь ставшей тюрьмой?

Он остановился на самом краю, посмотрел вниз. Прямо под ногами кружило облако дыма, неподвластное ни шквальным порывам ветра, ни снегу. Присмотревшись, он начал различать в нём очертания деревянных стен.

Ну что ж, выбора не оставалось. Либо шагнуть в неизвестность, откликнувшись на зов, либо остаться в тюрьме камня и холода, где дни его были сочтены.

Дым тут же поглотил его, закружил в водовороте и понёс куда-то вниз и в сторону. Полет, а точнее падение, был стремительным, но недолгим. Он вынырнул под крышей какого-то сарая, еле успел сгруппироваться, но всё равно больно ударился локтем и коленом о землю. Лишь реакция да чудом оказавшийся рядом стог сена спасли его от более серьёзных увечий.

Место — а именно этот сарай — было ему незнакомо, но он почувствовал, что что-то связывает его с ним.

В нескольких метрах от него стояли двое мужчин и о чём-то спорили. Они были повёрнуты к Орэну спиной, и он не мог рассмотреть их лиц, но в полумраке сарая отчётливо видел, во что они одеты: мешковатую одежду с капюшоном, сейчас откинутым на спину. Орэн отлично помнил людей, носивших такие же одеяния. Но этого не могло быть — он уничтожил их культ сотни лет назад. Или тысячи. Или вчера… Теперь он ни в чём не был уверен.

— Олух, ты уверен, что она побежала сюда? — недовольно спросил тот, что был справа, — потолще и пониже ростом.

— Конечно, куда ей ещё было деваться? — неуверенно ответил юношеский голос.

— Так ты видел или «куда ей было деваться»? — с угрозой переспросил старший товарищ.

— Билли, чего ты начинаешь? Конечно, видел! — постарался придать голосу как можно больше уверенности юноша.

— Смотри, Том, с нас три шкуры спустят, если мы её упустим. Прочеши здесь всё.

Молодой человек по имени Том усердно принялся обшаривать каждый угол сарая в поисках женщины или девушки, за которой они охотились. Орэн напрягся и вынул из ножен меч. Обыск начали с противоположной стороны, но рано или поздно они дойдут и до стога сена, в котором он притаился.

— Ого, смотри-ка, Билли, чего я нашёл! — молодой человек позвал товарища в дальний угол сарая. — Не зря мы морозили задницы в этой глуши. Прав был Настоятель, когда послал нас сюда.

Он показал ему свою находку. Орэну в полутьме было не разглядеть, что так заинтересовало мужчин, но он воспользовался моментом, чтобы начать подбираться к ним. Неважно, за кем они охотятся; когда они найдут его, рады им явно не будут.

— Да уж, — с нескрываемым отвращением в голосе ответил Билли. — Сколько же ещё подобной ереси по свету. Ну, помоги мне, давай наведём тут порядок. Девчонка никуда не денется.

Они вплотную приблизились к своей находке в углу, но так и не успели ничего сделать. Из темноты стремительно вынырнула маленькая фигурка и метнулась в сторону крадущегося Орэна. Мужчины развернулись и замерли с открытыми ртами, но смятение их было недолгим. Выражение удивления на их лицах сменилось злостью и надменностью.

— Это ещё что за хрен? — спросил Билли, обращаясь скорее к товарищу, чем к Орэну.

— Странно… мы же вроде всех порешили. Здесь больше никого не должно было быть, — чуть растерянно произнёс молодой человек.

Чему научила Орэна долгая жизнь — от мелких стычек до крупных баталий — так это тому, что таким ситуациями надо пользоваться, а думать он будет потом. Он стремительно бросился на противников, выбрасывая вперёд руку с обнажённым клинком.

Но годы, проведённые без движения и практики, дали о себе знать. В сознании он всё ещё был тем, кто недавно во главе воинов штурмовал храмы и сражался с их защитниками. Тело же его этого не помнило.

Колено пронзила боль от недавнего ушиба, и он покачнулся. Его бросок вышел скорее комичным, чем угрожающим. Противникам не составило труда отпрыгнуть в стороны, и он, споткнувшись, полетел прямиком в тот самый угол, что их так заинтересовал.

Орэн рухнул перед самодельным алтарём. По краям его стояли подсвечники с недогоревшими свечами, лежало несколько поблёкших белых цветов, а в центре покоилась небольшая старинная икона — портрет мужчины, искусно вырезанный на деревянной дощечке. Со временем черты лица практически стёрлись, и образ того, кто был на нём изображён, стал расплывчатым.

Но Орэн хорошо помнил эти дощечки. Он не раз видел их в руках своих воинов, когда прогуливался по лагеря, подбадривая их перед очередной битвой. На этой дощечке был изображён он сам.

— Лови девчонку, а я займусь стариком! — услышал Орэн и попытался развернуться.

Всё он делал теперь без былой ловкости, и поэтому, когда он наконец оказался лицом к лицу с противником, тот уже стоял с оружием наготове.

Теперь Орэн мог лучше разглядеть противника. Перед ним стоял невысокий, тучный мужчина средних лет с наголо выбритой головой; его рот искривляла щербатая улыбка. В одной руке он небрежно помахивал палицей, постукивая ею о ладонь другой.

— И откуда ты… — начал было монах, но Орэн не дал ему договорить. Он знал, кому служили люди в этих рясах — казалось, он уничтожил их культ, — и не видел смысла в разговорах. Он сделал, как ему казалось, стремительный рывок, но снова оказался не так быстр, как хотелось.

А вот тучный монах с удивительной для своего телосложения ловкостью оказался быстрее. Он сделал резкий шаг в сторону и совершил, казалось бы, невозможное: отбил удар меча палицей и на обратном взмахе обрушил её на бок Орэна.

Орэну повезло — размаха для такого оружия было недостаточно. Но и этого хватило, чтобы мужчина осел на землю, судорожно хватая ртом воздух. Билли шагнул вперёд, занося оружие для нового удара. Но излишняя самоуверенность подвела его: слишком долго он не встречал никого, способного дать отпор.

Орэн из последних сил швырнул клинок в монаха. Меч, хоть и потерял былые божественные свойства, оставался превосходным оружием — он вошёл в сердце Билли, словно в масло. Тот сдавленно охнул и тяжело рухнул на землю.

— Ах ты сволочь! — раздалось сбоку, и удар сапога отшвырнул Орэна к стене сарая.

Том, уже на полпути к девочке, обернулся как раз в тот миг, когда клинок