автордың кітабынан сөз тіркестері Голос и воск. Звучащая художественная речь в России в 1900–1930-е годы: поэзия, звукозапись, перформанс
Интерес Эйхенбаума к мелодике стиха возник в 1917 году, когда, по собственному признанию, он «занялся теорией стиха и прозы и особенно — вопросами слуховой филологии
Еще один пример демонстрирует работу Мейерхольда с темпоральным равновесием частей в стихе в сцене диалога Шуйского и Пушкина:
Шуйский
Да это уж не ново.
Пушкин
Погоди:
Димитрий жив.
Шуйский
Вот на! какая весть!
Царевич жив! ну подлинно чудесно.
И только-то?
Я, конечно, это сейчас утрирую, но на «Димитрий» обязательно надо сделать паузу, и тогда «жив» получает значение большой динамики. ([Мейерхольд] показывает, как надо произносить этот стих, с остановкой на «Димитрий» и слово «жив» произносит громко и быстро над ухом Шуйского). <…> Пауза, указанная Пястом, имеет право на существование не по формальным причинам, а по той причине, что эта форма появилась на свет, вследствие того содержания, которое насыщенные данные стихи понимают [465].
Она содержит начало сцены вранья (в спектакле — начало 7‐го эпизода, носившего название «За бутылкой толстобрюшки»)
Законность такого типа творчества: построение из конкретно звучащих элементов речи. Насколько такое творчество осуществимо? С какой степенью конкретности удается вписать декламативные моменты в текст?
Она отражалась и в высказываниях конструктивистов по вопросам литературного быта. Описываемый Ильей Сельвинским современный писательский клуб, к примеру, должен был учесть потребности поэта, чей процесс сочинения стихов сопровождается произнесением вслух:
Необходимо оборудовать при клубе спортивный зал с душем и отделение для бокса. Зал для литературной работы, по мнению тов. Сельвинского, должен иметь небольшие столики с письменными приборами и матовой лампой и сообщаться непосредственно с библиотекой. Для поэтов необходимы рабочие кабинки, где бы авторы могли проверять черновые наброски на голос, не мешая соседям [320].
За основу схемы стихотворения «Майская песня» (Mailied) Гете в исполнении немецкого актера Александра Моисси (ил. 8) была взята мелодическая кривая, обнаруживающая соответствие между движением слуховым и зрительным, что отвечало главной цели претворения записанного звука в графику: передать в графическом образе переживание звучащего стиха как движения. В схеме стихотворение было представлено «как планомерно расчлененное художественное единство, как оформление единого в своем развитии динамического импульса», — пояснял С. Бернштейн в «Задачах и методах теории звучащей художественной речи» [307].
Схема должна отражать непрерывность, которая складывается в представлении слушателя звучащего художественного произведения. На ней были отражены мелодические (сама кривая), динамические (динамика гласных изображалась в форме утолщений и утончений мелодической кривой) и темпоральные показатели стихотворения «Майская песня» в исполнении Моисси. Ставя целью передать в графическом виде композицию звучащего произведения и его звучание, Бернштейн и его ученики разрабатывали условные обозначения для динамики гласных (изображается в форме утолщений и утончений мелодической кривой). Высота овала, обозначающего гласный, по определенному масштабу приравнивалась к той или иной ступени динамики, т. е. чем выше овал на схеме, тем сильнее ударение; чем шире, тем длиннее звучит гласный звук. Белая полоска внутри точки обозначала направление динамического движения внутри гласного.
В своих работах Бернштейн многократно оговаривался, что подвергает анализу эстетический объект, а не физическое явление. Это было причиной его отказа от инструментальных методов исследования с помощью точных приборов, используемых в экспериментальной фонетике и позволяющих фиксировать недоступные уху и сознанию слушателя явления. «Что недоступно эстетической апперцепции, то уже лежит за пределами искусства, является только физически, а не художественно данным», — писал он [308]. Однако новое медиа — звукозапись, — используемое им в исследовательских целях, предопределило и новый предмет эстетического анализа — зафиксированную звучащую художественную речь. И это неизбежно трансформировало эстетическую апперцепцию.
Схема, созданная при участии художника и искусствоведа Григория Гидони, стала важным методологическим достижением Бернштейна и его учеников. Осуществить же конвертацию звука в графический вид позволил именно граммофон благодаря: 1) манипуляциям с грампластинкой путем многократного прослушивания с секундомером и камертонами; 2) сопоставлению высот гласных звуков, взятых из разных фрагментов речи; 3) сопоставлению длительности отдельных слогов и звуков и т. п. Бернштейн и его коллеги, повторюсь, исходили из предпосылки тождества эстетических структур стиха, зафиксированного звукозаписью, с его «живым» исполнением. Понадобилось время и взгляд принципиально из иной медиаситуации, чем в 1920‐е годы, чтобы сегодня по-новому осознать глубокие отличия изучаемого Бернштейном объекта — зафиксирова
Граммофон позволил тщательно описать исполнение стихотворения Александром Моисси, представив его в графическом виде. Графика визуализировала переживание звучащего стиха как движения. Но в работе над этой конвертацией звучащего произведения в графику пришло осознание того, что сукцессивность, или же развернутая последовательность восприятия звучащего стиха (характерная и для других перформативных практик), точно охарактеризованная Бернштейном как вырастание новой строфы на фоне отзвучавших, является конститутивным свойством поэтического перформанса. Этого свойства график отразить не мог.
Распределяя текст именно так, понимая значительность его содержания, я стремился раздвинуть до предела форму изложения, улавливая большие паузы между крупными понятиями: «свободный» пауза, «и раб» пауза, «патриций» пауза, «и плебей» пауза — и так далее. Паузы были необходимы. Они-то и доносили содержание. Произнесенное слово — а в нем огромное понятие — должно дойти до уха слушателей, затем до сознания и остаться в нем «весомым», «зримым», как сказал Маяковский применительно к своим стихам