автордың кітабын онлайн тегін оқу  Я выбираю свет. Литературный цикл «Год света»

Владимир Бояринов, Ольга Исида, Борис Алексеев, Олег Аникиенко, Арсалан Жамбалон, Алексей Евдонов, Валерий Гамм, Галина Весновей, Елена Камори, Ирина Виксниньш, Лариса Бирюкова, Татьяна Богив, Эдуард Артюхов, Эрна Гультяева-Огонькова

В мире, где вечера

Тонут в немой глуши,

Только ещё вчера

Не было ни души.

Ночью светлым-светло

От первобытных звёзд.

Время вразвалку шло

На заревой погост.

В мире моих снегов

Воздух студёный чист,

Путаных нет следов,

Дерзкий не слышен свист.

Только откуда трель

Вышла на берега?

И голосит капель:

«Марья, зажги снега!»

Вот, навалясь на тын,

Время пошло на слом:

«Хватит, медвежий сын,

Спать беспробудным сном!»

Я открываю дверь

Резкому стуку вслед:

«Что там ещё за зверь?

Что там ещё за свет?»

С птицами на плечах,

С радостью на лице

Вижу тебя в лучах

На золотом крыльце.

Я выхожу во двор,

Сонный оставив склеп…

…Это с тех самых пор

Я от любви ослеп.

Господа мы называем на Ты,

А записной образец срамоты:

Вора в законе, гнилого вельможу,

Властного пса и похмельную рожу —

Кто перед Господом ниже травы —

Мы величаем учтиво на Вы?..

Если ты слышишь свой внутренний голос,

Музыку невыразимых речей, —

Дыбом встаёт обмороженный волос

В круговороте бессонных ночей.

Вихрем возносится не изречённое,

Из-под сознания не извлечённое,

Неуловимое в сети людьми,

Неодолимое в свете любви.

Если достала тебя околесица,

Друг мой, держись! И не вздумай повеситься.

Благоразумие напрочь поправ,

Внутренний голос окажется прав1

Как лозняк чихвостил Гришка

Беляков и коммуняк.

«Сабли наголо — и крышка!» —

Приговаривал казак.

А без куража и риска

Разве станешь казаком?

Вот вопрос: каким бы Гришка

Оказался стариком?

Он, хлебнув с избытком лиха,

Снова бы не задурил?

Он сидел бы тихо-тихо

И махорочку курил?

Стал похожим бы на зайца

С переливом в седину?

Чтоб таким не оказаться,

Он и сгинул на Дону.

Бредёт на зорьке дурочка

По сказочной Руси,

Рябая, словно курочка,

Вся по уши в грязи.

Бредёт по свету дурочка

Наперекор молве —

Из облака тужурочка,

Гнездо на голове.

«Куда спешишь, красавица?»

Она полой метёт,

И всё, чего касается,

Ликует и цветёт!

Цветут луга на западе,

В подснежниках восток,

А в журавлиной заводи —

Предсвадебный восторг!

Когда она откосами

Прошла речушку вброд,

Омылась в травах росами, —

Остолбенел народ!

Очнуться и покаяться

Настали времена.

— Смотри — и впрямь красавица!

Как звать тебя?

— Весна.

Я написал в покаянной тетради:

«Друг безызвестный, прости Бога ради,

Если мой крестик нательный найдёшь

И по неведенью мне не вернёшь,

Пристально глянут, поманят перстом:

«Грех на тебе!» — и огреют пестом.

Стал обвыкаться. На третьей неделе

Двери в моей обывательской келье

Кто пошатнулся по слабости — с теми

Под руку ходят ненастные тени.

Под руку водят и тянут во мглу…»

Луч заревой просиял! И в углу

Что-то, гляжу, проблеснуло на солнце.

Господи! — это мой крестик нашёлся.

На далёкой таёжной опушке,

Где медведь охраняет межу,

Я живу в захудалой избушке

И душевные вирши пишу.

Выбирая звериные тропы.

За водою спускаюсь к реке;

И горят надо мной гороскопы,

И лучится фонарик в руке.

Но звезда, что насквозь проницает,

Прорицая, багрово горит —

Лишь она непрестанно мерцает,

Непрестанно со мной говорит.

Зря об этом пророческом чуде,

О признаньях, достигших Земли,

Распознали несчастные люди

И толпою в избушку пришли.

Зря мою истоптали опушку,

Зря чужих возжелали чудес,

Зря свою телескопную пушку

Навели на царицу небес.

Рдяным цветом она замерцала,

Разъярённым забила ключом,

В пыль и прах искрошила зерцала,

Обожгла преисподним лучом.

…И остыла, добавив при этом:

«Перестаньте, как дети, дурить.

Не мешайте с великим поэтом

По ночам о любви говорить».

Всё замуровано, всё шито-крыто,

Время приставлено строго стеречь

Место в степи, где собака зарыта,

Лобное место и местную речь.

Пёс мой ощерился. Гиблое место —

Место, где клад окаянный зарыт,

Место, где плачет ночами невеста,

Место, где кол в серцевину забит;

Место, где ты на искус не поддался,

Место, где кары небесной избег,

Где не случайно на миг оказался

И очарован остался навек.

Горькие слёзы утерла невеста,

Клад расколдован, заклятый стократ.

Господи, правый, храни это место,

Райские кущи, черешневый сад!

Местное время ударило в бубен,

Звёзды пустились в отчаянный пляс.

Здесь я от счастья хмелён и безумен

Вместе со звёздами. Здесь и сейчас.

Хоронили девочку Анюту,

Плакали подружки и родня.

Не переставая на минуту,

Плакал дождик посредине дня.

Тучи беспросветные нависли,

Гром прогрохотал в прощальный час.

Мачеха оскалилась по лисьи,

Ухмыльнулась уголками глаз.

На поле Куликовом,

За тридевять земель,

На поясе шелковом

Висела колыбель.

Висела золотая,

В колечки завитая,

Меж небом и землёй,

Меж снегом и золой.

В четыре полотенца

Рыдала ночью мать:

— Храните сон младенца!

Трещоток не замать!

— О чём она судачит? —

Задумалась родня…

— Когда мой сын заплачет,

Попомните меня!

Горчат дымы Полтавы,

Берлинский чад горчит,

Младенец русской славы

До времени молчит.

А вьюга всё крепчает,

Плетёт свою кудель.

Господь всю ночь качает

Златую колыбель…

Музыка звёздной мистерии

Неуловима на слух.

Плоть её — в тёмной материи,

В тёмной материи дух.

Мается сила бездомная,

Бьётся как рыба об лёд,

В чёрные дыры бездонные

Нос любопытный суёт.

От содрогания в воздухе

Треснул небесный покров,

Слуха касаются отзвуки

Вневременных катастроф.

Это из бездны послание

Преодолело барьер?

Это предзнаменование,

Благовест музыки сфер?

Если попытка не разова,

Если душа запоёт,

Завтра же двинемся с песнями

Млечные строить мосты.

Да не покроются плесенью

Лики земной красоты!

На крылечке магазина

Заполошно лает псина,

Заводным волчком кружа

И серчая на бомжа.

То потянет за штанину,

То заегозит ползком.

Бомж её пихает в спину

Полегоньку сапогом.

Псина воет от обиды —

Благодетель нем и глух —

Грёзы сладкие разбиты

И закат уже потух.

Бомж сдаётся понемножку,

Подаянные рубли

Высыпает на ладошку:

«Вот спасибо, помогли…»

Пребывая в смутной дрёме,

Не взирая на весы,

Покупает в гастрономе

Полбатона колбасы.

Возвращается: «А ну-ка,

Посмотри, что я принёс.

Жри, обиженная сука» —

И целует прямо в нос.

Пока не поздно и не рано,

И луч закатный не погас —

Грудным стенаниям органа

Дух уподоблен всякий раз.

Ещё не высекая искры,

На ощупь осязая ночь,

Многоголосые регистры

Призывно набирают мощь.

То налетает в чистом поле,

То затихает ураган.

В простуженном насквозь костёле

Мы слушаем живой орган.

И вдруг на гребне крестной муки

Без жалобных и горьких слов

Мальчишка зарыдал под звуки

«Вестминстерских колоколов».

Десятилетнее создание

Пронзил таинственный хорал —

Мальчишка сглатывал рыданья

И шапкой слёзы утирал.

Повизгивал, как на морозе

Скулят бездомные щенки

И млечные поют полозья

По свею Колыбель-реки.

Из плоти сотканный и света,

Весь нараспашку, явлен весь,

Он не оставит без ответа

Ниспосланную свыше весть.

Он подрастёт. Его Жар-птица

Любовью первой осенит.

Он дара вещего лишится,

Но Божью искру сохранит.

И чтобы мама не рыдала,

И чтобы папа не ругал,

Под волхование органа

Он превратится в ураган!

В одном я сравнялся с былинным Садко —

Мы в шахматы с бесом сражались,

В раздумье своё уходя глубоко,

На самое дно погружались.

Я отрок. Я воин. Оставьте меня!

Увольте от сна и обеда.

Я в жертву принёс и себя, и коня —

И мне улыбнулась победа!

Отчаялась мама: «Ты хрупче свечи!

Ты разумом тронулся, Вовка!»

В охапку сгребла и спалила в печи

Моё виртуальное войско.

Но из верноподданных я выбирал

Гвардейцев, не ждущих пощады;

Со взрослым народом вслепую играл,

Стяжая призы и награды.

И вот узнаваемым стал за версту,

Под стать тороватому предку.

Я вырос. И затрепетал на ветру

Мой стяг в чёрно-белую клетку

…И вдруг в очарованной дальней дали

Увидел свою Незнакомку! —

А что оставалось у края земли

Былинному делать потомку?

Об этом не скажут ни царь и ни Бог,

Ни старые русские сказки.

Но Блок не преминул распутать клубок,

Сорвав с искусителей маски.

И всё же… Пусть слава моя не гремит

И хата под ёлками с краю —

Я страшен, когда Королевский гамбит

За белых играю!

Гудит паром, скрипит паром,

Трещит паром брусчатый.

Храпит Харон, трубит Харон,

Мертвецким сном объятый.

И рёв, и стон со всех сторон,

И ветер свищет в уши:

«Проснись, Харон! Подай паром!

Явись по наши души!»

На заберег со всех сторон

Народ стекает с улиц:

«Настало время похорон!

Проснись, проснись, безумец!»

Завяз паром, застрял паром,

Засел паром на мели.

«Вы мне, — взревел старик Харон, —

Смертельно надоели!

Молите, пусть не грянет гром,

Не оскудеет Волга.

Не торопите свой паром —

Живите долго-долго…»

На рассвете раным-рано

Угольком калёным жжёт

Рваная под сердцем рана —

Всё никак не заживёт.

Не заточками кинжала

Пригвоздили упыри —

Это полымя пожара

Полыхнуло изнутри.

Прахом пепельным и перцем

Припорошило края

Раны рваной, где под сердцем

Умерла любовь моя.

Я один на белом свете

За оградками утрат

В этой безрассудной смерти

Безысходно виноват.

Я грызу кулак и вою:

Как не плакать, как не выть,

Как с открытою, живою,

Злою раной дальше жить!..

Где-то за бугром —

Гром.

А над головой —

Вой.

А под вечным льдом —

Дом.

Это я живу

Здесь.

Помню иву, помню ниву.

На коня вскочил малец.

«Сукин сын! Держись за гриву!» —

Мне вослед кричит отец.

Сердце бьётся: быть бы живу,

Не расстраивать отца…

Мертвой хваткой, как за гриву,

Падая, вцепился в ниву

И не сдамся до конца!

Пока клокочет жажда жизни,

Пока надеюсь и терплю —

Не говорите мне о тризне,

Я этих штучек не люблю.

Из грязи в князи вновь подняться

Готов, друзей развеселя:

Взять крепость, разочароваться,

В последний раз начать с нуля.

На свете ничего победней

Не уготовано для нас,

Чем этот сладкий шанс последний,

Очередной последний раз.

Когда Господь меня отпустит

В непредсказуемый полёт —

Крылатый аспид нос откусит

Аз грешному и два пришьёт.

Взорлит и третий глаз водвинет,

Чтоб не зевал и прозревал.

Взъярится, душу с корнем вынет

И вставит плазменный кристалл.

И повелит мне: «Жги глаголом

Сердец арктические льды!»

И я метнусь фантомом голым

Сбирать вселенские меды.

Я не любим, и не люблю,

Я утоплю тоску в стакане,

Именье ближнее спалю

И поселюсь в Тмутаракани.

А ты живи, как суждено,

А ты забудь меня навеки.

Меня на свете нет давно.

Меня и не было на свете.

Я задурю назло врагу,

Как все мои чудные предки,

Медведя в сани запрягу,

Поеду свататься к соседке.

И пусть откажет мне она —

Я рад январскому затишью,

Я гляну утром из окна —

И до крыльца тропу расчищу.

Зачем? — ещё не зная сам —

Я пошепчусь в саду с рябиной.

Я чувствую, как по лесам

Ко мне летит кортеж с любимой.

Ты шубу скинешь на ходу,

Влетишь в распахнутые сени:

«Ты думал, дурень, не найду?»

— И дурень рухнет на колени!

Во времени не раннем и не позднем,

Когда звенит апрельский небосвод,

Идёт отец, идет зелёным полднем,

Сиреневые саженцы несёт.

Мы деревца под окнами посадим,

Притопчем землю, бережно польём

И рядом на завалинке присядем,

Задумаемся каждый о своём.

«Что, — прогудит, — славяне,

загрустили? —

Там человека в космос запустили!» —

Кричит сосед и лезет на забор.

Его сынишка плачет от обиды:

Ликует вся весенняя земля,

Но даже с крыши не видать орбиты

Гагаринского в небе корабля.

Пусть всё, как было, так и остается:

Кричит сосед, звенит апрельский день,

Мальчишка плачет, мой отец смеётся,

Под солнцем приживается сирень!

От пересудов, от скорбей

От злых насмешек не бегите.

Блажен бесстрастный скарабей,

Обожествляемый в Египте.

Шар из навозного добра

В благословенную погоду

Слепил и катит, словно Ра

Лучистый диск по небосводу.

Докатит до укромных мест,

Где будет некого бояться,

Своё сокровище — и съест.

А в свежий шар отложит яйца.

И вылупятся из дерьма

Жучки, один другого краше…

И это жизнь. И суть сама.

И радости. И скорби наши.

На полигоне ревущих страстей,

Фосфоресцирующих скоростей,

В клочья разорванных нервов и жил,

Господи правый, разве я жил?

Разве я, неблагодарная тварь,

Не унаследовал звёздный тропарь;

Разве в обиде на скудость свою

«Господи, слава тебе» — не пою?

Извёлся бедный, изнемог,

Но заводным винтом

Кружит бессмысленно щенок

В погоне за хвостом.

Да что щенок! Ты сам с утра

Среди людской молвы,

Как кочет из-под топора,

Бежишь без головы.

Когда усталость свалит с ног —

С улыбкою в усах

Бог скажет: «Быть тебе, сынок,

Щенком при небесах».

Звезда сорвалась и разбилась в осколки,

В крещенскую стужу алтайские волки

Отпели звезду.

Промёрзли кристальные млечные воды,

Свернули мережи кипучие годы,

А я подожду.

В глухой полынье утопилась удача,

Терпенье моё захлебнулось от плача

Всерьёз о кладбищенской доле хлопочет.

Но я подожду.

Любимая, если ты не заблудилась

И сердце в осколки ещё не разбилось,

Ты вспомни, ты вспомни,

А я подожду.

Уходит ли время, уходим ли сами,

Как наши крылатые с песнями сани

Ушли на беду, —

Никто на стенания не отзовётся,

Сквозь наши бураны никто не пробьётся…

Но я подожду.