Болезнь может восприниматься с объективной точки зрения, что размещает ее на максимальном удалении от больного сознания. В попытке затормозить ее ход и не признавать себя в ней больной придает ей смысл случайного органического процесса. Больной сдерживает болезнь в границах своего тела: исключая или отрицая всякое изменение психологического опыта, он придает значение только органическим компонентам собственного опыта и, в конце концов, воспринимает и выделяет только их. Он вовсе не скрывает болезни, напротив, демонстрирует ее, но только в ее физиологических проявлениях; в той объективности, которую больной придает своим симптомам, врач безошибочно разглядит проявление субъективных трудностей. Именно это преобладание органических процессов в поле сознания больного и в том, как он воспринимает болезнь, составляет гамму истерических проявлений (психогенные параличи и анестезии), психосоматических симптомов, а также ипохондрических нарушений, которые столь часто встречаются при психастении и некоторых формах шизофрении. Будучи составляющими болезни, эти органические или псевдоорганические формы вместе с тем являются для субъекта способами восприятия собственного недуга.
2. В большинстве случаев невроза навязчивости, во многих случаях паранойи и некоторых случаях шизофрении больной признает, что болезненный процесс затрагивает и его личность. Но делает он это парадоксальным образом: он находит зачатки болезни в своей истории, в конфликтах с окружающими, в противоречиях своей актуальной ситуации; он описывает происхождение болезни, но одновременно с тем видит в моменте ее дебюта взрывоподобное возникновение новой сущности, которая коренным образом меняет значение его жизни, вплоть до того что угрожает ей. Пример тому — ревнивцы, которые обосновывают свою мнительность, свои интерпретации, свои бредовые построения тщательным описанием возникновения подозрений и которые будто распространяют эти симптомы на всю предыдущую жизнь; однако они признают, что начиная с определенного инцидента или резкого скачка чувств их существование полностью изменилось, их жизнь отравлена и они больше не могут так жить. Они видят в своей болезненной ревности наиболее глубокую истину собственного существования и одновременно — самое радикальное его несчастье. Они нормализуют эту ревность, соотнося ее со всей предшествующей жизнью; но также и отделяются от нее, описывая ее как мощное потрясение. Они признают свою болезнь как роковой жребий, которому суждено сыграть разрушительную роль в их жизни.
3. Но подобное парадоксальное единство удается поддерживать не всегда: болезненные элементы отделяются от своего нормального контекста и, замыкаясь сами на себе, составляют автономный мир. Такой мир для больного наделен множеством признаков объективности: он развивается и населяется внешними силами, мистический характер которых позволяет им ускользать от любого исследования; он противопоставляет себя очевидности и устойчив перед усилиями. Наводняющие его галлюцинации придают ему чув
