Кинематограф жив, только вскрывая зазор между шумом и шумом, яростью и яростью, идиотизмом и идиотизмом. Есть идиотизм пьяницы, без конца рассказывающего в кафе историю, которую никто не слушает, и в конце концов неустанно повторяющего одну и ту же фразу, и идиотизм девочки, шагающей навстречу смерти, или сельчан, обшаривающих ошеломленным взглядом обшарпанные стены своего пустого рая. Есть шум аккордеона, заставляющий бестолково кружить одурманенные напитками тела, и те ноты, которыми невидимый инструмент сопровождает их прыжок в неведомое. Есть шум дождя, который пронизывает и деморализует, и шум дождя, встреченного лицом к лицу. Есть ярость, расплескиваемая в интригах и сварах в замкнутом мирке, и ярость, которая целит вовне и разносит обстановку этого замкнутого мирка вдребезги.
В определенном смысле скорее именно это рассеяние, это неопределенное продолжение движения изнутри наружу и завершает рассказанную режиссером историю, а не конечное возвращение в свою комнату врача-алкоголика и открытие, что загадочные звуки колокола, с которых начинался рассказ, издавал сбежавший из психушки. Человеческая жизнь, возможно, не более чем история шума и ярости, рассказанная идиотом
Но особенными истории идиотов и идиоток Белы Тарра делает то, как он придает осязаемость среде, в которой туман проникает в мозг, а тень побуждает тела, — дает самостоятельное существование длительности, извлекая ее из-под свойственных времени действия сокращений, когда в счет идут прежде всего начало и конец, то место, откуда исходишь, и то, куда приходишь.
Идиотизм означает не определенный уровень коэффициента интеллекта, а две структурные черты, две противоположные и взаимно дополняющие черты, в равной степени необходимые, чтобы играть важную роль в фильмах Белы Тарра: способность полностью вобрать в себя окружающую среду и способность с ней спорить.
Вот только чтобы ложь мошенника удалась, ему нужен тайный сообщник; нужно, чтобы паутина маленьких людей уже надорвалась. Порвать паутину — не дело пауков, которые только и знают, что паутину ткать, и не работа манипуляторов, в основном приспособленных извлекать выгоду из разрывов. Для этого нужен безумец или идиот.
Каждый план-эпизод обязан своим существованием времени мира, тому времени, когда мир отражается в испытываемых телами интенсивностях. В бурлескном эпизоде «Проклятия» мы слышим, как один из персонажей объясняет двум стриптизершам с голой грудью, что необходимо совлечь подлинный покров: покров Майи, покров представления, прикрывающий невыразимую реальность подлинного мира. Для Шопенгауэра искусство, способное совлечь этот покров, — музыка. Фильм Белы Тарра выполняет эту ее функцию. В этом смысле удачный план-эпизод оказывается на самом деле тем невыразимым, которое тщетно разыскивает в конце охраняемого певицей туннеля Каррер. Но Каррер находится на перепутье. Камера обходит вокруг него, переходит на лицо и выведывает его секрет. В качестве персонажа он может видеть невыразимое только сквозь покров. И, стало быть, может его только предать, как предал своих сообщников, и получить то единственное невыразимое, которого заслуживает: лужу под дождем, с пьющими из которой собаками ему только и останется лаять в конце фильма.
Но физическое обладание само по себе не является целью. Об этом свидетельствует лишенная всякого пыла сексуальная сцена, рифмующаяся разве что с равномерным движением вагонеток. Он так и скажет своей женщине: она для него — хранительница при входе в туннель, ведущий к чему-то неведомому, к чему-то, что он не способен назвать. Только на это неведомое, в глубине которого может отыскаться что-то новое, и могут претендовать те, кто не действует, те, кто не более чем восприятие и ощущение. Но гардеробщица уже предупреждала Каррера: хранительница туннеля — ведьма. Она — бездонное болото, она только и может, что его поглотить.
Каррер — шопенгауэрианец, как и выдумавший его романист Ласло Краснахоркаи, который вместе с «Проклятием» входит во вселенную Белы Тарра. Ему ведомо лежащее в основе вещей небытие воли. Он не хочет, по его словам, смотреть на дождь на манер шелудивой собаки, дожидающейся луж, чтобы из них напиться. Зато он знает такого рода собаку и может порекомендовать ее мошеннику. Это погрязший в долгах муж любимой им женщины: певицы в кабаре, которую он приходит послушать в полутьме «Титаника», когда она с закрытыми глазами нашептывает в сопровождении упрямых арпеджио сумеречную песенку со столь же упрямо повторяющимися словами: «Все кончено… Вот и конец... Другого не будет… Никогда не будет…».
Дьявол заставит их кружить по кругу, как плясунов в хороводе. Но дьявол — в конечном счете это просто-напросто туман, ветер, дождь и грязь, которые проникают сквозь стены и одежду, чтобы воцариться в сердцах. Таков закон повторения. Имеются обычные люди, они ему подчиняются, а то и подражают, водя в праздничные дни радостные хороводы. И имеются персонажи истории, пытающиеся от него ускользнуть. В самом деле, без какой-то истории не обойтись. Но, как говорит Каррер, все истории несут в себе разрушение: это истории, в которых пробить стену повторения пытаются ценой еще большего погружения во «внутренний дождь», в грязь разложения.
С «Проклятием» во вселенной Белы Тарра воцаряется дождь. Он составляет саму ткань, из которой, кажется, соткан фильм, среду, из которой всплывают персонажи, материальную причину всего, что с ними происходит.