Оглавление

I

Теплым июньским вечером 1927 года в тесном зале ресторана гостиницы «Метрополь» в центре Иркутска было не протолкнуться. Круглые столики с резными ножками, размером чуть больше табуреток, накрытые белоснежными скатертями, стояли таким плотными парадным строем, что официанты с трудом протискивались между ними. Жонглируя серебряными подносами с тарелками и фужерами прямо над головами посетителей, они напоминали команду дрессированных пингвинов в черных костюмах-тройках и накрахмаленных белых передниках.

Позолоченные электрические светильники с плафонами в форме львиных голов расплывались по стенам мутными пятнами в густом табачном дыму, оставляя в полумраке углы и ниши, где скрывались от внимательных глаз те, кто не очень хотел афишировать свое присутствие.

Публика ресторана, словно новорожденная зелень в пустыне, дорвавшаяся до жизни после первого за десять лет дождя, старалась наверстать упущенное время. Под щедрым ливнем НЭПа вспыхнули голодным цветением шляпки-клош, банты, рюши, корсеты и платья всех фасонов и оттенков. Мужчины наконец сменили пропахшие порохом гимнастерки, портупеи и кавалерийские сапоги на костюмы-тройки, полосатые галстуки и лакированные туфли. В этой картине не было полутонов: все цвета выкрутили на максимум, и когда ярче уже было нельзя, добавили еще.

Стены домов и пыльные улицы еще отлично помнили проходящие колонны то красных, то белых, то интервентов, то откровенных головорезов без роду-племени. Но тем истовей теперь рвалась и стремилась советская Россия к красивой жизни — хоть на вечер, хоть на часок кутнуть на последний рубль, а дальше будь что будет.

На тесном пятачке деревянной сцены в глубине зала играл небольшой оркестр, аккомпанируя долговязой, тощей солистке в длинном сером платье с рюшами и заниженной талией, отчего казалось, что ее воткнули в цветочный горшок. В кружевной белой шали до пола и лисьей горжетке с массивной серебряной брошью, она драматично протягивала к зрителям бледные, худые руки в черных атласных перчатках с крупными перстнями и пела сочным сопрано:

Во время припева многие гости подхватывали «купите бублички, горячи бублички!», отчего голос певицы растворялся в этом нестройном хоре. Посетителей такое ничуть не смущало, как и то, что «Бублички» пели по нескольку раз за вечер.

***

Дрожащее пламя вспыхнувшей спички выхватило из полумрака лицо мужчины лет тридцати пяти, со светло-карими глазами и ухоженными каштановыми усами, из густых зарослей которых выглядывала папироса. Он прикурил, затянулся и, выпустив дым, посмотрел на девушку у окна.

Девушке было от силы лет двадцать. Худенькая, невысокого роста, с короткой стрижкой «гарсон» и уложенными лаком локонами, она была одета только в нижнее белье: тонкую небесно-голубую тунику чуть выше колена с белыми кружевными бретельками, телесного цвета корсет со свисающими по бедрам застежками и черные шелковые чулки. Спрятавшись за плотной шторой, она рассматривала прохожих на улице из окна второго этажа гостиницы.

Свет окон двухэтажного деревянного «Метрополя» отражался в грязных лужах разбитой проезжей части, придавая им немного праздничного лоска.

На перекрестке перед гостиницей суетился торговец газетами — чумазый светловолосый мальчуган лет десяти, в выцветшей рубахе и широких брюках, сшитых из старого взрослого пальто и подпоясанных бельевой веревкой. Худой, загорелый, босоногий, с кипой газет под мышкой, он громко, с сипотцой, выкрикивал заученные речевки:

— «Правда»! «Известия»! «Советская Сибирь»! Перелет через Атлантику! Партия — за индустриализацию! Свежий номер!

У центрального входа в гостиницу, на покосившемся деревянном ящике, сидела старушка-торговка в зеленом шерстяном платке и старом, не по погоде, пальто, поверх которого был натянут пыльный клетчатый передник с обвисшими карманами. Перед ней, в жестяном ведре, стояли букеты ромашек, колокольчиков и гвоздик вперемешку с луговыми травами.

Разбрызгивая грязь из-под колес и копыт лошади, ко входу подкатила пролетка, из которой, чуть не опрокинув ее, выбрался круглый, как арбуз, немолодой господин в американских шароварах с подтяжками, от чего он казался еще объемнее, а за ним, придерживая пышное платье, — такая же величественная спутница в широкополой шляпе с перьями.

— Цветы для вашей дамы, — предложила старушка.

— Почем? — смерив торговку царственным взглядом, уточнил господин.

— Ромашки и колокольчики — по десять копеек, гвоздики — двадцать.

— Гвоздики.

Расплатившись и забрав цветы, пара проследовала в предупредительно открытую швейцаром дверь парадного входа.

Девушка у окна негромко подхватила хор пьяных голосов, доносившийся из ресторана на первом этаже:

И в ночь ненастную, меня несчастную,

Торговку частную ты пожалей…

Она потеряла интерес к событиям на улице и с любопытством посмотрела на лежащего на кровати усатого мужчину с папиросой:

— Котик, а ты не заметил, что я поправилась?

Мужчина затянулся, выпустил в потолок облако дыма и покачал головой:

— Белка, тебе бы не повредило, но нет, я не заметил.

Девушка отошла от окна, присела на кровать рядом с ним и продолжила серьезным тоном:

— Я тебя спросила, потому что беременна. Я была вчера у доктора, и все точно. Конечно, этого следовало когда-то ожидать. Но я не ожидала. Теперь вот такие дела…

Она вздохнула и замолчала, пытаясь понять реакцию мужчины, но тот затушил папиросу в пепельнице, стоящей на прикроватном столике, и молча ждал продолжения.

— Так вот, когда я стану круглой и пузатой, ты бросишь меня? Честно сказать, я весь день думала об этом, не находила себе места! Мужчины ведь очень по-разному относятся к беременным. Говорят, что некоторым это очень даже нравится, а кто-то терпеть не может, — она опять замолчала.

— Так ты бросишь меня? — снова спросила она с тревогой в голосе.

Мужчина откинулся на подушку и заливисто, от души расхохотался. Девушка бросила на него удивленный и обиженный взгляд.

— Ну тебя, Кот! Я тебе тут душу изливаю, а ты смеешься! — она попыталась встать с кровати, но Кот ловко поймал ее в объятия и утащил обратно в постель.

— Отпусти меня! Слышишь! — она шлепнула его по плечу. Девушка оказалась на спине, Кот прижал ее к кровати.

— Неудобно будет класть тебя на живот, но мы договоримся о скидке.

— Ах ты буржуй! Еще чего! А ну пусти! — возмутилась девушка, но в ее голосе зазвучали нотки благодарности.

Кот отпустил Беллу, но она не ушла, оставшись в постели. Он же встал, накинув рубашку:

— Белка, а ты пошла бы за меня замуж?

— Кто?! Я?! — искренне удивилась девушка, — А ты как хочешь: к попам — в церковь или в советский ЗАГС? — шутливо спросила Белла.

Кот серьезно посмотрел на нее, и, не ответив на вопрос, продолжил:

— Слушай, меня не будет неделю или две. Появилось очень выгодное дельце, нужно уехать из города.

Белла смотрела на него с тревогой. Кот достал из кармана плаща серое удостоверение личности с малиновыми буквами Р. С. Ф.С.Р. и гербом и протянул его Белле. Та открыла документ — с фотокарточки на первой странице на нее смотрел Кот, но имя оказалось незнакомым:

— Шилов Егор Николаевич, тысяча восемьсот девяносто второго года рождения, — прочитала она. — Что это?

— Билет в новую жизнь. Только к билету еще деньги нужны, а их пока нет, — одеваясь, ответил Кот.

— А почему имя чужое? Ты за границу уедешь?

— Может, за границу, а может, еще куда. Не знаю. Белка, спрячь этот документ у себя пока. Я за ним вернусь. А если не вернусь через месяц — просто сожги, мне он уже не пригодится.

— Котик, я боюсь. У ОГПУ везде люди, а если поймают тебя?

Кот улыбнулся и достал из бумажника купюру в двадцать пять червонцев.

— Не бойся, Белка! Это будет лучшее дело, и потом я завяжу. На вот, держи, — он протянул ей банкноту, — это тебе за месяц. Клиентов смотри не води!

Белла взяла деньги, запихнула под корсет и деловито продолжила:

— Я и так не стала бы, но Тамара Александровна мне не разрешит.

— С теткой твоей я поговорю. И учти: если не вернусь через месяц, удостоверение это сожги, а меня забудь.

Казалось, что Белла сейчас расплачется. Она вскочила с кровати и обняла его.

— Котик, может, не надо? — спросила она с мольбой.

Кот отстранился и поцеловал ее в лоб.

— До встречи, Белка! Все будет по масти! — и быстро вышел из номера.

II

Неспешно, с равнодушным механическим упорством, зеленый паровоз с красной звездой на черном котле тянул состав по узкой полоске железной дороги, цепляющейся за кромку скал у самого берега Байкала. Клубы густого грязно-серого дыма уносило в сторону воды, где они сливались с остатками утреннего тумана над синей до черноты поверхностью озера. Словно сказочное чудовище, паровоз вздыхал, шипел, перебирал красными лапами поршней и колес и плевался паром, преодолевая подъемы с поворотами.

Пройдя ущелье по каменным аркам моста, похожего на римский акведук, паровоз продолжил путь по железнодорожной насыпи.

Из будки локомотива, придерживая на ветру кепку, выглянул молодой машинист и оглядел хвост состава: за техническим вагоном с углем выглядывали три открытые платформы с сосновыми бревнами, затем — короткий обшитый сталью бронированный вагон, пассажирский, и снова несколько платформ с бревнами. Все было в порядке. Машинист развернулся — впереди уже поднимался склон горного хребта, уходящий прямо в озеро, в который упирались железнодорожные пути. Подойдя ближе, стало понятно, что нитка железнодорожного полотна ныряет в черноту тоннеля.

Машинист вернулся в будку, щелкнул тумблерами под потолком, включая главный ходовой прожектор и сбросил скорость перед заходом в тоннель.

***

В пассажирском вагоне светилось лишь одно центральное купе, в котором ехали четверо мужчин в темно-синих гимнастерках и шароварах с малиновыми лампасами — оперативники иркутского отдела ОГПУ. С табельными револьверами в кожаных кобурах и винтовками в руках, они сосредот