Мне постепенно захотелось спать, и вскоре я, положив голову на стол, уснул, и тогда мне приснился Пучи-кун (кличка собаки — прим. ред), что сидел на освещённом солнцем камне у веранды в нашем саду и поднимал и опускал хвост. Служанка-няня сказала, что сейчас сходит на почту отправить письмо.
Посреди заснеженного поля лежал один-единственный рельс, и в небе там, где рельс совсем терялся у горизонта, одиноко висела большая луна. С одной стороны рельса частоколом стояли толстые, почерневшие от огня деревянные столбы, словно утешая его.
И по этому рельсу сейчас мчался, не разбирая дороги, как выпущенная к звездам ракета, цилиндрический, невероятно огромный поезд.
Итак, что до меня, то я уверовал в Бога, но не почувствовал влечения ни к одной из форм человеческого делания — быть религиозным деятелем, да и теологом мне стать не захотелось; уверовал я и в Гуманность, но, к примеру, так и не возникло у меня никакой особой связи с социальной работой, и всё же сердце моё затрепетало перед поэзией. Словами Кобаяси, «секрет моей физиологии» был обращён к поэзии.
Может найтись и тот, кто скажет, что не нуждается ни в какой тайне, ни в каком наслаждении души. Но разве не тайна и наслаждение души лежат в источнике человеческого творения?
(Все заблуждения коренятся не в самой интуиции. Они возникают в процессе её выражения. Также все противоречия в мышлении коренятся не в самом его предмете. Они происходят от средства мышления, то есть языка — его негибкости, неодновременности и т.д.).
К тому же, (хотя все элементы в человеке и различаются в плане пропорций их сочетания и степени развития, следует считать, что по количеству этих элементов все люди совершенно равны. Если бы их число различалось, то любые дискуссии между людьми стали бы совершенно абсурдными.)
На 12-м году Тайсё весной я провалился на экзаменах, увлёкшись литературой. Перевёлся в среднюю школу Рицумэйкан в Киото. Впервые в жизни я уехал от родителей, чувствуя, будто взлетел. Поздней осенью того же года, холодным вечером, у букиниста у моста Марутамати я прочёл «Стихи дадаиста Синкити, 1923». Несколько произведений меня глубоко тронули.
Осенью того же года я написал свою «Поэтическую декларацию». Начиналась она так: «Человек стал несчастен потому, что ему было необходимо первоначальное рефлективное сознание. Это первоначальное рефлективное сознание сделало человека политическим животным. Но, даже если оно и было необходимо, уж так вышло, что он стал политическим животным. Я же, собственно, и есть тот скорбящий, что никогда не станет винить его за то, что так вышло».
Маленький стол стоял у столба на стороне, выходящей в сад. Небо вдруг стало заволакивать тучами.
Прямо перед ней, у подножия старого большого дерева хурмы, посаженного близко к глинобитному забору, муравьи суетливо трудились. Она пристально смотрела на них.
Лично я, думая, что умру, не прочтя и сотой доли стихов, которые хотел бы прочесть, хотел бы, чтобы мои дети занялись поэзиой.
Насколько слова неуклюжи по отношению к реальности, вам, господа, вероятно, уже известно, и, пожалуй, это так на самом деле даже в большей степени, чем вы думаете.