автордың кітабын онлайн тегін оқу  Джейн Эйр – охотница на оборотней

Андрей Белянин, Дарья Менделеева

Шарлотта Бронте

ДЖЕЙН ЭЙР

 

 

«Моя любезная супруга!

Ты, вероятно, огорчишься, когда прочтешь мое завещание. Но в глубине души я надеюсь, что ты поймешь меня, ведь ты — мать. Однако даже если ты не сможешь понять моего решения, тебе все же придется принять его. После того как сестра моя, да будет благословенна ее душа в садах Эдема, покинула этот грешный мир, ее дочь, моя племянница Джейн, осталась несчастной сиротой, которую ждало бы тяжкое выживание на улицах города. Но я, ее дядя, как истинный британец, не могу допустить этого. Поэтому и взял с тебя клятву, что ты будешь заботиться о ней так же, как о родных наших детях. 

Но с тех пор как малютка Джейн появилась в нашем доме, я многое понял. Ты ни дня не была рада ей и ни разу не потрудилась даже изобразить для нее улыбку на своем гордом лице. Посему, моя драгоценная Сара, я счел нужным закрепить твою клятву литерой завещания. 

Итак, ты обязана заботиться о Джейн Эйр, пока ей не исполнится двадцать лет, а после совершеннолетия обеспечить ее приданым, равным приданому наших дочерей, и найти ей достойную партию. В том случае, если ты откажешься от обязательств по заботе и устроению судьбы моей несчастной племянницы, ни ты, ни твои волчата не получите ни цента моего состояния, и вам придется доживать свою звериную жизнь в глухом лесу, где, возможно, вам самое место. 

Любящий тебя,

твой муж, мистер Рид».

Часть I. Лондон

Глава 1

Луна вышла из-за облаков быстрее, чем я предполагала, поэтому мне пришлось ускориться. Каблуки стучали по каменной мостовой с такой силой, что я чувствовала, как каждый мой шаг болезненно отдается в голове. Позади же раздавались шаги зверя и его хриплое дыхание, слышное на всю улицу. Эта погоня продолжалась уже почти полчаса…

Уверена, если бы я обернулась, то обязательно увидела бы, что он вывалил язык. Впрочем, с той же вероятностью зверь мог и оскалиться, пуская с клыков хлопья пены. Но оглядываться не было времени. Хорошо еще, что все происходит не в сельской местности. В конце марта в любой британской деревеньке я бы непременно увязла в грязи и, позорно упав лицом в бурую жижу, так бы и встретила свою смерть. Кровавую и жуткую…

К счастью, сейчас я в Лондоне. Хотя это как посмотреть. Применительно к этой ситуации — конечно, к счастью. В целом же — надеюсь, что, закончив сегодня ночью, мне удастся как можно быстрее убраться из столицы. Здесь становится слишком опасно.

Приподняв фальш-юбку (увы, Лондон диктует свои нормы морали), я влезла на мост, обернулась, быстро метнула в зверя засапожный нож и сразу же спрыгнула вниз. О том, что мой клинок попал в цель, меня известил короткий вопль боли, переходящий в гневный рык.

Зверь прыгнул вслед за мной буквально в следующую минуту. Я спряталась за опорной колонной, прицелилась и всадила ему в бок серебряную пулю, пока он вертелся по сторонам, пытаясь найти мое укрытие. Все. 

Зверь жалобно заскулил, совсем как милый щенок. В такие моменты у меня всегда трепетно сжимается сердце, но я должна оставаться сильной, если не хочу закончить жизнь с порванным горлом в какой-нибудь канаве. Зверь упал и замолчал, еще пару секунд его когти скребли мостовую, а потом наступила тишина...

Досчитав до одиннадцати, я вышла из-за колонны и подошла к нему. Передо мной лежал красивый, стройный, абсолютно обнаженный юноша. Его тело казалось голубым в свете луны. Надеюсь, тот, кто найдет его утром, прочтет молитву за эту грешную душу. Мне это никогда не было интересно, у меня другие задачи...

Я вытащила из плеча юноши свой нож, быстро ополоснула лезвие в воде, стараясь не намочить обувь, спрятала в ножны за голенищем сапога, еще раз поправила фальш-юбку и пошла вдоль берега в поисках ближайшей лестницы наверх.

В тот день не стоило и думать о прогулке. Утром нам еще довелось немного побродить по дорожкам уже совсем облетевшего сада, который тем не менее тщательно поддерживался в идеальном порядке. Мы случайно наткнулись на пару мертвых кошек с порванным горлом и одну дворнягу со вспоротым брюхом, не очень-то старательно припрятанных в полысевших кустах. Вид их был ужасен. Все кишки собаки оказались вывернуты наружу так, словно она не была некогда живым существом, а являлась всего лишь искусно пошитой куклой, набитой тряпьем. Запах крови и зловонных внутренностей достиг наших носов, и мы, не сговариваясь, отступили на два шага.

— Какой ужас! — ахнула наша няня Бесси. — Мисс, скорее отвернитесь и не смотрите! Уму непостижимо! Кто же мог осмелиться сотворить такое здесь, в саду, прямо перед окнами?! 

Я прекрасно знала, кто это был. И она тоже. Это была хорошая мина при плохой игре.

После обеда зимний ветер, холодный и шумный, нагнал мрачные тучи. Через несколько минут начался такой пронизывающий дождь, что выйти на улицу еще раз казалось безумием.

Что ж, оно и к лучшему. Я не любила долгие прогулки зимой, тем более вечером. Было ужасно возвращаться домой в сумерках, продрогшей, с онемевшими пальцами. Кроме того, в наступающей темноте все мое существо начинало испытывать страх.

Казалось, за мной неустанно наблюдают чьи-то злые глаза. Стоит на миг забыться — и на меня набросятся со спины, а утром уже мое бездыханное тело найдут на тропинке с порванным горлом и вспоротым животом. А может быть, я окажусь висящей на собственных кишках на каком-нибудь крепком дереве. Или вообще бесследно исчезну в окровавленной пасти того, кто пожелает утолить свой животный голод. 

В такие моменты мое сердце сжималось от тоски из-за вечной болтовни Бесси. И особенно из-за унизительного осознания того факта, что Джон, Элиза и Джорджиана Рид превосходят меня не только в физическом плане, но и вообще во всем.

Сейчас они собрались в гостиной подле своей маман: она вальяжно лежала на диване перед камином в окружении своего драгоценного потомства (в данную минуту ее дети не ссорились, не кусались и не рычали) и, очевидно, была бы безмятежно счастлива, если бы не тяжкие обязательства, которые сковывали ее покрепче цепей. 

Именно поэтому я была освобождена от участия в их семейной идиллии. Мистрис Рид заявляла мне, что меня приходится ограждать от других детей, поскольку я дика, дерзка, злобна, расчетлива и черна сердцем. Но она терпелива и не перестает надеяться, что очень скоро это обстоятельство изменится и я научусь быть послушной, веселой и добросердечной. 

Хотя истинная причина моего положения была мне хорошо известна, тем не менее мне приходилось играть в жестокую игру мистрис Рид. К тому же ввиду детского возраста я не переносила отвержения, на которое была обречена, и душа моя боролась с этим всеми своими силами, хоть разум и понимал, что любые усилия и старания всегда будут тщетны…

…На улицах никого не оказалось, и я осталась удовлетворена ночным одиночеством: если бы кто-то сейчас и встретился мне на пути, это был бы или грабитель, или убийца, или нечто намного худшее, чем люди со всеми их пороками. А так мне удалось тихо вернуться в знакомый квартал, где ранее без особых проблем я сняла жилье посуточно.

Комната моя находилась на втором этаже старого трехэтажного дома. Я постучала, подождала некоторое время, но дверь никто не открыл. Стучать снова не имело смысла: так можно наделать шуму и разозлить проснувшихся постояльцев, которые в отместку могут вылить из окна содержимое ночного горшка, а отстирывать одежду и мыть волосы в ледяной воде у меня не было ни сил, ни времени.

К тому же неизбежно возникли бы законные подозрения: что эта юная девушка делает одна на ночных улицах города? Правильного ответа на вопросы подобного толка просто не существует. Особенно если вы женщина. Даже крепкому мужчине теперь опасно прохаживаться по Лондону в одиночку в такой час, да еще и в полнолуние. 

Оглядевшись по сторонам, я достала из волос шпильку. Замок сдался не более чем через минуту. Прискорбно: с такими запорами постояльцев могут грабить хоть каждую ночь. Утешив себя мыслью, что все же любой замок лучше, чем его отсутствие, я аккуратно прикрыла дверь и, подобрав юбку, поднялась по лестнице настолько тихо, насколько позволяла обувь, каблуки которой были подбиты сталью. 

Этим сапогам далеко не первый год. Когда-то я сама перешила их из «гессенов», которые волею случая попали ко мне в руки. Платой за это стали жестокие мозоли на ладонях, беспокоившие меня не одну неделю. Однако и награда была высока: эта обувь позволяла мне передвигаться быстрее и легче, чем любой другой женщине в современном мире. 

В комнате было светло: круглая луна светила прямо в мое окно. Я задернула штору, зажгла свечу на столе и опустилась на стул. Саквояж мой собран еще с вечера. Как только рассветет, я так же тихо спущусь вниз, оставлю на столе экономки монеты в уплату номера и покину Лондон.

 

...Но, видимо, мне стоит вернуться в самое начало, ибо иначе нервный читатель просто отбросит мои записи в сторону.

Итак, трагедия нашего общества ведет свое начало с тех дней, когда принц Фредерик спутался с фрейлиной своей матери, некой Анне Вейн.

Вряд ли вы слышали это имя. Память о ней практически стерта — по крайней мере, к забвению этой женщины были приложены немалые усилия. Ведь совершенно невероятно, что ближайшей фрейлиной королевы Каролины оказалась вервольфка. Увы, но это было так.

Как и следовало ожидать, после пары легкомысленных ночей принц был укушен. Анне Вейн вскоре казнили посредством усекновения головы. Очевидцы писали, что, когда палач за волосы поднял отсеченную голову красавицы, чтобы продемонстрировать галдящей толпе, голова вдруг распахнула глаза и, искривив синеющие губы, издала протяжный волчий вой. Тело обезглавленной любовницы принца, как и голова ее, было сожжено на поспешно сложенном костре. 

Монархи-родители не смогли простить принцу этого позора. Они ненавидели его, презирали, желая смерти собственному сыну, точнее, существу, которым он стал. Когда королева-мать заболела, принца Фредерика не допускали в ее покои, так что он даже не смог проститься с собственной матерью — женщиной, выносившей его во чреве своем. 

Правда, в предсмертной записке умирающая королева таки простила сына. Он женился и даже смог наладить отношения с отцом, повинившись во всем. Несколько лет отец и сын жили в согласии, презрев вражду. Однако волкодлакская сущность принца взяла верх, приведя к очередному кровопролитию, и отец снова проклял его, на этот раз — навсегда. 

В сорок лет Фредерик умер от сердечного приступа, но в узких кругах до сих пор говорят, что это король Георг II приказал умертвить своего сына, чтобы не передавать управление страной обезумевшему оборотню. Однако все оказалось не так просто.

Сразу после кончины короля Георга II трон занял его внук, сын принца Фредерика, король Георг III. И многие годы страшная болезнь никак не проявляла себя.

Новый король Великобритании успешно скрывал свою хворь даже от жены более двадцати лет. А когда, внезапно оскалив клыки, он накинулся на нее, голый и всклокоченный, казалось полностью утративший человеческий облик, у них уже было пятнадцать детей. Детей, в чьих жилах текла звериная кровь. Болезнь никого не щадила и не отличалась избирательностью.

Впрочем, безумный король собственноручно поубивал добрую половину своих наследников. Безутешная королева изолировала его, поместив в Виндзорский замок и оставшись там с ним, согласно клятве верности, которую дала перед алтарем. 

Тем не менее слишком многие успели увидеть безумного короля голышом бегающим по дворцу, слишком многие замечали звериные черты в лицах наследников трона и юных принцесс. Слишком свежа была память о безумном отце короля и печальной казни Анне Вейн. 

Чтобы заткнуть все рты разом, Палатой Лордов был издан директ, по которому каждому дворянскому роду предписывалось хотя бы единожды смешать свою кровь с кровью оборотня. Первое время дворяне сопротивлялись, но вынуждены были идти на эти ужасные шаги, чтобы не оказаться отлученными от двора или обвиненными в государственной измене. 

Даже пасторы стали проповедовать браки с вервольфами, славя такие союзы как угодные Богу. Наш мир менялся, и не в лучшую сторону, но никто не видел выхода...

Я прошмыгнула в маленькую столовую, куда обычно подавали завтрак. В числе прочей мебели находился там и книжный шкаф, заполненный не только книгами, но и разнообразными изделиями для детских игр и досуга в кругу семьи. Я выбрала небольшой томик в красивом переплете из красного бархата, предварительно удостоверившись, что в книге много картинок. Затем, забравшись на подоконник, по-турецки поджала ноги, усаживаясь как можно удобнее, и задернула тяжелые штофные занавески, таким образом отгородившись от недружелюбного ко мне мира.

Книгой, которую я выбрала, оказалась «Жизнь оборотней и вурдалаков» Абрахама Ван Хельсинга. В общем-то, сам текст меня мало интересовал, но к некоторым страницам я не могла остаться равнодушной: там говорилось об убежище оборотней, о заброшенных кладбищах, населенных вампирами; о Венгрии, загадочной Трансильвании, которой правил кровавый Влад Цепеш; о Жеводанском звере, держащем в страхе юг Франции, что на границе регионов Овернь и Лангедок. 

Не могла я пропустить описания славянских волкодлаков, которые способны обратиться не только в зверя, но и в камень, корягу, придорожную траву и пыль. Увлеченно читала рассказы о скандинавских оборотнях-медведях. Это было и страшно, и чарующе-волнительно…

Непонятный священный трепет пробуждало во мне изображение старого заброшенного кладбища: покосившийся могильный камень с полустертой надписью, черные ворота, два дерева, очерченный диск полной луны и сгорбившийся силуэт зверя у разоренной могилы, в когтях которого безвольно висело человеческое тело, некогда бывшее живым…

Я затрудняюсь сказать, как в доме оказалась такая книга. Ее не должно было там быть, однако же я держала ее в руках. Скорее всего, мистрис Рид настолько не интересовалась литературой, что воспринимала книги лишь как некую деталь интерьера, и решающее значение играл красивый корешок с золотыми полосами и готической монограммой “AVH”, который эффектно смотрелся в книжном шкафу.

Каждая иллюстрация таила в себе целую повесть, весьма трудную для моего детского ума и смутного, интуитивного восприятия, но вызывающую интерес такой же, как сказки, которые Бесси рассказывала нам по вечерам, когда была в хорошем настроении. В детской, придвинув к камину гладильный столик, Бесси разрешала нам сесть вокруг, и, пока она отглаживала блонды на пышных юбках хозяйки, мы слушали старые и новые сказки о любви, о рыцарях и драконах, о прекрасных принцессах, о морских походах и дивных приключениях.

Итак, с книгой на коленях я была по-своему счастлива. Я боялась только, что мне могут помешать, и это, конечно же, очень скоро произошло.

Дверь в столовую открылась с грохотом, поскольку в нее со всей силы ударили ногой.

— Эй, нюня! — громко крикнул Джон Рид и замолчал, ведь столовая казалась пустой. — Куда, к чертям собачьим, она могла запропаститься? Лиззи! Джорджи! — капризно позвал он сестер. — Этой пиявки здесь нет! Скажите мамочке, что она слиняла под дождик. Этакая дрянь!

«Хорошо, что я закрыла занавески», — подумала я, молясь Господу, чтобы Джон Рид меня не нашел. У меня были все шансы остаться незамеченной, ведь он слеп и тупоголов... Но вот Элиза… Едва просунув голову в дверь, она сразу же все поняла.

— Она на подоконнике, Джон!

Я сразу же сама вышла из своего убежища. Больше всего я боялась, что Джон Рид вытащит меня оттуда силой.

— Что ты хочешь? — спросила я, пытаясь изобразить хоть какое-то смирение, но душа моя бунтовала против того, что сейчас должно было произойти.

— Ты должна говорить: «Что вам угодно, почтенный мистер Рид?» — сказал он, и я послушно, словно заведенный механизм, повторила:

— Что вам угодно, почтенный мистер Рид?

— Я желаю, чтобы ты подошла сюда, на расправу, — усмехнувшись, ответил он, сев в кресло.

 

Моему мучителю было четырнадцать лет, а мне — лишь десять. Я выглядела совершенным ребенком рядом с ним. Рослый, толстый, широколицый увалень, Джон Рид казался намного старше своих лет. Несдержанность и неумеренность в еде сделали его рыхлым и желчным, придав лицу с вислыми щеками звериное выражение, которое лишь усиливалось от его свирепого взгляда. 

Сейчас Джон должен был находиться на уроках, далеко отсюда. Однако дети в той школе стали слишком часто умирать, разрываемые неведомым зверем на части в коридорах, в своих кроватях и во время прогулок. Мистрис Рид, как и подобает любящей матери, забрала Джона домой на два-три месяца, пока не уляжется шум, чтобы поправить хрупкое здоровье дорогого отпрыска.

Мой кузен не питал нежных чувств ни к матери, ни к сестрам. Ко мне же он пылал жгучей, ничем не объяснимой ненавистью, запугивая и тираня меня ежедневно, при всяком удобном случае. Я боялась Джона Рида всеми фибрами души своей и, едва только видела его, дрожала как высохший осенний лист. Иногда случалось, что я падала в обморок от страха, но и это не спасало меня: жестокий юнец дожидался, когда я приду в себя, обливал меня водой и хлестал по щекам. И стоило мне открыть глаза, как он начинал измываться надо мной, и не было мне ни спасенья, ни заступничества в этом доме.

Так же и в тот день, привыкнув к повиновению, я подошла к креслу, в котором сидел мой палач. Минуты с три мистер Джон развлекал себя тем, что высовывал свой длинный мясистый язык из широкой пасти и корчил ужаснейшие животные гримасы. Я стояла и молча смотрела перед собой, в глубине души испытывая непреодолимое отвращение к этому человеку и всему, что есть в нем.

Вдруг, не сказав ни слова, Джон дернулся вперед и больно ударил меня. Я покачнулась, но удержалась на ногах и не отступила ни на шаг.

— Это тебе мой подарок за то, что ты пряталась на подоконнике, как крыса, и за то, с каким презрением посмотрела на меня сейчас! — прикрикнул он, и в следующий момент я получила новый удар.

Все естество мое кипело от боли и обиды, от необходимости повиноваться этому злобному мальчику, от унизительного своего положения и от ожидания новых побоев, которые, я знала, неизбежны. 

Джон Рид сказал, что я не имею права брать книги в этом доме, поскольку живу здесь из милости, как нищенка и приживалка, а затем приказал отойти подальше, что я и сделала со всей покорностью. Тогда он взял ту самую книгу и запустил ею в меня. Вскрикнув, я отскочила в сторону, однако не так быстро, как следовало, и угол книги зацепил меня, и я упала, ударившись о косяк, и расшибла голову.

Когда я встала на ноги, должно быть, сознание мое помутилось. Я забыла о повиновении и бросилась на своего обидчика с кулаками, чувствуя боль от раны и липкую кровь, стекающую по моей шее.

— Жестокий и безжалостный злодей! — кричала я и била его по груди и плечам. — Ты надсмотрщик над рабами, убийца, живодер, Нерон, Калигула!

Джон Рид пытался вывернуть мои руки, но ярость моя была настолько велика, что мне удавалось уворачиваться. Ногтями я распорола его щеку, и кузен взвыл. 

В тот самый миг время словно текло без моего участия. Со стороны я наблюдала, как вбежали в комнату слуги. Как вслед за ними вошла мистрис Рид и как ее искривившиеся от негодования губы произнесли:

— Запереть мерзавку в красной комнате!

Это было худшее наказание, страшнее смерти…

 

Меня разбудил стук в дверь. Солнце еще не взошло. 

— Кто? — спросила я, вставая босыми ногами на ледяной пол. Прикроватный коврик, связанный из старого тряпья, был настолько тонок, что, кажется, совершенно не защищал стопы от холода. 

— Открывайте, мисс! — раздалось из-за двери. — И если вы ждете гостей ночью, извольте предупреждать об этом с вечера!

Скорее всего, голос принадлежал экономке. Однако никаких гостей я не ждала. 

— Мне нужно время, чтобы одеться, — ответила я.

— А мне нужно время, что выспаться перед тяжелым днем! И если вы не отопрете дверь, я открою ее своим ключом!

Мне пришлось спешно замотаться в одеяло по шею и, сойдя с коврика, шагнуть к двери, чтобы открыть ее. По дороге я успела ухватить лишь засапожный нож и спрятать его в складки своей постельной «мантии».

На пороге стояла немолодая женщина — та самая, у которой я сняла комнату. Она подняла свечу, с подозрением посмотрела на меня и сказала:

— Обслуживать мужчин здесь не принято, поэтому вы должны мне двойную плату! У нас не бордель, как вы могли подумать!

Тень за ее спиной шевельнулась, и я увидела, как руки в черных перчатках отсчитывают монеты, опуская их в ладонь сварливой женщины. Удовлетворившись суммой, экономка бросила на меня презрительный взгляд и ушла. 

Тень шагнула в комнату. 

Глава 2

Мой поздний гость расстегнул две верхние пуговицы пальто и снял цилиндр. Я отпрянула к занавешенному окну, еще плотнее запахиваясь в одеяло.

— Сэр, я не одета! 

— Я пришел в это убогое заведение в такой поздний час не для того, чтобы любоваться скромными прелестями вашей плоти, мисс Эйр, — сказал он, огляделся и без тени смущения сел прямо на мою смятую постель. Я так и осталась стоять, снедаемая стыдом, возмущением и робостью, словно тело мое обратилось в мрамор.

Гость нагнулся к столу и зажег свечу. 

— Утром вы намеревались покинуть Лондон, не так ли? — спросил он и сощурился, глядя на меня.

— Так, сэр.

Я готова была поклясться на Писании, что вижу сон. Однако знала наверняка, что эта встреча происходит наяву. Я чувствовала запах серы от прогоревшей спички, запах дорогой шерсти, исходивший от пальто джентльмена, пришедшего ко мне. Нож, закутанный в одеяло, колол мое бедро. И да, разумеется, этот человек был мне знаком.

Пусть я не видела мистера Брокколихата несколько лет, однако он совсем не изменился — все так же тощ, кудряв, высок и мрачен, как раньше. И, как я успела убедиться, все так же груб. Я почувствовала, как задрожали мои колени. 

— По какой причине вы застыли столбом, мисс Эйр? Заверяю вас, что тоже не обрадован нашей встречей, но мои, а тем более ваши интересы ничто перед интересами всей Англии! Извольте одеться, покуда я полюбуюсь видом из окна. Полагаю, вам хватит десяти минут? У нас мало времени. 

Он встал, отодвинул меня в сторону и, распахнув занавески, выглянул в окно, опершись ладонями на низкий подоконник.

В следующую секунду я принялась одеваться. Юбки шелестели, словно крылья птиц, бьющихся в силках. Упавшее на пол одеяло походило на снежный сугроб. Разумеется, одеться за десять минут было совершенно невозможно, но я закончила ровно за мгновение до того, как пунктуальный мистер Брокколихат отвернулся от окна. 

Он бросил молчаливый взгляд на ночной горшок, стоявший под кроватью (я возблагодарила Бога, что этой ночью он оказался пуст), пересек мою тесную комнату и вышел вон. Подхватив саквояж, я выбежала за ним. Внизу нас ждал черный экипаж. 

— Могу я спросить, куда мы едем, сэр? — сказала я, когда возница повернул за угол.

— В несомненно более достойное место. Где вы будете жить, пока служите Короне.

— Служу Короне? — переспросила я.

— Я сыт вашими вопросами, мисс Эйр. Любопытство — определенно самый отвратительный женский порок. 

Он стукнул по полу экипажа тростью, и я замолчала. 

До рассвета, вероятно, оставалось чуть менее часа. Значит, мне удалось поспать от силы лишь два часа в эту ночь. Я взглянула на своего бесстрастного спутника и, как мне показалось, лишь на мгновение закрыла глаза. Там, за веками, была густая темнота…

Такая же плотная и живая, как волны Темзы, в которых не отражаются звезды. Говорят, Великое Зловоние оживило трупы тех чудовищ, что в незапамятные времена были сброшены в воду. Напитавшись нечистотами и гнилью, чудовища превратились в левиафанов и ждут теперь свою пищу, притаившись на дне реки.

Так ли это? Не знаю. Правда в том, что никто никогда не видел их. По крайней мере, никто из тех, кто мог бы впоследствии рассказать об этом. 

«Можешь ли ты удою вытащить левиафана и веревкою схватить за язык его? вденешь ли кольцо в ноздри его? проколешь ли иглою челюсть его?»1 — услышала я в темноте сна, и из глаз моих потекли слезы, такие горячие, какими они бывают лишь в момент обнажения души христианина перед взором Всевышнего.

— Просыпайтесь, мисс Эйр! — Мистер Брокколихат довольно грубо встряхнул меня, больно сжав плечо. — Не вынуждайте меня применять трость!

Я открыла глаза. Дверь экипажа была отворена. Небо светлело. 

Мой спутник вышел первым и, отвернувшись, начал разговор с невзрачным мужчиной, поджидавшим у запертых ворот. За воротами темнел вытянутый, подобно трубе, мрачный четырехэтажный особняк. Единственное, что выделялось в этой темной конструкции, — желтоватый балкон на третьем этаже, прямо над дверью. 

Мужчина, оказавшийся, должно быть, сторожем, открыл калитку в воротах и пригласил нас внутрь. Он был так любезен, что даже попытался взять из моей руки саквояж, но я решительно отступила в сторону, вцепившись в свою кладь обеими руками. Инструменты и оружие стоят намного больших денег, чем мои скромные одежды, и я давно научилась не доверять их никому даже на минуту.

Особняк оказался гостиницей — скорее плохой, чем хорошей. Конечно, она была не в пример лучше, чем та, в которой мне довелось провести ночь. Однако слишком скромна для того, чтобы над стойкой регистратора висел герб королевского дома. Тот же герб позднее я увидела и на столе в своей комнате, и, да простит мне читатель такие подробности, на постельном белье — там он был практически не виден, напоминая скорее мираж, вышитый белой гладью на белом. 

— Располагайтесь, — сказал мистер Брокколихат, доставая из внутреннего кармана квадратный конверт и осторожно опуская его на стол. — Это письмо вы вскроете в пять часов пополудни, и не минутой ранее. 

— Как долго я буду жить в этой комнате, сэр? — спросила я, когда его длинные пальцы коснулись дверной ручки.

— Столь долго, сколько это понадобится.

— Кому?

— Короне.

— Могу ли я выходить в город?

— Разумеется, — едва подавив усмешку, ответил он. — Вы ведь не пленница.

Когда мистер Брокколихат ушел, я еще несколько секунд постояла посреди комнаты, а затем скинула сапоги и легла на постель поверх покрывала. Очевидно, у меня было много времени для обживания в этом номере. И точно было время на сон — по крайней мере, до пяти часов пополудни.

Однако сон не стал для меня целительным. 

 

...Я кричала и сопротивлялась, как раненый зверек. Такое несдержанное поведение, вне всякого сомнения, еще больше испортило мнение обо мне моей няни Бесси и поспешившей ей на помощь мисс Аббо. Обе старались как могли:

— Скрутите ей руки, мисс Аббо, несомненно, она бешеная кошка!

— Фи, мисс Эйр! Какой стыд! — возмущенно кричала старшая горничная. — Где это видано, где это слыхано — поднять руку на молодого господина, сына благодетельницы вашей? Разве забыли вы, что мистер Рид — ваш хозяин?!

— Мой хозяин?! — вскричала я. — Разве я прислуга, чтобы он был моим хозяином?!

— Да вы хуже любой прислуги! — грозно прикрикнула Бесси. — Прислуга работает в поте лица своего, как завещал наш Господь. А вы — дармоедка, трутень, сидящий на шее у благодетелей и ни за что получающий свой хлеб! 

— Вы прескрытная и хитрая тварь, — ядовито добавила мисс Аббо. — Как только могли вы посметь поставить себя наравне с молодым господином и юными госпожами Рид?! Они богаты! А у вас ничего нет, и, как только мистер Рид станет хозяином дома, вы пойдете по миру, чтобы попрошайничать и собирать крохи еды из грязных канав! Лучше замолчите, посидите тут и подумайте о своем поведении!

Они вдвоем затолкали меня в комнату, как я ни упиралась, бросили на софу и заперли дверь.

В Красной комнате никто не жил. Лишь изредка она отпиралась и использовалась для размещения гостей, когда их случалось слишком много. Это была самая большая и роскошная комната в доме. И именно в ней девять лет назад умер мистер Рид.

В этой комнате он испустил дух. Здесь закатились его глаза, здесь остывающее тело лежало на богатом катафалке, и именно отсюда его понесли в церковь. С этого рокового дня Красная комната и была заперта, получив свою мрачную, мистическую славу.

Слуги шептались, что до них доносились странные звуки, будто бы иногда покойный хозяин тихо ходит по красному ковру. Я слышала, как мисс Аббо вполголоса рассказывала кухарке, что проходила мимо, неся стопку белья, и услышала, как за запертыми дверями Красной комнаты кто-то листает книги, шелестя страницами, и тяжко вздыхает. Вне всякого сомнения, это проявлял себя дух моего покойного дядюшки!

Комната была холодна, безмолвна и торжественно мрачна. Огромное старинное зеркало, пошедшее пятнами, находящееся между занавешенными окнами, лишь добавляло угрюмости общему интерьеру. Взглянув в отражение, я увидела маленькую тщедушную фигурку в темном платье, с бледным лицом и большими испуганными глазами. Так, должно быть, выглядят феи или эльфы из страшных сказок, рассказанных Бесси.

Сейчас эти темные глаза были наполнены слезами. Голова моя все так же болела, а кровь продолжала сочиться из раны. Но разве кто-то накажет за это Джона Рида? О нет! Наказана только я. Мне нет ни пощады, ни снисхождения. 

Разум мой кричал, что это несправедливо. Доколе буду я терпеть унижения, понукания и побои? Не лучше ли и правда сбежать во время прогулки и умереть где-нибудь в канаве, подобно нищенке, которой я и являюсь?

Сердце мое разрывалось от горечи и боли. Будь жив мистер Рид, он никогда не позволил бы так обращаться со мной! Никогда не дал бы в обиду дочь своей родной сестры. Он был бы моей опорой и защитой.

Я моргнула, и слезы, на мгновение совершенно затуманив мой взор, скатились по щекам тяжелыми каплями. И вот тут в зеркале позади себя я увидела фигуру.

Мужчина, которого сложно было разглядеть в полумраке, внимательно смотрел на меня. Но я точно знала, что он мой покойный дядя, хозяин этого дома, мистер Рид. Сомнений быть не могло: он выглядел так же, как на портрете, висевшем в гостиной.

Я хотела закричать, однако голос не слушался меня, и мне удалось лишь схватить ртом воздух. 

— Не бойся, возлюбленное дитя, — сказал призрак, не разжимая губ. — Ты не одна. Всякий раз, когда тебе будет трудно и одиноко, я приду и направлю тебя.

Озаренные фосфорическим блеском руки призрака опустились на мою голову, и я, задохнувшись от ужаса, упала без чувств…

 

…и в следующий миг распахнула глаза на постели в комнате отеля. Глубоко вздохнув и нервно поводя рукой по покрывалу, я нащупала тонкое шитье королевского герба. Солнце светило прямиком в мое окно. Я встала с кровати, которая проводила меня скрипом пружины, подошла к столу и взглянула на часы. У меня оставалось еще много времени. Квадратный конверт по-прежнему лежал на темной столешнице и ждал своего часа, которого в неведении обречена была ждать и я. 

В дверь постучала горничная, известив о завтраке. Я впустила ее — невысокую женщину средних лет с добрым и миловидным лицом. Ее чепец был аккуратно приколот к прическе из кос, забранных на затылке в тугой узел. Я скользнула взглядом по скромному платью зеленого хлопка — вернее, бывшего когда-то зеленым, а теперь скорее серого, сохранившего первоначальную сочность цвета лишь в глубоких складках. 

В руках женщины был поднос с моим завтраком. Она бесшумно поставила его на стол и присела в коротком книксене. Я поблагодарила и отпустила горничную, заверив, что больше мне ничего не нужно.

Глазунья из двух яиц, фасоль, плавающая в луже красноватой жижи, жареный бекон, одна сосиска и кусочек поджаренного хлеба. Что ж, почти full english breakfast, если только закрыть глаза на меньшее количество мясных продуктов и почти полное отсутствие овощей. Но сироте из приюта не пристало сетовать на скромную пищу. Я аккуратно размазала ножом масло по хлебу и сделала глоток чая с молоком. Он почти остыл. 

Из окна открывался вид на передний двор и решетчатые ворота, за которыми бурлила оживленная улица. Сторож, впустивший нас в особняк ранним утром, стоял у ворот и смотрел прямо на меня. Поняв, что я увидела его, мужчина быстро отвернулся.

Поскольку я была одета, мне не понадобилось много времени, чтобы выйти на улицу. Я лишь достала из саквояжа черную пелеринку и надела на голову капор.

Передний двор украшали аккуратно постриженные клумбы с бархатцами и хризантемами. С двух сторон особняк обступили деревья, создавая естественную тень. Вынужденное пристанище мое казалось более приветливым при свете дня и звуках жизни, доносящихся из-за ворот, к которым я и направилась.

— Доброе утро, сэр. Вы знаете меня? — спросила я у сторожа. 

— Да, мисс.

— Тогда что вы знаете обо мне?

Он задумался. Если ранним утром этот человек показался мне невзрачным, то теперь я разглядела его получше. Мужчина внимательно смотрел на меня из-под кустистых бровей, сжимая в руке старинную скверного качества трубку, которая была набита таким же скверным табаком, отравляющим воздух.

— Я ничего не знаю о вас, мисс, кроме того, что вы прибыли сюда сегодня перед рассветом. 

— Знаете ли вы мужчину, который меня привез?

— О нем мне тоже ничего не известно, — ответил мой собеседник после двухсекундного молчания.

— Но вы наверняка должны знать, что это за место, — сказала я. 

Сторож не произнес ни слова. Однако я не сдавалась и молча смотрела на него, ожидая ответа.

— Это достойное место, мисс, — наконец отозвался он. — Здесь никто не сделает с вами ничего дурного, будьте спокойны. Уж я прослежу.

Мужчина отвесил мне легкий поклон и жестом указал на открытую калитку. Я вышла на улицу, не получив ни одного вменяемого ответа на свои вопросы.

Лондон показался мне шумным и серым, несмотря на яркое солнце. Вошедшая в моду среди господ и дам черная ткань, показавшая себя невероятно практичной, тем не менее задавала траурный тон, словно все горожане направлялись на панихиду. Клерки, извозчики, сквайры, леди и джентльмены — все они были одеты в черное разных фактур, фасонов и дороговизны.

Таким образом, я органично влилась в их мрачную безликую волну. Если бы мне понадобилось спрятаться, лучшее укрытие сегодня вряд ли бы удалось найти.

Однако прятаться было не от кого. По крайней мере, мне стоило полагать так, пока не появились факты, свидетельствующие об обратном. Поэтому при первых же признаках опасности, выраженных в смутной тревоге, я устремилась к церкви, чья остроконечная крыша виднелась за домами. 

В средневековых и готических романах герои часто находят ответы и указания в доме Господа нашего. И хотя жизнь моя даже отдаленно не походила на истории романистов, сейчас не было лучшей идеи, нежели пойти в церковь. Молитва могла ненадолго подарить свободу от воспоминаний, вновь обрушившихся на меня, и очистить разум.

 Церковь Шордича помогла мне понять, что я нахожусь в районе Хакни. Не берусь судить о том, почему ту, что должна послужить Короне, поселили на востоке Лондона. Возможно, в этом есть свой, недоступный для меня смысл. А возможно, все упирается в невероятно скромный бюджет, который Корона выделила для своей покорной слуги. Простые решения зачастую самые верные, потому я решила остановиться на этом варианте и вошла в церковь. 

Религиозна ли я? Ха, а может ли человек быть не религиозным в наше время? Может ли быть не религиозной женщина? Верую ли я в Спасителя нашего, который принял смерть за грехи наши и на третий день воскрес? Я даже не смею подвергать это сомнениям…

Сев на скамью и подняв голову, я взглянула на массивное распятие. Спаситель, вырезанный из дерева в полный человеческий рост, висел на кресте, склонив голову. Его глаза были закрыты, а лоб изрезали глубокие морщины, свидетельствующие о невыносимых муках, которые выпали на его долю. Из пробитого бока вытекали «капли крови».

Только вчера я видела, как оборотень превращается в прекрасного мужчину, перед тем как умереть. Тело обретает идеальные формы и пропорции, сгорбленная спина распрямляется, шерсть словно растворяется в воздухе, оставляя после себя лишь легкий запах. Грудь ровно поднимается при вдохе, а затем замирает навсегда, ибо освобождение от звериной крови дарит лишь смерть.

Тремя днями ранее на моих глазах мать, обратившись в зверя, погубила собственных детей. Малыша в колыбели она просто разорвала на части и съела, измазав шерсть на морде его кровью. А двух старших детей искусала и искалечила. Мне пришлось убить всех троих: даже невинные дети, обратившись в зверей, со временем гарантированно стали бы смертоносной силой тьмы.

Верю ли я в Бога? Да. И знаю, что Бог умер. Может быть, какой-нибудь мыслитель когда-то осмелится заявить об этом, и тогда люди ужаснутся. Но мне надлежит молчать. По крайней мере, пока люди неотличимы от зверей без обличающего света луны…

Закончив короткую молитву, я направилась на выход и столкнулась с викарием прямо в дверях.

— Благословите, святой отец, — привычно склонившись в книксене, сказала я, поцеловав ему руку. 

Викарий оказался молод. Будь я безрассудна и полна идей из романтической литературы, то непременно влюбилась бы в его недоступную красоту, волной уложенные черные волосы, четкий контур губ и ясные серые глаза, с теплотой смотрящие на меня. 

Однако от подобной опрометчивости меня удерживали и собственное здравомыслие, и его церковный сан, и знание: грань между человеком и зверем так условна, что ни религия, ни красота, ни добрый нрав не могут гарантировать ничего! Маски сорвет лишь ночь.

Свернув на Хакни-роуд, я огляделась и, подумав, пошла вперед, вовремя отойдя в сторону, чтобы пропустить телегу. Если мне повезет, смогу купить хлеба и сидра у уличных торговцев. Если не повезет — хотя бы осмотрюсь.

Неизвестно, сколько времени придется провести мне здесь и что поджидает меня на этих улицах. Вот сейчас кэб, пронесясь мимо, обрызгал меня, зацепив колесом грязь из колеи. Конечно, после годов Великого Зловония появились новые законы, воспрещающие сливать нечистоты на улицы и держать выгребные ямы во дворах. Но современная им альтернатива — «унитасы» — настолько дорога и порой неудобна в использовании, что жители города предпочитают платить золотникам и сверх того уплачивать штрафы в казну.

В общем, на моей юбке может быть субстанция какого угодно состава. По возвращении в отель придется хорошенько заняться чисткой, впрочем, как и всегда. 

Мальчишки-газетчики, полагая, что женщины газет не читают, обходили меня стороной, не забывая погромче кричать последние новости. Я даже попыталась послушать их, однако не почерпнула ничего интересного из рекламных криков. К счастью, здесь не было цветочников, продающих маленькие букетики камелий, бархатцев или фиалок. Эти мальчишки бегают за женщинами и буквально вкладывают в руки цветы, пытаясь заработать свой хлеб. 

За мрачным домом, оставшимся позади, я увидела невысокое, в два этажа, здание, отходящее чуть вглубь от основной линии строений на улице. Мало чем привлекающее внимание, оно походило на любую чайную, которых в Лондоне насчитывалось уже более двадцати. На фасаде, прямо над входной дверью, были вырезаны три буквы: “A. B. C.”.

Оглядевшись по сторонам, чтобы не попасть под копыта лошади, запряженной в повозку или управляемой всадником, я перебежала улицу и вошла внутрь. 

Любой, не слышавший об этом месте, мог бы рассмеяться и закрыть эти записи, обвинив меня во лжи. Возможно ли, чтобы женщина одна, без сопровождения мужа, отца или брата, вошла в заведение? Нет, это положительно невозможно и, более того, неслыханно! 

Но только не для чайных “A. B. C.”. 

Я читала об этих местах в газете, однако не бывала в них никогда. Они были опережающей свое время выдумкой руководительницы «Аэрейтед Бред Компани». Именно эта женщина, традиционно предпочитавшая оставаться безымянной, ввела четкие правила для своих заведений: принимать одиноких женщин без лишних вопросов и осуждений!

Внутри чайной стояли маленькие столики на два стула под белыми скатертями. Мое внимание привлекли также зеленые габардиновые обои с бронзовым орнаментом в стиле ампир. Светильники, на две большие свечи каждый, крепились между окнами и сейчас были погашены. 

Улыбчивая леди в черном платье и коротком белом переднике с рюшами поправила на голове кружевной чепец и, кивнув мне, указала на свободный стол. Я развернула стул так, чтобы обозревать помещение на случай внезапного нападения или любой иной опасности, и села, расправив складки на юбке.

Всё. Что у вас в меню?

Другая девушка, в таком же черно-белом наряде, не дожидаясь моего решения, подошла и поставила на стол маленький чайник и одну чашку с такой крошечной ручкой, что даже тонкие пальцы аристократок не смогли бы легко удерживать ее. В “А. B. C.” любой посетитель бесплатно угощался чаем. Есть ли выгода от подобной добродетели в таком районе, как Хакни? Ох, весьма сомнительно, однако размышлять об этом не мне.

Спросив, чем я могу дополнить свое утреннее чаепитие, я выбрала кекс и, оставшись в одиночестве, огляделась. За дальним столом, в самом углу, сидел молодой мужчина. Рядом с ним вполголоса вели беседу юная девушка и пожилая дама. Видимо, добрый сын сопроводил сестру и мать в чайную, уделив время семейному завтраку. Читатель мог бы возразить, что юная девушка является женой этого молодого человека, и я бы поспешила согласиться с этим допущением, если бы не семейные черты, присущие всем троим: вздернутые носы и выдающиеся острые подбородки. 

Мне принесли десерт. Поскольку до Рождества было далеко, в кексе не оказалось ни изюма, ни орехов — лишь тесто и сахар. Последнего, впрочем, тоже не было добавлено щедро, поэтому десерт мой на вкус был почти несладким. 

— Доброе утро, мисс. Вы завтракаете в одиночестве? Могу ли я составить вам компанию? — раздался тихий голос, и, подняв голову, я увидела перед собой милую девушку лет двадцати, с темными кудряшками, слегка выбивающимися из-под шляпки, и живыми, пытливыми глазами. 

В заведении было по меньшей мере еще три свободных столика. Но я кивнула, указав на второй стул. Если мы, женщины, будем сторониться друг друга, то как нам выжить? 

Девушка улыбнулась, не разжимая губ, и мягко опустилась на стул, шелестя юбками несколько старомодного платья. Спустя минуту перед ней поставили такие же чайник и чашку. 

— Благодарю, что изволили скрасить мое одиночество, мисс… — Я вопросительно посмотрела на девушку.

— О, это я благодарю вас, что не погнали меня прочь! — тихо хихикнула она. — Меня зовут Шарлотта. Считаю, что женщинам при знакомстве вне мужского круга важнее называть свое имя прежде фамилии, ведь именно имя наше принадлежит нам, в то время как фамилия — достояние нашего отца или мужа. 

Я приподняла бровь, оценивая внезапную утреннюю философию незнакомки, и назвала свое имя. 

— О, Джейн, не правда ли, мило, что можно прийти сюда и встретить совершенно незнакомую женщину, с которой, быть может, не довелось бы никогда пересечься в иных обстоятельствах? Ведь вы не бывали в Йоркшире? Я из Йоркшира.

Она трещала как белка. Рассказала мне, что живет в семье священника. Что брат ее в компании двух других сестер отправился куда-то по деловому вопросу, который пока просил ни с кем не обсуждать, а она осталась здесь, зашла в собор (и как мы там не встретились?), а потом нашла это место. 

Нет, я никогда не была в Йоркшире. А еще не верю в случайные встречи. 

Так как Шарлотта ничего не заказала, я разделила с ней кекс. Рассказывать незнакомцам о своей жизни не входит в мои привычки, поэтому я слушала странную собеседницу. Она восхищалась романами мистера Теккерея и, кажется, знала их все наизусть. А потом вполголоса продекламировала мне стихи своего брата. Стихи оказались настолько ужасны, что я предпочла бы читать псалмы, ненавидимые мною с детства, однако поблагодарила за оказанное удовольствие и похвалила слог. 

Внезапно девушка вскочила и засобиралась уходить, сославшись на дела и время: наверняка сестры и брат-стихотворец уже заждались ее. Я пожелала Шарлотте доброго дня.

— Остерегайтесь смотрящих в спину, мисс Джейн, — бросила она вместо прощания, туго завязывая пелерину.

— Что?..

— Мистер итальянец не зря назвал вас проницательной особой.

— Откуда вы меня знаете? — Я встала и позволила себе говорить громче, чем полагается благовоспитанной женщине. — Кто вы? Как ваша фамилия?

Но Шарлотта лишь улыбнулась, подмигнула и вышла вон под звон дверного колокольчика.

Опустившись обратно на стул, я сделала глоток остывшего чая и, достав из кармана юбки блокнот и карандаш, написала в самом верху чистой страницы: «Шарлотта» — и поставила вопросительный знак. Очень большой и изогнутый, горбивший спину, как зверь, склонившийся над своей жертвой.

Сделав отступ, я отметила ниже еще и таинственного «мистера итальянца». Этот загадочный человек должен быть знаком и с Шарлоттой, и со мной. Однако я знала лишь одного итальянца, от мыслей о котором по спине пробежали мурашки. Мистер Брокколихат.

---

Глава 3

 Впервые я имела удовольствие познакомиться с мистером Брокколихатом вскоре после встречи с призраком дяди Рида, явившимся мне в Красной комнате. 

Говорят, что меня вынесли оттуда без чувств и в течение дня я металась в беспамятстве. Должно быть, состояние мое вызывало такую тревогу, что мистрис Рид даже решилась пригласить доктора. Я слышала, как доктор, осмотрев меня и выйдя за двери, говорил ей, что больной требуется покой. И поскольку доктор стоил дорого, мистрис Рид сочла необходимым выполнить его рекомендации. Поэтому целых шесть дней никто не распекал меня, и даже кузен Джон, однажды ворвавшись в мою комнату со злобным оскалом, был немедленно выдворен оттуда бдительной хозяйкой дома.

Бесси и мисс Аббо были добры и ласковы ко мне, приносили десерты с общего стола, наливали свежий чай при первой возможности и говорили, как я мила и послушна. Однако забота и ласка запоздали и не могли уже отогреть моего сердца.

Помню, как, сидя в комнате прислуги, куда была перенесена моя постель, читала я «Жизнь оборотней и вурдалаков», но теперь книга эта не вызывала во мне живого интереса, не разжигала детское воображение. Она казалась жутким сборником страшных историй, лишающих всякой надежды и жажды жизни. Я захлопнула книгу и положила на стол подле нетронутых утиного паштета и белого хлеба, принесенных мне к ужину.

Бесси меж тем навела порядок в комнате, вымыла руки и, открыв в комоде ящик, наполненный разными блестящими обрезками, принялась мастерить новую шляпку для куклы Джорджианы. По обыкновению, она всегда сопровождала это занятие простонародными песнями, и тот день не стал исключением:

 — Платье изорвано, ноги босы и разбиты.

Долго брела я одна меж лесов и болот.

Звезды с луною дождливыми тучами скрыты.

И сиротка по узкой тропинке идет вперед.

 

О, за что, злые люди, меня от себя вы погнали

В непроглядную ночь, по которой так страшно идти?!

Только кроткие ангелы Божии в светлой печали

Берегут сироту на тяжелом ее пути.

 

Ветер бьет мне в лицо, треплет волосы, студит пальцы.

Нет ни звездочки в небе, осенний тяжел небосвод.

Милосердие Бога — спасение для скитальцев,

Он надежду дарует в дороге и сил придает.

 

Если кану в холодную бездну в сыром болоте

Или шею сверну, шаг неверный ступив на мосту,

И тогда мой Отец не оставит меня в заботе —

На груди своей Он навсегда приютит сироту.

 

Когда на следующий день доктор пришел, чтобы поговорить со мной, проникнувшись его доверием и вконец измучившись от тоски, снедавшей меня, я открылась ему, высказав все, что копилось на душе: что нет у меня родного человека, который любил бы меня, что жизнь в доме этом для меня — мука и я бежала бы отсюда куда глаза глядят. 

Не забыла я упомянуть и про убийства животных на дворе нашем, и про звериный рык, доносящийся из детской моих кузин, и про волчий оскал изводящего меня Джона Рида. Последнее расстроило доктора. Он приказал слугам напоить меня успокоительным чаем и ушел. Однако коляска его выехала за ворота только спустя час с четвертью. Значит, все это время он говорил с моей тетей. И говорил, очевидно, обо мне.

Прошло еще несколько дней, во время которых жизнь моя была так же спокойна и безрадостна. Элиза во дворе кормила своих кур и гусей — занятие, которому она отдавалась с хищным упоением. Мистрис Рид рассказывала гостям дома, что ее нежная дочь делает это с целью коммерции — чтобы продавать яйца да тушки птиц.

Гости умилялись и прочили мисс Рид большие успехи в торговых сделках, однако всем в доме было известно, для чего на самом деле она откармливает птицу… Иногда по ночам куры и гуси тревожно вскрикивали, а затем наступала мертвая тишь. Не каждый раз утром садовнику удавалось успеть замести кровавые перья, пока никто не выглянул в окно.

Наблюдая за кормлением несчастных белоснежных кур с красными гребешками, я увидела, как во двор въехала коляска.

К тому времени прошло без малого три месяца, как меня ни разу не вызывали к мистрис Рид. Однако вбежавшая в комнату Бесси, коротко проворчав о моей неряшливости, сорвала с меня передник, спешно умыла меня, обтерев лицо и руки полотенцем, расчесала волосы и, потуже затянув корсет, вытолкала за двери, объявив, что меня давно дожидаются в столовой.

 

— Вот эта девочка, — сказала мистрис Рид, как только я вошла в столовую.

Тетя сидела у камина, а напротив нее стоял мужчина — высокий, худой, закутанный в соболиную шубу. Лицо его было словно вырублено в дубе грубым инструментом. Скульптор, создававший эти черты, не счел нужным потратить время на более тонкую работу. Черные густые волосы господина были кудрявы и непокорно торчали вверх.

Я могла бы даже поразмышлять, что ввиду этой особенности гость мистрис Рид не имел возможности носить никакого другого головного убора, кроме высокого цилиндра, который он сейчас держал в руках, однако таким размышлениям мне довелось предаться позднее, так как мужчина с презрением осмотрел меня с ног до макушки.

— Как вас зовут, девочка? — с легким акцентом спросил он.

— Джейн Эйр, сэр.

Разговор с этим господином не задался. Он спрашивал, хорошая ли я девочка, а меж тем я прекрасно понимала, что мистрис Рид уже успела очернить меня в его глазах. Странный человек долго рассказывал, что нет ничего хуже дурного ребенка, а особенно дурной девочки, и принялся пугать меня адом.

— Что вам нужно делать, чтобы избежать вечных мук в аду?

— Полагаю, быть здоровой и не умирать, — ответила я, и высокий господин хмыкнул.

— В своем письме, мистер Брокколихат, я сообщала вам, что девочка эта не отличается добродетелями, — сквозь зубы заявила мистрис Рид. — Поэтому я прошу вас: как только она поступит в школу под ваше покровительство, пусть надзирательницы будут особенно строги к Джейн и по возможности в случае порки дают ей на четыре удара розгами больше, чем это полагается для остальных воспитанниц за схожие проступки: по одному удару за меня, моего сына и двух моих прекрасных дочерей. Мы так настрадались от ее пороков, что подобная плата была бы справедливой.

— Всенепременно, — заверил джентльмен. — Можете не сомневаться, что ваше особое пожелание будет исполнено исключительно аккуратно. Но позвольте же спросить, мистрис Рид: какие пороки присущи этому созданию?

— К великому моему сожалению, пороки эти чрезвычайно разнообразны и так многочисленны, что перечислить их все будет затруднительно, — важно ответила моя тетя. — Девочка эта лжива и двулична, воровата и склонна к интриганству и кровавой жестокости. Третьего месяца она жестоко избила моего сына Джона и, если бы слуги наши не бросились на помощь, обязательно убила бы его.

— Это ложь! — крикнула я.

— Вот видите, к тому же смеет перебивать почтенных людей и повышать голос на тех, кто благоволит ей. А ведь я, Джейн, всей душой переживаю за будущее твое и забочусь о твоей доле, — наставительно сказала она. — В продолжение, мистер Брокколихат, должна заметить, что она дерзка и непослушна. Горько признавать, что от сестры моего возлюбленного почившего мужа родился такой гнилой плод. Мне совестно, что я не смогла своими силами искоренить все зло из сердца этой девочки. Однако я верю, что вашим надзирательницам и учительницам, обладающим несравнимо бо́льшим опытом, удастся вычистить эту гниль, даже если придется, буквально выражаясь, вырезать ее острым ножом.

Я слышала об ужасных легендах о безымянном сиротском приюте для девочек, откуда воспитанницы выходили во взрослый мир со шрамами на лицах и руках, словно бы несчастных резали или собаки рвали. Неужели меня хотят отправить туда?

 

Когда мистер Брокколихат уехал, мы с мистрис Рид остались одни и за несколько минут не сказали ни слова. Она была занята вышиванием, а я рассматривала ее. Мистрис Рид выглядела сильной женщиной для своих тридцати семи лет. Невысокая и широкоплечая, несколько полная, однако то не было излишней, болезненной полнотой. Широкое лицо утяжеляла крупная, выдающаяся вперед нижняя челюсть. Тем не менее нос и рот были правильной, классической формы. 

К тому же она всегда со вкусом одевалась и укладывала волосы. Осанка ее была королевской.

Мистрис Рид всю жизнь отличалась отменным здоровьем, как и ее дети. Не было случая, чтобы они чем-либо болели. Она исключительно аккуратно и талантливо вела хозяйство, руководствуясь строгим расчетом и являясь примером для всей округи.

Итак, я долго всматривалась в ее лицо. В руках моих был томик «Детского наставника», врученный мне мистером Брокколихатом, — трактат о