Оглавление

Владимир Бояринов

Москва

Странник

Он едва ли не месяц подряд

Набивался ко мне на подряд.

Сговорились к весне наконец-то,

Показистее выбрали место,

И среди сосняка и рябин

Он не дом, а хоромы срубил.

Посидел, покурил на порожке,

Пошептал что-то на ухо кошке,

Кинул гузку куриную псу,

Поклонился и скрылся в лесу.

С той поры я не знаю покоя.

В этом доме творится такое!

Скрипнет в полночь простуженно дверь:

— Здесь дорога проходит на Тверь?

Кто остался в живых? Отзовитесь!

Мы спешим.

— А куда? — говорю.

Отвечает израненный витязь:

— На вечернюю держим зарю,

Порубежье обходим дозором,

Не грозит ли тевтонец разором.

Снова за полночь хлопает дверь:

— Здесь дорога проходит на Тверь?

Здесь мусью промышляет разором?

Третий месяц пожары тушу.

Это волчий язык мародёра

Примерзает к Большому ковшу.

— Что с Москвою? — спрошу у гусара

И закашляюсь в дыме густом.

— Мы на зарево держим пожара.

Остальное узнаешь потом.

Чуть не с петель срывается дверь:

— Здесь дорога проходит на Тверь?

На танкиста бывалого глядя,

Я знакомый увижу кураж.

— Что ты смотришь так пристально, дядя?

— Ничего, поблазнилось, племяш.

Но не вы ли к местам порубежным

Накануне и позавчера

Поспешали, по комнатам смежным

Просвистав, как сквозные ветра:

«Ты завейся, труба золотая», —

И метель завивалась в кольцо?

— Это притча иль сказка пустая?

— Нет, до боли знакомо лицо:

И глаза голубые, и шрамик,

Еле видный над верхней губой…

Дверь скрипит. Появляется странник:

— Что, доволен, хозяин, избой?

В мире моих снегов

Передай

Мой август

Дама пик

В никуда

* * *

Моя держава

Последнее желание

Белая кость

Бездомный пан

Аленький цветок

Во время чумы

Ложь! Меня не расстреляли —

Под осину подвели.

Не косись. Я не помешан.

К превеликому стыду

Я повешен! Я повешен

В приснопамятном году!

Честь воздайте, как пристало

Благородному лицу:

* * *

Не закрывай глаза ладонью,

Когда оглянешься назад.

Дай имя, дай! —

Тому, что стало

Твоей навязчивой мечтой,

На взмахе

Падают звёзды

Музыка звёздной мистерии

Мается сила бездомная,

Бьётся как рыба об лёд,

В чёрные дыры бездонные

Нос любопытный суёт.

От содрогания в воздухе

Треснул небесный покров,

Слуха касаются отзвуки

Вневременных катастроф.

Это из бездны послание

Преодолело барьер?

Это предзнаменование,

Благовест музыки сфер?

Если попытка не разова,

Если душа запоёт,

Если для нашего разума

Это космический взлёт —

Борис Алексеев

Москва

Солнечный латте

Утро. Распахнутая настежь дверь кафетерия.

— Зайдём?

— Пожалуй.

Зашли.

— Мне возьми латте.

— Два латте.

Сели за дальний столик.

— Уютно.

— Хм, как везде.

— Скажи, чтоб убавили звук. Нет сил слышать всё это.

Оборачиваюсь.

— Можно сделать телевизор потише?

Юноша за стойкой:

— Что?

— Я говорю, потише эту бойню абсолютного слуха сделайте, плиз!

— Не вопрос. Вам по двести или триста?

— По двести. С корицей.

— Ух т-ты!..

Марина зажмурилась. Огромное окно кафетерия превратилось в сверкающую поверхность солнца. Экран телевизора, яркий и динамичный мгновение назад, поблек, будто «помутился рассудком». Я тоже зажмурился и стал наблюдать, как по своду, сотканному из фиолетовых и синих заплат, катятся яркие цветные шары. «Да здравствует Полунин!» — улыбнулся я, припомнив его потрясающее «Снежное шоу». Вдруг карминовой змейкой между жёлтыми и йодисто-рыжими сферами мелькнула тень.

— Ваш латте, плиз! — слово «плиз» бариста произнёс нарочито громко, возвращая мне мою же бестактность. — Что-то ещё?

— Нет, спасибо.

Парень вернулся за стойку. Я посмотрел на Марину. Она сидела, вытянув шею, и шевелила губами, будто пила латте. Однако чашечка перед ней стояла нетронутая. Я догадался: Марина пила… солнечный свет! Пила мерно, глотками, так пьют крутой чайный кипяток, стараясь не обжечь губы и одновременно смакуя жар дымящейся янтарной плави.

Через минуту небо затянули тучи, и солнечная масса рассеялась. Мы допили латте. Расплачиваясь, я в шутку спросил парня:

— Надеюсь, солнце по прейскуранту бесплатно?

— У нас всё включено, — ответил он и улыбнулся.

Его улыбка показалась мне такой простой и светлой, будто пространство рядом со мной вновь превратилось в солнечный террариум. «Утро полно загадок!» — подумал я, щурясь и разгребая свободной рукой шары. Мы вышли.

— Где прячется наш бариста? — спросила Марина, вглядываясь в небо.

Она засмеялась и стала разгонять тучи, помахивая руками из стороны в сторону.

— Ну! Ну же!..

Приметив светящийся краешек, откуда вот-вот должно было брызнуть солнце, я подхватил её ладошку и направил на голубой просвет в плотной веренице туч.

— Ваш солнечный латте, сударыня.

Ждать пришлось недолго.

— Ух т-ты!..

Ирина Аллен

Лондон

Моя молодость в Лондоне

Заметки синестета

Вместо предисловия

Я синестет. Это не диагноз. Нас таких немало — людей, у которых во младенчестве не произошло полного разделения чувств. Одни «слышат» цвет, другие «видят» музыку, я лично «вижу» буквы, цифры и звуки речи. У синестета в жизни — свои печали, непонятные другим, но и свои радости. Судите сами.

* * *

— Какая затянувшаяся молодость! — воскликнула соотечественница, встреченная мною в обществе дружбы «Великобритания — Россия». Она имела в виду меня. — Решиться на переезд в чужую страну в таком возрасте! Да и приехали-то вы поздно: Лондон сейчас не тот. Вот в 60-х, когда нас обменяли на*** (она назвала неизвестное мне имя), — это был Лондон!

Имя соотечественницы было неприятно-чернильного цвета. Я с ней не согласилась.

Во-первых, моя молодость не затянулась — она просто попридержала для меня свою свободу и возможность быть легкомысленной; она меня ждала, пока я вершила очень взрослые дела: растила детей, боролась со школьными учителями, кормила обедами мужа — и все это без отрыва от учебы, а потом — работы. И Лондон меня тоже ждал. И дождался. Филиппика чернильной дамы просвистела мимо моих ушей и в цель не попала.

Про Лондон в моем дошкольном детстве мне рассказывала бабушка — тихо-тихо, почти шепотом: потеряв отца и мужа в один и тот же проклятый год она — одновременно — потеряла и голос. Девочкой, перед Первой Мировой ее возил в Лондон отец. Я слушала зачарованно: «В Лондоне всегда туманы — серые, даже коричневые, руку вытянешь — своей ладони не увидишь». Я возражала, «тыча в книжку пальчик»: «Бабушка, в Лондоне не может быть серых туманов: он же „О-Н“ и еще раз „О-Н“, а посередке — „Д“. Все это желтенькое, а желтенькое — это солнышко». (Я рано выучила алфавит).

Шли годы. Дети росли. Муж не докучал мне своим присутствием. Я начала позволять себе некие, хоть и обдуманные, но не очень практичные поступки и тратить собственные деньги на себя — чего не было в моей календарной молодости!

Первой большой тратой оказалась поездка в Лондон — на автобусе через Европу и Ла Манш. К моему удивлению, город оказался совсем не «желтеньким». Правда, и туманов не было (топить углем перестали), но не было и теплого цвета — только серый в черно-красный горошек в виде кэбов, автобусов, телефонных будок и почтовых тумб. Никакого дежавю.

Лондон — город-мужчина. Гордый англосакс с романскими корнями. И я наивно рассчитывала, что моё «вИдение» — залог будущих панибратских отношений с ним?! Синестет во мне приуныл.

Подоспела рыночная экономика, музей, где я работала, чуть-чуть разбогател и стал посылать сотрудников в командировки заграницу. Меня в том числе. Целых десять лет я навещала Лондон «по делу, срочно» за казенный счет: конференции, музеи, архивы… Света белого не видела, встречалась с «саксом» мельком по ночам.

И тут случилось! Мой давний лондонский приятель по переписке сделал мне предложение руки и сердца. Я подозревала, что он просто устал переписываться, но, как бы то ни было, шанс решила не упускать (что меня, разведенную женщину, в скором будущем пенсионерку, ждало в Москве?!) Я приехала в Лондон, чтобы «навеки поселиться». Муж-домосед не способствовал моему сближению с городом. Что еще хуже — на третьем году нашей семейной жизни я стала видеть его в самом нелюбимом цвете — бордовом. Таким для меня было русское слово «жадный». После того, как в мой день рождения бордовый муж пригласил меня в кафе за углом (там мы чокались чашками кофе), а уходя бросил бармену: «Кофе у вас дороже, чем в „Старбаксе“, а чашки маленькие», я пришла к окончательному выводу, что цвет моего мужа надоел мне хуже горькой редьки. Следующий день рождения я праздновала в гордом одиночестве.

Впрочем, я не права: одинокой я не осталась. В мою жизнь вернулся ненадолго оставленный мной по семейным обстоятельствам «коллектив» (цвет «твидовый» с переплетением оттенков коричневого, телесного и хаки — пушистый такой). Сначала — это был коллектив магазина модной женской одежды, потом — исторического королевского дворца в Кью, а потом и самого Букенгемского дворца. Членам коллективов я симпатизировала, они мне тоже, хотя были и неприятные исключения. Вспоминаю:

— Это ваша ошибка, девушка! — строгая дама-менеджер (ее имя и должность складывались для меня в темно-фиолетовый цвет) отчитывает меня, одетую в форму смотрителя королевского музея. Я пропустила в музейный туалет пожилую женщину, которая показалась мне умирающей. — К вашему сведению, первый общественный туалет в Лондоне появился в 1421 году, и с тех пор, уверяю вас, их стало только больше.

Я намотала себе на ус — правила писаны для всех без исключения! — но задумываться было некогда: смена постов — каждые полчаса.

После рабочего дня в переполненном вагоне подземки меня накрыла догадка: а что если менеджер имела в виду не оплошность, а ошибку в жизни?! Размышляя над этим, я чуть не пропустила свою станцию Kilburn (цвет нежно-фиалковый). Выскочив из вагона на платформу и шагая плечом к плечу с усталыми людьми, я вдруг почувствовала неодолимую тягу утвердиться на этой земле — прямо здесь и сейчас. Ничтоже сумнящеся я заявила во всеуслышание: «Да, я слилась с массами лондонских трудящихся! Я всегда этого хотела!» Люди, шедшие рядом, конечно, ничего не поняли, но, как всегда, улыбнулись по-доброму. Русское слово «улыбка» для меня приятного абрикосового цвета, а английское «smile» — цвета киви. Я люблю и то, и другое.

В моей жизни началась светлая полоса. Я безостановочно влюблялась. Направо и налево. В величественные имперского облика здания, облицованные портлендским камнем элегантного серого-бежевого цвета (дома побеленные, а также кирпичные я тоже полюбила), в уютные скверы и парки с вечнозеленой травой, в короля Георга Третьего и его жену королеву Шарлотту, в молодого коллегу, в начальника-гея и наконец… наконец я влюбилась в первого встречного! Он встал за моей спиной в музее, когда я рассматривала портрет одной из жен короля, невезучего в семейной жизни, и как бы про себя спросил по-английски: «Кто это?» Я повернулась и увидела: человек, а внутри «человека» чудесным образом поместилось английское слово на три… звука — «лав» — все разного цвета, а вместе — алые паруса на голубом горизонте.

От смущения во мне проснулась экскурсоводка (это как прививка оспы — на всю жизнь) и я рассказала. В недели и месяцы, последовавшие за этим, я рассказала англичанину про его родной город Лондон, в котором он мало что знал из-за постоянной занятости, потом о Шекспире, которого он не читал, потому что в одиннадцать лет в школе выбрал «науку», а не «искусство». Так мы и говорим с ним без умолку уже целых семь лет, даже по ночам — ведь в награду за труды как честный человек он обязан был на мне жениться. И женился!

И я познала счастье синестета. Город оказался совсем не суровым, и совсем не серым: он открылся мне в том самом цвете, который я и «видела» с самого начала. Сейчас, когда я думаю о двенадцати годах, проведенных в Лондоне, мне кажется, что здесь всегда светило солнце.

В реальности дождь, конечно был, но что реальность?! У меня она своя, и я счастлива!

Эдуард Артюхов

Москва

Я знаю силу слов…

Глава 1 стих 1—17

О роли поэта в современности

В них правят вновь
Надежда, Вера и Любовь!