Оглавление

Учительница привела в школу на урок к ученикам младших классов старичка, который, по его словам, имел счастье лицезреть Ленина ещё при жизни. Дети спрашивают:

— Расскажите, как вы встретили нашего любимого вождя Владимира Ильича?

— Помню, дети, как сейчас — стою это я с господином полковником возле Смольного. Вдруг вижу — выходит сам Ленин! Ну, я своему начальнику на ухо и говорю: Ваше превосходительство, сейчас брать его, гада, надо, а господин полковник мне отвечает: ничего, есаул, завтра возьмем. А завтра оказалось, увы, уже слишком поздно…

* * *

Стояло жаркое лето 1918 года. После спешного бегства большевистской верхушки из бывшего Смольного института в захваченном, ограбленном и оскверненном, но всё ещё не до конца покоренном охреневшей от вседозволенности восставшей чернью Санкт-Петербурге, который ещё совсем недавно являлся столицей бывшей Российской Империи, теперь Московский Кремль стал новой резиденцией Советского правительства в новой столице Совдепии (РСФСР, советское государство, советская власть) Москве. 12 марта 1918 года ленинский прихвостень — управляющий делами Совета Народных Комиссаров Владимир Бонч-Бруевич — официально уведомил об этом население в «Извещении о переезде в Москву». Построенный ещё во времена «старины глубокой», Кремль в где в невероятно короткое время трансформировался из духовного центра России в логово распоясавшихся «красных», как сказал бы Достоевский, бесов.

…Всё вокруг было изгажено, заплёвано, заблёвано, разгромлено. На полу повсюду валялся мусор и были разбросаны окурки, открытые консервные банки, валялась сломанная мебель. В воздухе стоял неистребимый запах перегара, крепкого табака, пота и мочи. Победивший пролетариат также не утруждал себя выходить «по-большому» на улицу, физиологические потребности справляли прямо на месте, поэтому ходить по помещениям было небезопасно. Вдоль стен выстроились бесчисленные армии полных бутылок с водкой и вином, бочек с пивом, мясных и рыбных консервов, банок с солёными огурцами, по углам валялись осколки уже использованных бутылок, здесь же «товарищи» спали, укрывшись вшивыми шинелями.

Все стены были увешены пропагандистскими большевистскими плакатами и огромными, намалеванными белой краской по кумачу, с чудовищными грамматическими ошибками, лозунгами: «экспроприация экспроприаторов», «Мир — народам», «Земля — крестьянам» и «Фабрики — рабочим».

Сквозь разбитые стёкла окон на улицу смотрели тупоносые дула пулемётов «Максим», возле которых копошились полупьяные наёмники: китайцы, венгры и латыши, вооружённые винтовками с примкнутыми штыками, гранатами, маузерами и всевозможным холодным оружием. Бросая друг на друга полубезумные взгляды блуждала пьяная матросня, обвешанная ради «бандитского форсу» крест-накрест пулеметными лентами. Некоторые из них носили с собой также топоры, испачканные запёкшейся кровью и прилипшими к стали волосами жертв.

По коридорам блуждали с хмурым видом комиссары и чекисты, одетые в кожанки с красными бантами на карманах и красными повязками на рукавах, хрустя новыми сапогами, снятыми с расстрелянных «буржуев». Из подвалов, перекрытых толстыми решётками и превращенных в застенки, доносились крики и вой истязаемых «буржуев» и «контриков». Иногда глухо хлопали короткие выстрелы из револьверов системы Нагана или пистолетов «Маузер» и на какое-то короткое время всё прекращалось, чтобы вскоре возобновиться с новой силой. Во дворе, возле забрызганных кровью стен, с многочисленными выбоинами от выстрелов, валялись трупы казнённых врагов трудового народа. Слово «расстрелять» в устах революционеров получило новые синонимы: «пустить в распыл», «списать», «списать в расход», «вывести в расход», «пустить на распыл» и «поставить к стенке».

1.

Владимир Ильич Ленин был очень весёлым человеком. Бывало пойдет на рыбалку, поймает рыбку, оторвет ей голову, и смеется, и смеется!

На главном «очке» центрального нужника Кремля гордо восседал со спущенными грязными штанами Великий Вождь и Учитель Мирового пролетариата товарищ В.И.Ульянов (Ленин). Нужник был старый, замызганный, с крашенными тусклой жёлтой краской стенами, которые уже успели изрядно облупится, несмотря на то, что зодчие во времена мрачного средневековья строили капитально, на века и стены были сами по себе еще достаточно крепкими. Это место красные гордо назвали «Залом заседаний Совнаркома». Страшная вонь, грязь и облупленная краска явились прямым следствием Великой Пролетарской революции в октябре 1917 года, после которой все одновременно перестали работать, считая себя свободными от любого труда. В нужнике отвратительно пахло каким-то дезинфицирующим средством, которое кто-то из сострадания, а может быть и по ошибке всыпал внутрь унитазов. При этом никто по-настоящему полы не мыл: так, размазали кое-как грязь, и она застыла, зато резкий запах остался и смешался с вонью от испражнений. По грязному полу, между лужами мочи бегали невероятно крупные и жирные, но, тем не менее, проворные тараканы всевозможных расцветок. Они были в явном большинстве по сравнению с также кишащими здесь клопами, вшами и блохами, которые с удовольствием лакомились телами товарищей народных комиссаров — посетителей нужника. Комары прятались по углам от света ярких 100 Ватных ламп, которых здесь было избыточно много — дело в том, что Ильич обожал смотреть на них, и главной мечтой его жизни было развесить электрические лампочки в каждом клозете, чтобы наполнить светом самые ответственные и счастливые, как ему казалось, мгновения своей жизни. Когда из Америки в Кремль доставили первую партию электрических ламп Томаса Эдисона, Ильич первым делом засунул одну из них себе в рот.

Лампа застряла в зловонной пасти вождя и докторам, лица которых были искажены ужасом от близкого присутствия страшного пациента, пришлось изрядно повозиться, чтобы вынуть этот своеобразный кляп изо рта вождя. После этого Ленин приказал именовать электрические лампы не иначе, как «лампочками Ильича» и распространять их в деревнях: уж там-то крестьянам точно не сыскать врачей.

Вместо картин на стенах висели заспиртованные отрубленные головы казненных врагов революции, помещенные в цветные стеклянные банки с подсветкой. Коллекция постоянно пополнялась новыми экземплярами, поскольку «народная» власть вовсю уничтожала этот самый народ, и во врагах, которых отправляли на казнь, недостатка не было. Напротив, с каждым днем их становилось всё больше и больше. Но вовсе не это занимало сейчас Ильича: он был отчаянно увлечён тем, что стравливал друг с другом в большом стеклянном стакане клопа с двумя тараканами, подбадривая их громкими криками и щелчками по днищу, с искренним восхищением наблюдая за схваткой, щурясь при этом и строя отвратительные гримасы. Долгое сидение в нужнике было его страстью, причем не меньшей, чем Мировая революция, алкоголь или наркотики. Все свои лучшие труды по научному коммунизму он написал в общественных уборных, с яростью мастурбируя, читая при этом труды Маркса и Энгельса по политэкономии. Здесь же он также научился и классовой борьбе, и политической дискуссии: с дикими криками восторга стравливая друг с другом, а затем безжалостно давя тараканов, жуков, муравьёв и прочих бедных насекомых в ожидании революционного взрыва, который «экспроприирует экспроприаторов». Так поступил он и на сей раз: позабавившись вдоволь этим своеобразным гладиаторским сражением и последующей агонией истерзанных насекомых, с чувством глубокого удовлетворения придушил и победителей и побежденных одним ударом каблука своего щедро смазанного салом и хорошо начищенного ялового сапога со шпорами. Сапоги эти ему прислали с оказией (через американского журналиста Джона Рида) в знак большого уважения товарищи мексиканские революционеры, а проще говоря, бандиты с большой дороги, очевидно, затем, чтобы товарищу Ленину было удобней удирать от полиции на лихом коне. Но Ленин на лошадях ездить не умел, предпочитал шикарные авто, которые большевики украли из царского гаража. Зато сапоги носил с большим удовольствием и всегда со шпорами, ему нравилось цокать ими и пускать пыль в глаза незнакомым людям — вот, мол, какой я отчаянный наездник, укротитель диких мустангов. Правда, в действительности он мустангов даже на картинках не видел. Впрочем, даже когда он сбрасывал свои сапоги, цоканье не прекращалось, поскольку дело в том, что Ильич не имел привычки стричь свои ногти, и они выросли до невообразимых размеров, причем острыми и крепкими, как когти у дикого зверя. Последний раз он избавился от ногтей на ногах в камере австрийской тюрьмы летом 1914 года. Тогда Ильич, пребывая в состоянии задумчивости над своим тяжёлым положением и смутными перспективами на будущее, сгрыз, едва не обломав при этом зубы. Тогда для политического авантюриста всё закончилось хорошо, Ленин легко сумел доказать австрийской полиции, что является злейшим врагом России. В качестве доказательства он предъявил свои прокламации из Швейцарии, написанные ещё в 1905 году, в которых он призывал молодежь в Петербурге обливать кислотой полицейских в толпе, лить с верхних этажей кипяток прямо на головы солдат, использовать гвозди, чтобы увечить лошадей, забрасывать улицы «ручными бомбами». Удовлетворённые и даже несколько шокированные подобным откровением австрийцы взяли с Ильича расписку в том, что он является врагом правительства России, после чего отпустили на все четыре стороны. Бедный эмигрант тут же убежал в нейтральную Швейцарию, самую дорогую страну в мире, где мирно потягивал «ерши» из водки и пива вплоть до 1917 года, от всей души желая поражения всем странам одновременно и при этом от души радуясь большим потерям противоборствующих сторон.

В Женеве он пытался выпускать газеты «Искра», «Вперед» и «Женевская школа марксизма», но подобный бред мало кто читал, жизнь была дорога, а денег всегда не хватало. Поэтому сначала чета Ульяновых переехала в Берн, поселившись в трёхэтажном доме возле Бремгартенского леса. Чтобы немного сэкономить, Владимир Ильич и Надежда Константиновна до смерти заморили тяжёлой работой мать Крупской — Елизавету Васильевну Тистрову, которая приехала из России и, хотя и была дворянского происхождения и получала от проклятого самодержавия пожизненную пенсию за безвременно умершего мужа, но чтобы выжить за границей, была вынуждена работать и вести домашнее хозяйство Ульяновых, готовить, стирать, ходить за продуктами, вытирать пыль, мыть посуду, выбрасывать мусор, гладить, мыть туалет и полы… Дело в том, что все её деньги прикарманили себе Володя и Надюша, как они говорили с ласковой улыбкой — ради победы мирового пролетариата. Ленин на эти деньги каждый вечер напивался до полусмерти, грязно материл и громко орал на тёщу, заставляя более энергично тереть пол, поскольку, согласно его пьяному воображению, после скорой победы всемирной революции её придётся расстрелять, как представителя паразитирующего класса. Нанюхавшаяся кокаина Крупская с нервным смехом била матушку по макушке, щекам и таскала за волосы. Так что долго тёща Ильича увы, не прожила. Уморив старушку, в марте 1915 года великий вождь мирового пролетариата с супругой переехал в Цюрих, поселился на улице Шпигельгассе, 14. Здесь он решил вступить в сговор с немецкой разведкой, обязуясь со своей стороны активно разлагать русскую армию пропагандой пацифизма, за соответствующее вознаграждение, разумеется. Немцы охотно пошли на контакт и жизнь эмигранта вскоре стала ещё лучше и сытнее, Ленин быстро располнел, пожирая оплаченные кайзеровской разведкой сосиски в совершенно невероятных количествах, запивая прекрасным пивом…

С времён заключения в австрийской тюрьме прошло немало времени. И Ильич иногда стал задумываться над тем, чтобы повторить это деяние (сгрызть ногти) ещё раз, чтобы вновь пережить забавное ощущение легкости, а пока что, щеголял с длинными и уродливыми кривыми ногтями на ногах. Для своих лет Ленин выглядел очень плохо, что было немудрено, поскольку он полностью износил свой организм постоянными оргиями и пьянками, частым потреблением наркотиков и активным курением. В своей великой жизни он ни одного дня не проработал для блага общества, только и знал, что всё время запускал свою лапу в партийную казну и всегда жил исключительно за чужой счет. Он до такой степени не умел ничего делать, что после смерти тёщи чуть не сдох с голоду, поскольку ни он сам, ни милая Наденька не умели даже яичницу себе приготовить. С юности он понял, что для обеспеченной жизни вовсе не обязательно работать, а достаточно пописывать на досуге злобные антиправительственные статейки, бороться с проклятым царизмом и вносить разнообразные изменения в так называемую «программу» партии большевиков. А также обкладывать данью всяких состоятельных людей, угрожая расправой. Или же виртуозно вымогать, стараясь загипнотизировать собеседника, смутить и выбить деньги — на революцию! Не брезговал он и награбленными в кровавых «эксах» деньгами. И даже бросил в массы лозунг — «Грабь награбленное», всё вокруг награбили помещики и капиталисты, поэтому ограбить их — это просто таки революционный подвиг! Здоровенная лысая башка с маленькими бегающими глазками на круглой хитроватой роже монгольского типа, карликовое туловище с обвислым брюшком и непропорционально коротенькими ручками, ножками с огромными ступнями и желтой, прокуренной морщинистой шкуре, словно у древнего ящера — вот, пожалуй, и всё, что составляло краткий словесный портрет вождя. Одет он был в хорошую дорогую одежду, которая, тем не менее, была сильно засалена, гря