наконец, в максимально широком ракурсе это отношение с самим собой есть то, чем человек подменил соотношение себя и истины, отчуждаясь в исходном утверждении, что он сам и есть истина истины
2 Ұнайды
Подобное отношение в самом узком смысле и есть психология, в которую он вложил немного удивления, немало тщеславия и самую суть своей способности к забвению; в более широком смысле это зарождение (в форме знания о нем) homo psychologicus, который хранит внутреннюю, беспримесную, ироничную и позитивную истину обо всяком возможном осознании себя и любом знании вообще; наконец, в максимально широком ракурсе это отношение с самим собой есть то, чем человек подменил соотношение себя и истины, отчуждаясь в исходном утверждении, что он сам и есть истина истины.
2 Ұнайды
Не стоит тогда удивляться тому, что вся психопатология, начиная с Эскироля и заканчивая нынешней, определяется тремя главными темами, обозначающими ее проблематику: соотношение свободы и автоматизма; феномены регресса и инфантильная структура поведения; агрессия и вина
2 Ұнайды
Болезнь может восприниматься с объективной точки зрения, что размещает ее на максимальном удалении от больного сознания. В попытке затормозить ее ход и не признавать себя в ней больной придает ей смысл случайного органического процесса. Больной сдерживает болезнь в границах своего тела: исключая или отрицая всякое изменение психологического опыта, он придает значение только органическим компонентам собственного опыта и, в конце концов, воспринимает и выделяет только их. Он вовсе не скрывает болезни, напротив, демонстрирует ее, но только в ее физиологических проявлениях; в той объективности, которую больной придает своим симптомам, врач безошибочно разглядит проявление субъективных трудностей. Именно это преобладание органических процессов в поле сознания больного и в том, как он воспринимает болезнь, составляет гамму истерических проявлений (психогенные параличи и анестезии), психосоматических симптомов, а также ипохондрических нарушений, которые столь часто встречаются при психастении и некоторых формах шизофрении. Будучи составляющими болезни, эти органические или псевдоорганические формы вместе с тем являются для субъекта способами восприятия собственного недуга.
2. В большинстве случаев невроза навязчивости, во многих случаях паранойи и некоторых случаях шизофрении больной признает, что болезненный процесс затрагивает и его личность. Но делает он это парадоксальным образом: он находит зачатки болезни в своей истории, в конфликтах с окружающими, в противоречиях своей актуальной ситуации; он описывает происхождение болезни, но одновременно с тем видит в моменте ее дебюта взрывоподобное возникновение новой сущности, которая коренным образом меняет значение его жизни, вплоть до того что угрожает ей. Пример тому — ревнивцы, которые обосновывают свою мнительность, свои интерпретации, свои бредовые построения тщательным описанием возникновения подозрений и которые будто распространяют эти симптомы на всю предыдущую жизнь; однако они признают, что начиная с определенного инцидента или резкого скачка чувств их существование полностью изменилось, их жизнь отравлена и они больше не могут так жить. Они видят в своей болезненной ревности наиболее глубокую истину собственного существования и одновременно — самое радикальное его несчастье. Они нормализуют эту ревность, соотнося ее со всей предшествующей жизнью; но также и отделяются от нее, описывая ее как мощное потрясение. Они признают свою болезнь как роковой жребий, которому суждено сыграть разрушительную роль в их жизни.
3. Но подобное парадоксальное единство удается поддерживать не всегда: болезненные элементы отделяются от своего нормального контекста и, замыкаясь сами на себе, составляют автономный мир. Такой мир для больного наделен множеством признаков объективности: он развивается и населяется внешними силами, мистический характер которых позволяет им ускользать от любого исследования; он противопоставляет себя очевидности и устойчив перед усилиями. Наводняющие его галлюцинации придают ему чув
1 Ұнайды
В действительности болезнь не только стирает, но и подчеркивает; она отказывает в одном, но усиливает другое; сущность болезни не просто в пустоте там, где была функция, но также и в изобилии проявлений, которые приходят на место этой пустоты и заполняют ее.
1 Ұнайды
Вследствие утраты обоюдной достижимости диалога и возможности ухватить речь только через ее схематический облик, который она предлагает говорящему субъекту, больной теряет управление своей символической вселенной; множество слов, знаков, обычаев, то есть всего, что есть референтного в мире людей, утрачивает встроенность в систему значимых эквивалентностей
Современный мир делает шизофрению возможной не потому, что происходящие в нем события делают его бесчеловечным и абстрактным; но потому что наша культура прочитывает мир таким образом, что человек больше не может себя в нем узнать. Лишь реальный конфликт условий существования может выступать структурной моделью парадоксов шизофренического мира.
было бы нелепо утверждать, что больной делает свою вселенную механистической, потому что он задумал для себя шизофренический мир, в котором он сам теряется; и неверно говорить, что он стал шизофреником, потому что это для него единственный способ ускользнуть от ограничений его реальной жизни. На самом деле, когда человек остается чуждым тому, что происходит в его языке, когда он не распознает живое человеческое значение в результатах своей деятельности, когда его ограничивают жестко заданные социальные и экономические предписания, не оставляя ему возможности найти свою роль в этом мире, тогда он живет в культуре, которая делает возможной такую патологическую форму, как шизофрения; поскольку он чужак в реальном мире, его отбрасывает в «частный мир», который более не обеспечивает никакой объективности; подчиняясь при всём том ограничениям и стеснениям реального мира, он ощущает ту вселенную, в которую ускользает, как свою судьбу.
в болезненных феноменах, взятых в совокупности, была якобы обнаружена особая структура патологического мира: тот — на взгляд феноменолога — парадоксальным образом был одновременно как миром «частным», недостижимым, куда больной удалялся ради существования по своей прихоти среди фантазий и бреда, так и одновременно вселенной ограничений и принуждения, на которую больной обречен в своей заброшенности; этот противоречивый образ будто бы представал из одним основных видов динамики заболевания. Но подобная патологическая форма вторична по отношению к вызывающему ее реальному противоречию. Детерминизм, лежащий в ее основе, является не магической обусловленностью сознания, завороженного собственным миром, но реальной обусловленностью вселенной, которая не может сама по себе найти разрешение противоречий, ею же порожденных. Мир, отображенный в бредовой фантазии, порабощает отображающее его сознание не потому, что оно само оказывается в ловушке и само себя лишает возможности существовать; дело в том, что мир, отчуждая свободу этого сознания, не способен признать его безумие. Вступая в бредовый мир, болезненное сознание опутывает себя вовсе не воображаемыми узами; напротив, именно испытывая реальное стеснение, это сознание ускользает в болезненный мир, а там вновь обнаруживает то же самое реальное стеснение, но не узнает его: ведь человек пересекает грань реальности не из желания ее избежать.
Еще одно психологическое измерение болезни будто бы сконструировано индивидуальной историей с ее травмами и защитными механизмами и, главное, с заполоняющей ее тревогой. В психоанализе за основу этих конфликтов была принята «метапсихологическая» полемика на грани с мифологией (как говорил сам Фрейд, «влечения — это наши мифы»): между влечениями к жизни и к смерти, между удовольствием и повторением, между Эросом и Танатосом. Но тем самым в психоанализе те противоречия, которые были заданы условиями задачи, оказались возведены в ранг решения этой задачи. Если болезнь по преимуществу выражается в переплетении противоречивых действий, это происходит не потому, что эти противоречия накладываются друг на друга в бессознательном человека как части конфликта, а потому, что человека делает человеком именно его противоречивый опыт. Социальные отношения, определяемые культурой, в виде конкуренции, эксплуатации, соперничества групп или борьбы классов, дают человеку опыт окружающей его человеческой среды, которая насквозь пропитана противоречиями. Система экономических отношений вовлекает человека во взаимодействие с другими, но через негативные связи зависимости; законы совместного существования, которые объединяют его с себе подобными общностью их судьбы, в то же время противопоставляют человека другим людям в борьбе, которая парадоксальным образом является лишь диалектической формой этих же самых законов; универсальный характер социальных и экономических связей позволяет человеку найти себе в мире отечество и воспринять во взгляде любого человеческого существа выражение общности, но это выражение может запросто оказаться враждебностью, а отчизна вполне может счесть его чужаком. Человек стал человеку и отражением его собственной истины, и предвидением его смерти. Лишь в своем воображении он может обрести братство, где социальные связи окажутся прочными и налаженными: другой всегда являет себя в опыте, который диалектика жизни и смерти делает хрупким и опасным.