Оглавление

Пролог

1

— Половой инстинкт, — повторил мистер Талиаферро на своем безупречном кокни [1]с чопорной высокомерностью, с коей обычно критикуют то, что в душе считают добродетелью. — Он так и кипит во мне. Откровенность, без нее невозможна дружба, без нее люди не «чувствуют» друг друга, как вы, художники, выражаетесь. Откровенность, как я уже говорил, — я считаю…

— Да, — согласился хозяин. — Ты не мог бы немного подвинуться?

Заметив тонкие искорки зубила, подрагивающего под мерными ударами молота, он повиновался, демонстрируя излишнюю манерность. Из едва различимой вспышки выскользнул приятный древесный аромат. Тщетно обмахивая себя платком, он прошелся по «чулану синей бороды», сплошь усеянному мраморной стружкой, напоминающему волосы убиенных блондинок. Он с беспокойством осматривал свои драгоценные чистые кожаные туфельки, опасаясь обнаружить на них даже намек на пыль. Да, за искусство надо платить. Он разглядывал его, наблюдал за мерными движениями его спины и рук, и тут его пронзила короткая мысль — что же все-таки желаннее: мускулатура под майкой или симметричный рукав, такой как у его рубашки. Приободренный собственными умозаключениями, он продолжил.

— Искренность вынуждает меня признать сексуальный инстинкт своей доминирующей страстью.

Мистер Талиаферро считал, что общаться и разговаривать — не одно и то же. Общение при условии интеллектуального равенства предполагает абсолютную искренность. Рассказывать нужно все, даже самое деликатное. Нередко мистер Талиаферро с сожалением представлял себе тот градус интимности, коего он мог бы достичь с представителями богемных кругов, если бы в юности приобрел привычку мастурбировать, но даже этим он никогда не занимался.

— Да, — снова согласился хозяин, толкнув его крепким бедром.

— Вовсе нет, — поспешно пробормотал мистер Талиаферро, теряя равновесие.

Жесткая стена, куда он вскоре приземлился, мгновенно привела его в чувства. Услышав звук трущейся о штукатурку одежды, он отскочил решительно, не теряя при этом лица.

— Прошу прощения, — прострекотал он.

Рукав его рубашки целиком, от плеча до запястья, покрылся песочно-белым налетом и, опасаясь, что пальто может постичь та же участь, он отошел на безопасное расстояние, присев на перевернутый деревянный ящик. Сидеть на некрашеной, неровной поверхности было довольно неприятно, он чувствовал, что его несчастные брюки просто взывают о помощи. Он привстал и прикрыл ящик носовым платком.

Каждый его визит сюда непременно заканчивался порчей одежды, но он всегда возвращался, ведь все мы до опьянения восхищаемся людьми, совершающими поступки, на которые мы сами никогда не отважимся. Зубило крепко сидело в руках мастера, подчиняясь каждому движению нависшего над ним молотка. Хозяин будто не замечал своего гостя. Солнечный свет скользил по крышам, проникая сквозь колпаки дымовых труб через слуховое окно, становясь все более изнуряющим. Мистер Талиаферро притулился в прохладной тени, яростно и безуспешно хлопая себя по тыльной стороне ладони. Все были при деле: хозяин мастерской работал под томящим ярким светом, в то время как его гость сидел на жестком ящике и трясся над своим рукавом, попутно наблюдая за движениями крепкого тела в грязных брюках и майке и разглядывая кудрявые непокорные волосы.

А за окном Новый Орлеан, его Французский квартал — коктейль с ликером — разглагольствует о жизни в своей тусклой увядающей истоме, как постаревшая, но все еще красивая куртизанка в накуренной комнате, по-прежнему алчная, но уже уставшая от былой горячности. Над городом лето мягко погрузилось в небеса и притихло в их изможденных страстью чреслах. Позади остались весна и два самых беспощадных месяца, разбередивших само время, пробудивших его от зимней спячки. Вот уже август вовсю машет крыльями, за ним сентябрь — месяц томных вечеров, печальных, как струйка древесного дыма. Но юность мистера Талиаферро, вернее ее отсутствие, больше его не тревожила.[2] Слава богу. Кажется, никого в этой комнате не тревожила юность. Все в этой комнате старались угнаться за вечностью, поймать бессмертие. А юность не бессмертна. Слава богу. Этот неровный пол, эти стены с грубыми подтеками, с проломленной брешью в виде высоких, но крохотных окон. Окна хоть и изящные, но пользы от них никакой, а эти изогнутые притолоки кромсают непорочную гармонию внутреннего пространства, уничижают высоту стен, в которых когда-то ютились рабы. Эти рабы уж давно мертвы, эпоха превратила их в пыль, та самая эпоха, что некогда породила их, эпоха, которой они служили с добродетелью. Ныне же все они, горделивые тени слуг и их хозяев, в более величественном месте придают достоинство вечности. В конце концов, лишь избранные способны достойно принять чье-то служение. Это поступок. Душевный порыв. Обязанность слуги придавать достоинство тому самому сословию — творению человеческой цивилизации. Небо над крышами запылало глубокими фиалковыми красками. Лето выбилось из сил и упало навзничь в непристойной позе с признаками разложения.

Вы входите в комнату и сразу обращаете на нее внимание, резко оборачиваетесь, словно потревоженные каким-то звуком, ожидая, что она вот-вот шевельнется. Но это всего лишь кусок мрамора, как он может шевелиться? Но стоит вам отвести взгляд, повернуться к ней спиной, вами снова овладевает возвышенное непорочное чистейшее ощущение неуловимого движения. Но вот вы снова оглянулись — ничего не изменилось: застывшая и вызывающе вечная девственная неоформившаяся грудь юной незнакомки. У нее отсутствует голова, руки и ноги, ее обездвижили и временно заточили в мрамор, но жажда жизни все еще рвется наружу пылко и естественно, кажется, она в любую минуту готова сбежать в этот сомнительный, насмешливый, мрачный мир. Ничто не в состоянии потревожить твою юность или ее отсутствие, зато есть нечто, способное потревожить каждые фибры твоего бренного существа. Мистер Талиаферро в отчаянии похлопал себя по шее.

Мастер зубила и молотка наконец закончил работу и выпрямился, попутно разминая руки и плечи. Все это время свет будто терпеливо ждал окончания работы и теперь, когда это случилось, вдруг бесшумно растворился: комната превратилась в парную, она напоминала ванну с кипятком, из которой вытащили пробку. Мистер Талиаферро тоже встал, и хозяин повернулся к нему лицом, словно гигантский ястреб, бесцеремонно ворвавшийся в мирный сон. Мистер Талиаферро снова с сожалением погладил свой рукав.

— Так значит, я могу сказать миссис Морье, что ты поедешь? — быстро сказал он.

— Что? — рявкнул собеседник, впившись в него взглядом. — О, проклятье, мне нужно работать. Прости. Извинись за меня перед ней.

Он подошел к жесткой скамье, взял дешевый эмалированный кувшин с водой, отпил из него, и досада мистера Талиаферро плавно сменилась раздражением.

— Но послушай, — произнес он нервно.

— Нет, нет, — резко оборвал его собеседник, плечом вытирая бороду. — Может, в другой раз. Сейчас мне некогда с ней возиться. Извини.

Он закрыл дверь и снял с прибитого к ней крюка тонкое пальто и потрепанную твидовую шляпу. Мистер Талиаферро наблюдал за его мышцами, выпирающими под тонкой одеждой, наблюдал с примесью зависти и отвращения, вспомнив о собственных немускулистых выпуклостях под тщательно выглаженной фланелевой рубашкой. Его приятель вот-вот уйдет, и мистер Талиаферро, который не выносил одиночества, особенно одиночества в таком сомнительном месте, схватил свою жесткую соломенную шляпу со скамьи, где она беззастенчиво распустила свои нарядные ленты, покрывая ими прямую и изящную ярко-желтую трость.

— Подожди, — сказал он. — Я с тобой.

Его собеседник оглянулся и притормозил.

— Я на улицу, — сообщил он воинственно.

Мистер Талиаферро на мгновение растерялся.

— Почему — а… я подумал, мне следует… — несвязно произнес он.

Ястребиная морда вглядывалась в него из сумеречного угла, и он торопливо добавил.

— Впрочем, я мог бы вернуться.

— Да, тебя это не затруднит?

— Вовсе нет, дружище, вовсе нет! Только позови, я с удовольствием вернусь!

— Ну, если ты уверен, почему бы тебе не сходить за молоком в бакалею на углу. Ты ведь знаешь, где это, да? Вот, держи пустую бутылку.

С присущей ему стремительностью он скрылся за дверью, а озадаченный мистер Талиаферро с лицом раздосадованного франта стоял, сжимая монету в одной руке, а немытую молочную бутылку в другой. На лестнице, наблюдая, как фигура его приятеля спускается в кромешную тьму, он снова замер, словно цапля на одной ноге, и, удерживая бутылку под мышкой, похлопал себя по лодыжке яростно и безрезультатно.

2

Преодолев последнюю ступень, он свернул в темный коридор. Заметил целующихся украдкой незнакомцев и поспешил к двери. Перед ней он вновь остановился, засуетился в нерешительности, расстегивая пальто. Бутылка в его руке стала липкой. Он тщательно ее ощупал, преодолевая чувство глубокого отвращения. Неразличимая в темноте, она казалась еще более грязной. Он смутно представлял, что ему необходима какая-то вещь — газета, например, он хотел было зажечь спичку, но сперва осторожно обернулся. Тишина, они ушли — их мерные шаги звучали где-то на одном из верхних кругов лестничной спирали, их монотонные шаги ласкали его слух, как объятия ласкают тело. Над спичкой заплясала крошечная золотая вспышка, которая живо слилась с блеском его трости и ослепила, словно мощный пороховой разряд. Но проход был пустым, вымощенный холодным камнем и пропитанный удручающей сыростью… Спичка догорела до самых отполированных кончиков его ногтей, погрузив его в темноту, еще более непроглядную.

Он открыл дверь на улицу. Беззвучно, словно сумрачный пес, надвигались сумерки. Прижимая к себе бутылку, словно младенца, он всматривался в бесконечную пеструю площадь, причудливые пальмы, статую Эндрю Джексона, по-мальчишески удерживающего поводья выгибающейся на скаку лошади. Его взгляд пролетел между длинными безликими рядами многоквартирных домов Понталба, тремя шпилями Кафедрального собора, чистыми и притихшими, усыпленными декадентской истомой августовского вечера. Мистер Талиаферро благопристойно поднял голову и огляделся, затем снова ее опустил и закрыл дверь. Он неохотно вытащил свой прекрасный холщовый платок, а затем бутылку, предварительно нащупав под пальто ее терзающую душу выпуклость. С нарастающим отчаянием он извлек ее наружу. Он чиркнул другой спичкой, поставил бутылку в ногах, но это не помогло. У него было желание схватить ее и разбить о стену, в голове уже рисовалась вожделенная картина разлетающихся осколков. Но мистер Талиаферро был человеком чести. Он дал слово. К тому же ему ничто не мешает вернуться в комнату приятеля за бумагой. Какое-то время он пребывал в мучительной нерешительности, пока чьи-то спускающиеся по лестнице ноги не решили за него. Он наклонился и, нащупав бутылку, случайно толкнул ее, после чего услышал пустой, наводящий тоску, звук ее печального полета. Поймал в последний момент, снова распахнул дверь и вылетел наружу.

Фиалковые сумерки мягко приглушали свет фонарей, и он стал размеренным и степенным, как колокольный звон. Джексон-сквер превратился в тихое зеленое озеро, окруженное фонарями, словно медузами, притаившимися в венчиках серебряных мимоз. Внизу росли гранаты и гибискусы, а еще ниже алели цветы лантаны и канны. Кафедральный собор и район Понталба напоминали фигурки из черного картона, которые власти города постановили развесить на зеленом небе. Чуть выше располагался второй ярус — черное небо, где закрепили высокие пальмы, которые беззвучно, но бурно разрослись. Улица была пустой, но со стороны Роял-стрит доносилось гудение троллейбуса, которое усиливалось по мере его приближения. Наконец троллейбус с грохотом промчался мимо, резиновые шины так величественно скользили по асфальту, словно раскраивали бесконечный шелковый отрез. Мистер Талиаферро очень торопился, сжимая проклятую бутылку в руках, словно какой-то преступник.

Он быстро скрылся за темной стеной, проскочив мимо магазинчиков, тускло освещенных газовыми лампами, утопающими в ароматах, источаемых различной едой, насыщенными, слегка раздражающими. Владельцы со своими домочадцами восседали на стульях с наклонными спинками, женщины укачивали младенцев и что-то односложно бормотали с южно-европейским акцентом. Возле него то и дело сновали дети, то подбегая к нему, то обгоняя, они игнорировали его или боялись, держались в тени, словно звери, безучастные, застывшие, готовые обороняться.

Он свернул за угол. Роял-стрит раскинулась в двух направлениях, и он нацелился в бакалейную лавку, что за углом. Прошел мимо владельца, который сидел у дверей, вытянув ноги, и качал свой надутый итальянский живот на коленях, словно младенца. Владелец достал свою жуткую короткую сигару, рыгнул, затем встал и проследовал за покупателем. Мистер Талиаферро поспешно вынул бутылку и поставил ее на прилавок. Бакалейщик снова отчетливо рыгнул.

— Добрый день, — произнес он с сильным западным акцентом, гораздо благозвучнее акцента мистера Талиаферро. — Молока, да?

Мистер Талиаферро протянул монету бакалейщику и, наблюдая за его вялой поступью, что-то пробубнил. Тот взял бутылку и без тени отвращения незаметно спрятал ее в ящик с круглым отверстием, затем обернулся, открыл холодильник и вытащил чистую.

Мистер Талиаферро в ужасе отшатнулся.

— А у вас не найдется бумаги, чтобы ее завернуть?

— Да, конечно, — любезно ответил бакалейщик. — Пакет подойдет?

Он согласился, все еще пребывая в нервной нерешительности. Мистер Талиаферро хоть и вздохнул свободнее, но все еще чувствовал себя подавленным. Он забрал покупку и, торопливо оглядевшись, выскочил на улицу. Он успел сделать несколько шагов и вдруг остановился как вкопанный.

Она неслась на всех парах, сопровождаемая стройной незнакомкой, но, заметив его, тут же лавировала в его сторону, изящно прошелестев своим шелковым платьем и дорогущими побрякушками: сумочкой, цепочкой и бусами. Ее пухлые наманикюренные руки так и норовили вырваться из-под оков многочисленных браслетов и колец. Ее изнеженное лицо выражало доверчивый детский восторг.

— Мистер Талиаферро! Какой сюрприз! — воскликнула она, по привычке делая акцент на первом слове каждого предложения.

Ее в самом деле удивила эта встреча. Миссис Морье привыкла удивляться, она удивлялась всему и всегда, даже если на то не было причины. Мистер Талиаферро поспешно спрятал портфель за спину, опасаясь, что не успеет снять шляпу до того, как она протянет ему руку. Он решил предотвратить опасность на корню.

— Вот уж не ожидала увидеть вас в этой части города, да еще и в такой час! — продолжала она. — Вас, должно быть, пригласил в гости кто-то из ваших друзей-художников?

Ее стройная спутница тоже остановилась и какое-то время оценивающе его рассматривала. Та, что постарше, обернулась в ее сторону.

— Мистер Талиаферро знает всех интересных людей в этом квартале, дорогая. Людей, которые создают разные вещи. Прекрасные вещи. Красоту, понимаешь?

Миссис Морье взмахнула своей блестящей рукой, указав на небо, на котором уже начали расцветать звезды, словно бледные пятнышки жасмина.

— О, простите, мистер Талиаферро, это моя племянница, мисс Робин, я вам о ней рассказывала. Они с братом приехали, чтобы утешить одинокую старушку.

Ее взгляд кокетливо потух, и мистер Талиаферро принял эстафету.

— Глупости, дорогая, кто действительно нуждается в утешении, так это мы, ваши несчастные обожатели. Может, мисс Робин будет столь любезна, что сжалится и над нами тоже?

Он учтиво кивнул в сторону племянницы. Однако та не поддержала его энтузиазма.

— Ну же, дорогая, — миссис Морье восторженно обернулась к племяннице. — Перед тобой пример настоящего южного благородства. Ты можешь себе представить, чтобы житель Чикаго сказал такое?

— Едва ли, — согласилась племянница.

А тетя и вовсе разгорячилась.

— Вот почему я настаивала, чтобы Патриция приехала ко мне, где бы она еще познакомилась с такими мужчинами, которые… Мою племянницу назвали в мою честь, представляете, мистер Талиаферро, разве это не прекрасно? — сказала она со свойственным ей восторженным удивлением.

Мистер Талиаферро снова кивнул и едва не уронил бутылку, в последний момент успев подхватить ее рукой, той самой, что сжимала за спиной шляпу и трость.

— Очаровательно, очаровательно! — согласился он, покрываясь потом под собственной шевелюрой.

— Но, в самом деле, я не ожидала застать вас здесь в такой час, вы, наверное, тоже удивлены нашей встрече, не так ли? А ведь я нашла кое-что изумительное! Взгляните, мистер Талиаферро, я хочу знать, что вы об этом думаете.

Она протянула ему мрачную свинцовую пластину с тусклым барельефом, с которого, утопая в поблекших красных и синих тонах, с детским изумлением, подобно самой миссис Морье, улыбалась Мадонна, а младенец со своим чопорно-надменным выражением лица и вовсе напоминал старика. Мистер Талиаферро, вспомнив о слишком шатком положении бутылки, позволил себе не протягивать руку, а лишь склонился над пластиной.

— Возьмите ее, поднесите ближе к свету, чтобы лучше рассмотреть, — настояла хозяйка.

Мистер Талиаферро вновь покрылся легкой испариной. Но неожиданно вмешалась племянница.

— Я подержу ваш сверток.

Она со свойственной юным девушкам проворностью выхватила бутылку из его рук, прежде чем он успел что-то возразить.

— О! — воскликнула она, едва не выронив ее, но в этот момент тетя разразилась фонтаном красноречия.

— О, вы тоже кое-что отыскали, так ведь? Я тут распинаюсь, делюсь с вами своим сокровищем, а вы тем временем прячете кое-что гораздо интереснее? — она разочаровано развела руками. — Вы верно считаете мою находку просто хламом, ну да, так и есть, — продолжала она, упиваясь показным раздражением. — О, будь я мужчиной, я бы целый день бродила по магазинам в поисках чего-то действительно стоящего! Ну, мистер Талиаферро, показывайте, что вы там прячете!

— Бутылка молока, — заметила племянница, с любопытством разглядывая мистера Талиаферро.

Тетя взвизгнула, ее грудь потяжелела и от натуги вспыхнула сразу всеми брошками и бусами.

— Бутылка молока? Так вы теперь тоже художник?

В первый и последний раз в своей жизни мистер Талиаферро пожелал даме смерти. Но он был джентльменом, поэтому не посмел обнаружить свой гнев, переполняющий все его существо. Он даже попытался сердечно улыбнуться, но издал лишь нервный смешок.

— Художник? Вы льстите мне, дорогая. Боюсь, моя душа еще не достигла таких высот. Я довольствуюсь тем, что являюсь лишь…

— Молочником, — предположила юная дьяволица.

— …обычным меценатом. Надеюсь, что могу себя так назвать.

Миссис Морье вздохнула в смятении.

— Ах, мистер Талиаферро, вы меня страшно разочаровали. Я уж на мгновение решила, что вашим друзьям наконец удалось уговорить вас внести свой вклад в искусство. Нет, нет, только не говорите, что не способны, я уверена, что вы можете, с вашей… вашей тонкой душевной организацией, — она вновь небрежно махнула рукой куда-то в небо, простирающееся над Рампарт-стрит. — Если у мужчины нет земных привязанностей, это лишь во благо его чувственной душе! Творить, только творить! — и вот ее рука снова на Роял-стрит. — Но, в самом деле, мистер Талиаферро, бутылка молока?

— Это для моего друга Гордона, я сегодня к нему заглянул, но он был занят, вот я и сбегал за молоком ему на ужин. Ох уж эти художники! — мистер Талиаферро пожал плечами. — Вы же знаете, какой у них образ жизни.

— В самом деле. Гениальность требует немалых жертв, верно? Кто знает, может, вы приняли мудрое решение, отказавшись посвятить свою жизнь искусству. Это долгий и одинокий путь. Но как поживает мистер Гордон? У меня постоянно какие-то дела, столько обязанностей, которые невозможно отложить, моя совесть просто не позволит этого, а я, как вы знаете, всегда прислушиваюсь к голосу совести, так что у меня просто не хватает времени обойти с визитом весь квартал. Я пообещала зайти к мистеру Гордону и пригласить его на обед в ближайшее время. Он, конечно, решил, что я о нем забыла. Вы уж поговорите с ним, пожалуйста, скажите, что это не так.

— Уверен, что он вошел в ваше положение и знает о плотном графике ваших визитов, — деликатно заметил мистер Талиаферро. — Пусть вас это не огорчает.

«Действительно, и как я со всем справляюсь? Как мне только удается выкраивать свободную минутку для себя?» Она вновь расплылась в восторженно-удивленной улыбке.

А он тем временем любовался племянницей, наблюдал за ее движениями, как медленно и утонченно вращала она своим высоким каблуком, ее ногами, прямыми и хрупкими, как у птицы, прелестным, молодым изгибом ее колен, уводящим взгляд вниз к чернильным брызгам туфель-близнецов. Шляпка украшала ее лицо, словно бриллиантовый колокольчик. От ее наряда так сквозило пижонской небрежностью, словно открыв невзначай гардероб, она внезапно решила прогуляться по центру города.

Ее тетя все не умолкала.

— Так что насчет путешествия на яхте? Вы передали мистеру Гордону мое приглашение?

Мистер Талиаферро замялся в нерешительности.

— Ну, видите ли, он сейчас очень занят. У него появился заказ, который не терпит отлагательств, — произнес он вдохновенно.

— Ах, мистер Талиаферро, вы не сказали о моем приглашении. Вам должно быть стыдно! Видимо, придется сделать это лично, раз уж вы меня так подвели.

— Нет, в самом деле…

Но она прервала его.

— Простите, мистер Талиаферро, я не хотела вас обидеть. Я даже рада, что вы его не пригласили, уж лучше сделаю это сама. Приду и развею все его сомнения. Вы знаете, он такой застенчивый. Очень застенчивый, уверяю вас. Видите ли, художники по своей натуре — личности одухотворенные.

— Да, — согласился мистер Талиаферро, украдкой взглянув на племянницу, которая оставила в покое свой каблук и ее бескостная фигура выпрямилась, оказавшись невероятно ровной, словно безупречная египетская гравюра.

— В общем, я сама нанесу ему визит и приглашу в поездку с нами. Мы отплываем завтра в полдень, впрочем, вы знаете. Ему хватит времени, чтобы подготовиться, как вы думаете? Он ведь из тех художников, кому вечно не хватает времени, счастливчик!

Миссис Морье посмотрела на часы.

— Святые небеса! Полвосьмого! Нам нужно бежать. Пойдем, дорогая. Вас куда-нибудь подвести, мистер Талиаферро?

— Нет, спасибо, мне нужно отнести молоко Гордону, а потом у меня планы на вечер.

— Ах, мистер Талиаферро, это все женщина, уж я-то знаю! — она злобно округлила глаза. — Какой вы все-таки ужасный человек, — она похлопала его по руке и, понизив тон, добавила: — Вы осторожнее со словами в присутствии этой малышки. У меня хоть и богемские взгляды, но она дитя неискушенное.

Ее голос струился, обдавая теплом, отчего мистер Талиаферро так заважничал, что, будь у него усы, он непременно бы их подкрутил. Миссис Морье, переполненная чистым восторгом, снова забренчала и сверкнула своей бижутерией.

— Ну, разумеется, я подброшу вас к мистеру Гордону, а заодно сама к нему заскочу и приглашу на вечеринку. Надо же! Какая удача. Пойдем, дорогая.

Племянница, прямая как струна, подняла согнутую ногу и почесала лодыжку. Мистер Талиаферро вспомнил о бутылке с молоком и великодушно согласился. Он сошел с тротуара, стараясь быть очень аккуратным. В нескольких метрах притулился величественный автомобиль миссис Морье.

Темнокожий водитель распахнул перед ними дверь. Мистер Талиаферро нырнул в объятия великолепной обивки и, прижимая к себе молочную бутылку, вдохнул запах цветов, аккуратно срезанных и поставленных в вазу, пообещав самому себе купить машину в следующем году.

3

Они плавно скользили между рядами фонарей, мимо узких закоулков. Все это время миссис Морье без умолку рассказывала о тайнах душ: своей, мистера Талиаферро и Гордона. Племянница не проронила ни звука. До мистера Талиаферро доносился чистый аромат ее юного тела, напоминающий запах молодого деревца, а когда они въехали под прямой свет уличных фонарей, он смог разглядеть тонкое очертание ее ног, их невыразительную наготу, увидел ее голые неженственные колени. Мистер Талиаферро наслаждался поездкой, прижимая к себе бутылку с молоком, и желал, чтобы это путешествие длилось вечно. Но машина снова припарковалась у тротуара и, как бы ни противилась его душа, выйти все же пришлось.

— Я сбегаю наверх и приведу его к вам, — предусмотрительно предложил мистер Талиаферро.

— Нет, нет: мы все поднимемся, — возразила миссис Морье. — Хочу, чтобы Патриция увидела гения, так сказать, в домашней обстановке.

— Тоже мне сенсация, тетя, будто я не бывала в этих притонах, — сказала племянница. — Они же повсюду. Я тебя здесь подожду.

Она легко наклонилась и почесала лодыжку смуглыми пальцами.

— Но ведь так интересно взглянуть на их быт, дорогая. Просто невозможно оторваться!

Мистер Талиаферро вновь попытался возразить, но миссис Морье прервала его на полуслове. Наконец он сдался и скрепя сердцем принялся жечь спички, освещая им путь наверх. Он шли по ступенькам извилистой лестницы. Вскоре на ветхих стенах заплясали три искаженные тени, они то поднимались, то падали, пропадая из виду. Последняя ступень еще даже не виднелась, а миссис Морье уже пыхтела и задыхалась. Прислушиваясь к ее одышке, мистер Талиаферро злорадствовал, словно шкодливый ребенок. Но он был джентльменом и поэтому отгонял эти мысли и даже ругал себя за них.

Он постучал в дверь, и с той стороны предложили войти. Он распахнул ее и услышал знакомый голос.

— Уже вернулся? — Гордон сидел на единственном стуле и, вцепившись в книгу, жевал огромный бутерброд.

Свет беспрепятственно проникал в комнату и яростно прожигал его майку.

— К тебе гости, — запоздало предупредил мистер Талиаферро.

Но его приятель уже поднял голову и заметил над его плечами любопытное лицо миссис Морье. Он встал, готовый разразиться проклятиями в адрес мистера Талиаферро, но тот немедленно пустился в свои жалкие объяснения.

— Миссис Морье хотела заскочить, она настаивала…

Миссис Морье снова взяла быка за рога, не позволив ему договорить.

— Мистер Гордон!

Она влетела в комнату, переполненная восторженным изумлением, словно порхающий над пламенем мотылек.

— Как поживаете? Я очень-очень извиняюсь за свое вторжение, — она без конца фонтанировала восклицаниями. — Мы встретили мистера Талиаферро на улице с вашим молоком и немедленно решили забраться в логово льва. Так как ваши дела? — Не в силах сдержаться, она дотронулась до него, вглядываясь в его лицо с блаженным любопытством. — Так вот где трудятся гении. Очаровательно и так… необычно. А это — она указала на угол, прикрытый длинным, свисающим на пол репсовым полотном зеленого цвета, — это ваша спальня, да? Восхитительно! Ах, мистер Гордон, как я завидую вашей свободе. А вид из окна, у вас ведь хороший вид из окна, правда?

Схватив его за руку, она зачарованно вглядывалась в бесполезное высокое окно, обрамлявшее две тусклые звезды четвертой величины.

— Был бы хорошим, будь я под три метра ростом, — возразил он.

Она бросила на него восторженный взгляд. Мистер Талиаферро издал нервный смешок.

— Это было бы восхитительно! Мистер Гордон, я так хотела показать своей племяннице настоящую студию, как работают взаправдашние художники. Дорогая! — она неуклюже повернула голову, все еще держа его за руку. — Дорогая, позволь представить тебе настоящего скульптора, на которого мы возлагаем большие надежды… Дорогая… — повторила она, понижая тон.

Племянница, ничуть не утомленная подъемом по лестнице, до того лишь покорно и неприметно следовавшая за ними, вдруг оказалась напротив мраморной статуи.

— Подойди, поговори с мистером Гордоном, дорогая.

Казалось, что медовыми напевами тетя прикрывает нечто совсем не сладкое. Племянница даже не взглянула на него, ответив небрежным кивком. Гордон высвободил руку.

— Мистер Талиаферро сказал, у вас появился заказ, — голос миссис Морье вновь приобрел восторженно-изумленные нотки и разлился медовым ручьем. — Вы нам покажете? Я знаю, художники не слишком охотно делятся неоконченными работами, но мы же друзья, правда? Вы оба знаете, что я неравнодушна к красоте, хоть бог меня и не наградил талантом творца.

— Да, — согласился Гордон, не сводя глаз с племянницы.

— Я давно собиралась заглянуть в вашу студию, я обещала, вы помните? Теперь воспользуюсь моментом и все здесь осмотрю. Вы не возражаете?

— Располагайтесь. Мистер Талиаферро вам все здесь покажет. А я с вашего позволения…

Со свойственной ему неуклюжестью он, слегка пошатываясь, прошел между ними.

— Да, вы правы, — пропела миссис Морье. — Мистер Талиаферро очень восприимчив к красоте искусства, как и я. Ах, мистер Талиаферро, отчего мы с вами, лишенные гения ваять из камня, дерева или глины, так неравнодушны ко всему прекрасному?

Ее тело, облаченное в короткое незатейливое платьице, вдруг застыло, стоило ему приблизиться.

— Нравится? — выдержав короткую паузу, произнес он.

Ее профиль казался тяжелым и имел мужские очертания. Хотя лицо вовсе не казалось таким уж грубым, скорее притихшим. Ее губы застыли и совершенно обесцветились, а глаза стали непроницаемыми как дым. Она перехватила его пристальный взгляд, заметила ледяную синеву радужки («глаза хирурга» — отметила она про себя), затем вновь перевела взгляд на мраморную статую.

— Пока не знаю, — сказал она, растягивая слова, потом добавила: — Она как я.

— Что значит, как ты? — спросил он с пытливой мрачностью.

Она не ответила. Затем спросила.

— Можно потрогать?

— Если хочешь, — ответил он, попутно изучая линию ее скул и короткий прямой нос. Она не шелохнулась и тогда он добавил: — Так ты будешь ее трогать?

— Я передумала, — спокойно ответила она.

Гордон посмотрел через плечо. Миссис Морье чем-то очень живо интересовалась, а мистер Талиаферро поддакивал, стараясь подавить нарастающее раздражение.

— И чем же она на тебя похожа? — повторил он.

Она ответила невпопад.

— А почему она такая маленькая? — она утонченно провела своей загорелой кистью по высоким бугоркам мраморной груди, затем резко отдернула руку.

— Но у тебя она тоже не слишком большая.

Она встретила его твердый взгляд не менее твердо.

— А почему она должна быть большой?

— Вы правы, — согласилась она, признав в нем равного собеседника. — Теперь я понимаю. Конечно, не должна. Я просто не сообразила сразу.

С нарастающим интересом Гордон изучал ее плоскую грудь и живот — они безупречно гармонировали с ее мальчишеским телом, а вот тонкие руки, казалось, совсем для этого тела не созданы. Тело совсем несексуальное, но отчего-то вызывает смутное волнение. Возможно, она так волнует, потому что слишком молода? Как телка или молодая кобылка.

— Сколько тебе лет? — спросил он неожиданно.

— Восемнадцать, впрочем, вас это едва ли касается, — ответила она без толики раздражения, не сводя глаз от мраморной статуи. Затем вновь на него посмотрела. — Я хочу такую, — сказала она непосредственно, словно капризный четырехлетний ребенок.

— Спасибо, — ответил он, — очень искреннее заявление, хотя я все равно тебе ее не отдам, ты ведь в курсе, да?

Она ничего не ответила, мысленно соглашаясь. Действительно, у него не было никаких оснований отдавать ей статую.

— Наверное, вы правы, — наконец ответила она. — Просто хотела убедиться.

— То есть ты все же на что-то надеешься?

— Ну, может, завтра она мне будет не нужна. А если нет, то что мне мешает достать другую, не менее ценную?

— Значит, — заключил он, — если завтра она тебе будет по-прежнему нужна, ты ее так или иначе получишь?

Ее рука неспешно, будто существовала сама по себе, потянулась к статуе, осторожно поглаживая мрамор.

— Ты похож на черномазого.

— Черномазого?

— Я не о твоих волосах и бороде, мне нравятся твои рыжие волосы и борода. Но ты. Ты сам по себе черномазый. Я имею в виду… — ее голос затих.

Тогда он предположил.

— Душу?

— Даже не знаю, как это назвать, — тихо ответила она.

— Я тоже. Почему бы тебе не спросить свою тетю, кажется, она разбирается в душах.

Она посмотрела через плечо, показав ему свой непропорциональный профиль.

— Сам спроси. Она как раз идет сюда.

Миссис Морье протиснула между ними свое надушенное грудастое тело.

— Чудесно, чудесно! — восклицала она в искреннем изумлении. — А это… — заметив мраморную статую, она вдруг замолчала, потрясенная.

Мистер Талиаферро горячо поддержал ее восторг, взяв на себя роль массовика-затейника.

— Вы видите, что ему удалось уловить? — говорил он, разливаясь соловьем. — Вы видите? Дух самой молодости, такой прекрасной, такой тернистой, в мире нет ничего более чистого. Мы все будем желать ее, пока тела наши не обратятся в прах.

Что касается самого мистера Талиаферро, то если у него и было какое-то желание, то теперь оно превратилось в хроническую неудовлетворенность, тоску по чему-то неопределенному.

— Да, — согласилась миссис Морье, — это прекрасно. Что… что это значит, мистер Гордон?

— Ничего, тетя Пэт, — огрызнулась племянница, — почему это должно что-то значить?

— Но, действительно…

— А чего ты хотела? Будь это собака или содовая с мороженым, что от этого изменится? Разве она не хороша сама по себе?

— В самом деле, миссис Морье, — деликатно вмешался мистер Талиаферро, — скульптура не всегда что-то означает. Мы должны воспринять ее как данность. Абстрактная форма, свободная от известных утилитарных ассоциаций.

— О да, свободная, — уж это слово миссис Морье знала. — Дух свободы парит, словно орел.

— Замолчи, тетя, — приказала племянница. — Не будь дурой.

— Но эта скульптура действительно кое-что значит, как выразился Талиаферро, — грубо вмешался Гордон. — Это мой идеал женщины — девственница без ног, чтобы не смогла от меня убежать, без рук, чтобы не смогла меня удержать, и без головы, чтобы не смогла со мной заговорить.

— Мистер Гордон! — миссис Морье вытаращила глаза, при этом ее грудь чудом не выпрыгнула наружу. Потом она вспомнила о чем-то действительно значительном. — Я чуть не забыла о цели столь позднего визита, — добавила она быстро, — не то чтобы нам нужна особая причина, как там… мистер Талиаферро, как там старики говорили, «чтобы на мгновение остановить свой бег и преклонить колено перед создателем», [3]— голос миссис Морье вдруг затих, а на лице появилось выражение легкой озадаченности. — Или это цитата из Библии? Впрочем, неважно, мы забежали, чтобы позвать вас в путешествие на яхте, на несколько дней по озеру…

— Да, Талиаферро мне говорил, простите, но я не смогу поехать.

Миссис Морье округлила глаза. Она повернулась к мистеру Талиаферро.

— Мистер Талиаферро, вы сказали, что не приглашали его!

Мистер Талиаферро резко изменился в лице.

— Простите, если ввел в вас в заблуждение, это вышло совершенно случайно. Я просто хотел, чтобы вы лично с ним поговорили и заставили передумать. Без него вечеринка уже не будет такой великолепной, ведь правда?

— Именно так. В самом деле, мистер Гордон, подумайте еще раз. Уверена, вы нас не бросите, — она со скрипом нагнулась и хлопнула себя по лодыжке. — Прошу прощения.

— Нет, извините, мне нужно работать.

Она посмотрела на мистера Талиаферро глазами, полными смятения.

— Но почему он не хочет ехать? Должна быть какая-то причина. Скажите ему, мистер Талиаферро. Нам без него никак нельзя. Там будет мистер Фэйрчайльд, Ева и Дороти. Нам просто необходим скульптор. Уговорите его, мистер Талиаферро.

— Я уверен, он еще передумает и не лишит нас своего общества. Несколько дней на воде пойдут ему на пользу, освежат как тоник, а, Гордон?

Ястребиная физиономия Гордона глядела на них свысока, отчужденно, с выражением леденящей душу надменности. Племянница отвернулась и не спеша прошлась по комнате, задумчивая и молчаливая, любопытная и прямая как тополь. Миссис Морье взирала на него собачьими глазами, полными мольбы. Какое-то время она молчала, но внезапно на нее накатила волна вдохновения.

— Так, народ, приглашаю всех ко мне на обед. Посидим и обсудим все в непринужденной обстановке.

Мистер Талиаферро возразил.

— У меня, знаете ли, планы на вечер, — напомнил он ей.

— О, мистер Талиаферро, — она положила ладонь на его рукав. — Хоть вы-то меня не бросайте. Я всегда полагаюсь на вас, когда другие подводят. Почему бы вам не перенести свои планы?

— Правда, боюсь, ничего не выйдет. Только не сейчас, — чопорно ответил мистер Талиаферро. — Хоть я очень расстроен.

Миссис Морье вздохнула.

— Ох, уж эти женщины! Мистер Талиаферро совершенно ужасно ведет себя с женщинами, — сказала она Гордону. — Но вы-то хоть пойдете?

К ним неспешно подошла племянница и, выставив ногу вперед, почесала голень.

— А ты пойдешь? — спросил Гордон, развернувшись в ее сторону.

— Черт бы побрал этих мелких гаденышей! — прошептала она, затем демонстративно зевнула. — О да, я бы поела, но уже чертовски поздно и я, пожалуй, скоро пойду спать.

Она снова зевнула, прикрывая смуглыми пальцами бледный овал рта.

— Патриция! — воскликнула потрясенная тетя. — Даже не смей! Еще чего, удумала! Пойдемте, мистер Гордон.

— Нет, спасибо, у меня тоже дела, — сухо ответил он. — Возможно, в другой раз.

— Я не принимаю никаких отговорок. Помогите мне, мистер Талиаферро. Он просто обязан пойти!

— Хочешь, чтобы он пошел в таком виде? — спросила племянница.

Бросив мимолетный взгляд на его майку, тетя поежилась, но затем, осмелев, сказала:

— Конечно, если он того хочет. И потом, какая одежда сможет затмить это? Она взмахнула рукой, описав воображаемую дугу, отчего все бриллианты повылазили из своих оправ. — У вас нет выбора, мистер Гордон, придется идти.

Она вцепилась мертвой хваткой в его плечо, но он изловчился и, резко увернувшись, едва не сбил с ног мистера Талиаферро, который чудом успел отскочить.

— Прошу прощения, — отозвался он, но его перебил злобный голос племянницы.

— Если вы ищете рубашку, то она за дверью. А галстук вам не понадобится, с такой-то бородой.

Легким движением он схватил ее за локти, словно за ножки высокого столика, и отодвинул в сторону. Затем его высокая фигура ловко вписалась в дверной проем и выскочила с другой стороны, после чего растворилась во тьме. Племянница проводила его долгим взглядом. Потрясенная миссис Морье посмотрела на дверь, затем на мистера Талиаферро.

— Что происходит? — ее пальцы бесцельно перебирали многочисленные блестящие украшения. — Куда он пошел? — наконец спросила она.

— Он мне нравится, — отозвалась племянница. Она тоже смотрела на дверь, не отрываясь. После исчезновен