Отведенный под постройку участок по Тверской улице, между улицами Огарева и Белинского, был застроен частью жилыми домами и частью – вновь возводимыми торговыми зданиями. Надо было не только разобрать существующие здания, но еще произвести громадную работу по съемке и вывозке земли до уровня улицы Белинского, так как наиболее высокое место на углу Тверской и улицы Огарева, где расположен главный вход в здание, превышает улицу Белинского на восемь метров, и два этажа, подвал и партер уходят в землю. Начатое здание торговых помещений было сложено на портландском цементе, и разборка его поддавалась только силе взрывчатых веществ, а обломки стен годились только на кирпичный щебень.
Во время моих работ по составлению проекта мою мастерскую два раза посетил нарком И. Н. Смирнов [75] с несколькими своими инженерами. По их высказываниям я понял, что моя работа их удовлетворяет, и это, конечно, подбодрило меня.
Времени оставалось настолько много, что кроме всех требуемых программой планов, разрезов и фасадов удалось с помощью моего племянника и сына жены выполнить перспективные рисунки фасадов и некоторых внутренних помещений.
Я первым приезжал на постройку и последним уезжал, часто навещал работы по ночам, когда они велись в две и три смены. Нарком И. Н. Смирнов приезжал на постройку ежедневно рано утром и был постоянно в курсе дел по моим докладам, он не только не требовал, чтобы я сопровождал его при обходах, но и даже старался, чтобы его посещения проходили возможно незаметнее.
С ранней весны 1927 года начались работы по оштукатурке фасадов, причем все переплеты окон – железные и деревянные – были установлены зимой; все гранитные камни для главного фасада также были обработаны еще при морозах и подняты на леса и по этажам. К десятой годовщине революции, когда массы народа двигались по Тверской к Красной площади, здание Центрального телеграфа, освобожденное от наружных подмостей, выглядело уже законченным сооружением, по величине и богатству отделки оно было первым из сооружений революционного периода.
После длительной работы жюри присудило премии: первую премию получил архитектор Гринберг, вторую – Веснины, остальные – не помню. Все премированные и заказанные проекты поступили в Наркомпочтель, где особая комиссия из инженеров должна была детально их просмотреть и остановиться на более заслуживающем внимания для его дальнейшей разработки и осуществления. Комиссия выбрала мой проект, нашла его наиболее удовлетворяющим потребностям телеграфа, и я был назначен начальником работ по срочному возведению этого грандиозного здания объемом в 450 000 кубических метров.
Должен сказать, что я как начальник работ был обставлен прекрасно, пользовался полным доверием. С самого начала мне была предоставлена полная свобода действий, как при детальной разработке проекта, так и за все время постройки, в моем распоряжении был автомобиль, который я мог вызывать в любое время суток. Два с половиной года усиленных работ прошли быстро и оставили во мне самые радужные, самые светлые воспоминания. Я будто бы помолодел и во мне развились новые силы и энергия, которые не покидали меня до конца, и даже ряд огорчений и неприятностей, неизбежных в таком огромном деле, не оставили во мне тяжелых воспоминаний, а преодоление их мне приносило полное удовлетворение.
Четыре орла [84] по углам башни и группы переднего фасада, изображающие различные виды транспорта – железные дороги, мореплавание, автомобиль и аэроплан, вылиты из цинка. В 1916 году, когда уже трудно было доставать некоторые необходимые материалы, мы созвали группу старьевщиков и предложили им хорошую цену за цинковый лом; они в короткий промежуток времени нанесли нам такое количество цинковых коробок, труб, сломанных ванн и прочего, что нам хватило на отливку всех больших групп.
Он позволил себе заявить в Петербургском архитектурном обществе, что выполнил конкурсный проект без моего участия, что я обязан ему получением постройки. А также потребовал разобрать это дело третейским судом, приглашая судьями со своей стороны академика Бенуа и архитектора графа Сюзора, который в то время был председателем петербургского Общества архитекторов-художников. Я не мог этому поступку найти другое название, как явный шантаж, но был поставлен в весьма неприятное положение и был принужден дать свое согласие на третейский суд, пригласив со своей стороны судьями двух московских архитекторов. Это скверное дело тянулось до суда очень долго и только через год разбиралось в Москве во время цементного съезда. Судьи затруднились прийти к какому-нибудь определенному решению и предложили нам протянуть друг другу руки; я протянул свою руку с полным сознанием, что это последнее мое свидание с Перетятковичем. Я объясняю поступок Перетятковича желанием себя рекламировать и возбудить к себе участие. И действительно, в скором времени он получил постройку дома Вавельберг на Невском проспекте, воздвиг копию с дворца Дожей и, кажется, не очень удовлетворил своего заказчика. Потом он имел целый ряд построек в Петербурге и в провинции, составив себе имя талантливого архитектора. Перетяткович страдал трудноизлечимой болезнью и умер от разрыва сердца, когда был призван на военную службу в 1914 году.
Протопопов, хозяин водочного завода «Вдова Попова»[55], после учреждения винной монополии решил продать все свое недвижимое имущество и просил меня предложить душеприказчикам купить большой земельный участок у Каменного моста, выходящий на Набережную, Ленивку, Лебяжий переулок и к Александровскому саду, за четыреста тысяч рублей. Солодовников купил этот участок со всеми строениями за триста пятьдесят тысяч для себя лично, отделал особняк и поселился в нем, а рядом выстроил кинотеатр. В начале революции Солодовников отправил за границу свою жену и детей и, устроив в Москве свои дела, отправился сам, но было известно, каким поездом он едет и отдано приказание его арестовать. На какой-то станции агенты вошли с двух концов в поезд и вскоре арестовали Солодовникова, но арестованный оказался однофамильцем, а П. Г. Солодовников спокойно переехал границу и доехал до Франции. В заграничных банках оказались значительные вклады на его имя, он купил себе имение в Бордо, особняк в Париже, переменил фамилию и занялся виноделием, но вскоре умер, оставив семье большое наследство.
Еще в 1915 году душеприказчики приобрели семь или восемь земельных участков для постройки домов дешевых квартир и объявили закрытый конкурс, но полученные проекты не получили своего осуществления. С революцией наследственная масса в недвижимом имуществе и акциях сошла на нет.
В скором времени после постройки домов Солодовникова я получил предложение от директора Северного страхового общества М. В. Живаго принять на себя постройку большого дома для торговых фирм на участке у Ильинских ворот с границами по Ильинке, Старой площади и выходящем в Черкасский переулок. Постройка была разделена на две очереди: первая по Ильинке и вторая – через три года – в глубине владения до Черкасского переулка. На составление проекта должен был быть объявлен конкурс, на который мне поручили выработать программу. Я решил тоже работать на конкурс и пригласил для совместной работы архитектора М. М. Перетятковича [56], с которым познакомился при постройке музея, где он по приглашению Клейна выполнял некоторые работы по отделке. У меня с Перетятковичем были самые дружеские отношения, я не скрывал перед ним своего приглашения от Северного страхового общества и был очень рад, когда он охотно согласился работать вместе со мной на конкурс на половинных началах. Так как Перетяткович жил и работал в Петербурге, то я принял на себя расходы по поездкам, и мы согласились, что окончательное вычерчивание проекта будет производиться в Петербурге. Когда проект был готов, мы получили одну из первых премий и поделили гонорар поровну. Через некоторое время я получил от Перетятковича письмо, в котором он жаловался, что, постоянно получая на конкурсах первые премии, до сих пор не имеет самостоятельных построек и принужден работать только в качестве сотрудника других архитекторов и что поэтому желал бы принять участие в постройке дома Северного страхового общества. Я ответил ему, что был бы рад работать вместе и запросил его, на каких условиях он мог бы осуществить свое участие в деле. На мое письмо он ответил, что уехать из Петербурга он не может, но будет наезжать в Москву, и за свое участие в постройке первой очереди он желал бы получить вознаграждение в десять тысяч рублей. У меня уже был заключен договор с Северным страховым обществом, по которому мой гонорар был определен в два с половиной процента, причем все расходы на помощников, чертежников и десятников ложились на мой счет. При общей стоимости постройки первой очереди в один миллион рублей я должен был получить двадцать пять тысяч рублей, и свои расходы на сотрудников в течение двух лет я определял минимум в двенадцать-пятнадцать тысяч рублей. Таким образом, я никак не мог из своего гонорара уплатить Перетятковичу назначенную им сумму и просил его приехать в Москву для переговоров с директором Общества. Перетяткович приехал, принимал участие в заседании нашей строительной комиссии и говорил с Живаго, который не возражал против его участия в деле постройки, но просил его изменить свои требования, так как на больший гонорар, чем два с половиной процента, Общество не соглашается. Перетяткович уехал в Петербург и совершенно неожиданно для меня всю свою неудачу приписал нарушению с моей стороны товарищеской этики.