Алексей Тенчой

Вечное золото

Фантастическая повесть

Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»

© Алексей Тенчой, 2019

В этой мистической повести вы встретитесь с удивительными событиями, которые вполне могли бы произойти в Тибете. Но действие происходит в Советской России, и читателю вместе с героями повести предстоит понять цену золоту, человеческой жизни, дружбы и любви.

18+

ISBN 978-5-4490-0392-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Оглавление

1. Вечное золото
2. ВЕЧНОЕ ЗОЛОТО

ВЕЧНОЕ ЗОЛОТО

Монотонные степные пейзажи да жара сделали свое дело — Петрович уснул, покачивая головой в такт кочкам да ямкам на дороге. Он сладко посапывал, иногда звучно всхрапывал, чем очень смешил дочку водителя грузовика, которая, не смея разбудить известного журналиста, лишь беззвучно хихикала при очередной руладе. Впрочем, Петровичу было не суждено проспать до окончания поездки — оглушительный хлопок, скрежет металла, громкая ругань пожилого водителя заставили Петровича вскинуть голову и вытаращить глаза.

— Что еще случилось? — испуганно пробормотал он, резко вырванный из снов.

— Да колесо, тудыть его растудыть, — засуетился водитель, вылезая из машины и при этом кряхтя по-стариковски.

— Застряли мы, похоже. Надо колесо менять. Нам-то спешить некуда, а вот до города сегодня не доедете. Да мы вас пристроим на ночлег, будьте здоровы, хорошо пристроим! Не волнуйтесь вы так! — взмахнул водитель руками.

Фраза о том, что сегодня машина уже не доедет до города, вызвала у Петровича целую гамму эмоций, а в гневе он становился страшен. Его лицо багровело, волосы сами собой становились дыбом, что производило неизгладимое впечатление на окружающих. Вот и дедушка-водитель, увидев Петровича, вылезшего из машины, так его испугался, что из рук его выпали и ключи, и домкрат, который он достал из кузова грузовичка.

Петрович обреченно вдохнул, оценив ситуацию с колесом. Опытный и бывалый журналист, он понял, что да, они застряли, что нет смысла ругаться с дедом-водителем, а надо искать ночлег.

Дед, расценив молчание Петровича как согласие, продолжил свой монолог, собирая железки в дорожной пыли:

— Ну и ладно, ну и хорошо, неча так волноваться-то. Вот мы к Деду вас поселим, тут недалеко, дотемна дойдем. А машину-то мы починим, и утречком — до города. Вылезай, доча!

Дед уложил железки обратно в кузов, запер грузовик, и троица двинулась в путь.

Оказалось, всего в часе ходьбы, за пролеском, стоял небольшой деревянный храм, с маленьким отдельно стоящим деревянным домиком. Рядом расположилась пара небольших строений с коровами, да курами.

— Дед, а Дед! — громко крикнул водитель. — Примешь на ночлег-то?

Навстречу нежданным гостям вышел, сгорбившись, священник в черной рясе. Опираясь на клюку, он приглядывался, кто так бесцеремонно его окликнул.

— А, это ты, Макарыч. И дочку привел! А кто еще с тобой?

— Журналиста в город везу. А вот колесо у меня лопнуло, дотемна не починить. Есть у тебя смышленый кто из работников мне в помощь?

— Ну что же, проходите, — развел руками священник, — и смышленый кто найдется.

Быстро стемнело. Водитель ушел с каким-то мужичком ремонтировать колесо, дочка водителя заснула на сеновале и, видимо, собиралась проспать там до утра.

Стол, за которым собирали нехитрый ужин, стоял на улице. Петрович хозяйствовал. Как раз когда ужин был готов, послышалось тарахтение мотора.

— Ну как? Поедет завтра утром? Доедем до города? — спросил Петрович.

— Да, колесо пробило, новое я вот взял взаймы — доедем, — успокоил Макарыч журналиста. И, хитро улыбаясь, пошел ужинать.

После ужина, скрутив цигарку, водитель попросил:

— Дед! Расскажи журналисту свою историю. Ведь недаром к тебе попали. Когда еще выдастся такой случай! А человек Петрович хороший, душевный. Ведь наш председатель кого попало-то в гости к себе не позовет, абы какому журналисту рассказывать-то про своих буренок не станет, ты же знаешь!

— Что же, я расскажу, — прищурился священник. — Только история очень необычная. Если бы не знал, что умирать мне скоро, я, может, и не стал бы рассказывать, да ведь пообещал тогда, поклялся, что до моей смерти история получит огласку. Поэтому ты, журналист, мне такое же обещание дашь — что не переврешь в истории ни слова, ни фамилии и не уберешь записи в стол, а обнародуешь.

Удивленный Петрович, предвкушая сенсацию, уверил священника, что постарается обнародовать историю и не будет искажать ни слов, ни фамилий…

Светало. Макарыч и его дочка сладко спали. Рассказ был окончен и записан, а озадаченный Петрович уже пожалел о своем обещании. Мудрый священник, пряча усмешку в седой бороде, ему посоветовал:

— Да не боись ты так, журналист! Ты сдержишь свое обещание лет через двадцать. Тогда многое поменяется в нашей стране, и такую историю можно будет рассказывать безо всяких оглядок…

Действительно, прошло много лет, прежде чем Петрович смог сдержать обещание. И вот эта история, удивительная и ужасающая. Совпадение имен и дат с реальными историческими фактами останутся на совести Петровича, ведь именно так он записал их в своей тетради со слов старого священника в глухом маленьком степном храме. А был ли священник на самом деле, происходили ли те события, или это все приснилось Петровичу — о том не нам судить.

Эту удивительную историю я услышал от совершенно разных людей. Начало ее мне рассказал православный священник, середину — буддийский монах, а окончание — дочь красного комиссара.

Так сложилось, что в январе 1928 года я попал в пересыльную тюрьму в Улан-Удэ. Был я послушником, когда разогнали наш монастырь, и попался на квартире у нашего батюшки во время совершения службы. Так я оказался в тюремном вагоне и попал в Сибирь.

В одной камере со мной были все репрессированные политзаключенные. Среди них были люди разных национальностей, вероисповедания, профессий, социального статуса. В основном, конечно, это были люди из числа интеллигенции: учителя, врачи, священнослужители разных конфессий. Православные священники, буддийские монахи. Там я встретил и своего старого знакомого — отца Савву. Он был очень плох: холода и нечеловеческие условия содержания сделали свое дело. Я поклонился и поцеловал его. Казалось, он еле дышал. Увидев меня, он как будто воспрял духом.

— Вот видишь, Тихон, куда нас занесло. Думал, не увижу уже никого знакомого, некому будет передать от меня весточку родной сестре… И, главное, кто виной-то всему? Мой однокашник! Кто бы мог подумать!!!

— Вы про кого? Вы знаете, кто на вас написал донос? Или кто арестовывал? Как вам удалось узнать фамилии?

Отец Савва поманил меня пальцем, а я нагнулся ниже, практически касаясь ухом его губ.

— Да нет, я знаю их главного. Знаю Вождя. Знаком с ним по семинарии, — прошептал он мне чуть слышно.

— Это вы про какого вождя?

— Про того самого. Про товарища Сталина! — шептал Савва. — Наклонись и слушай! …Он поступил в Тифлисскую духовную семинарию в 1884 году и проучился в ней пять лет. Перед самым окончанием учебы его отчислили из состава абитуриентов.

— Потому что узнали, что он марксист? — предположил я.

— Нет, не поэтому. Тогда на марксистов никто и внимания не обращал, — шептал отец Савва.

— За что же тогда его могли отчислить?

— У него был друг, с которым они были неразлучны, Григорий Жгенти. Из-за этого друга и отчислили.

— Да ладно, за дружбу отчислили?

— Дружба дружбе рознь, — вздохнул Савва. — Они такое надружили…

В камере стало тихо. Шепот отца Саввы слышали все, кто находился там.

Тихон потупил взгляд, он понимал, чем всем этим людям, находящимся в камере, грозит даже слушать рассказ отца Саввы. Но природное любопытство, живость ума и какой-то бунтарский дух заставили произнести его вполголоса:

— Расскажите подробнее, отец Савва!

— Расскажите! Расскажите! Нам все равно тут всем умирать, — зашептали уставшие от ужасов тюрьмы люди. Может, ваш рассказ нам смерть ускорит. Нет сил больше мучиться!

Отец Савва, окинув взглядом окруживших его людей, начал свое повествование спокойным, вкрадчивым, завораживающим слушателя тоном:

— Однажды нам на лекциях в семинарии рассказывали про обряды, бытующие в различных сектах, и, надо сказать, что именно к этой теме абсолютно все учащиеся проявляли усиленный интерес…

— Еще бы! — перебил рассказ какой-то усач. — Я бы тоже такие страшилки послушал.

Кто-то локтем слегка двинул его в бок, заставляя замолчать.

— Ты чего? — обернулся к обидчику парень.

— Тихо, — строго сказал тот человек, — не перебивай старших.

В полной тишине, под очень внимательными, сосредоточенными взглядами заключенных, отец Савва вздохнул и продолжил свой рассказ:

— В 1889 году было дело. На тех лекциях рассказывали о стадиях посвящения в секту сатанистов. Первая стадия — это переночевать в могиле с только что умершим покойником и рассказать потом другим, что слышал в этой могиле, лежа рядом с трупом.

Все, конечно, слушали затаив дыхание и раскрыв от интереса рты, ловили каждое слово с его уст, и каждый мысленно примерял к себе услышанное.

— Нам рассказали, что одного прихожанина, — продолжал отец Савва, — по пьянке уговорили на ночь лечь в могилу с усопшим. Хорошо выпившего, его прикопали слегка в яме, и хотя он поначалу бахвалился и бил себя в грудь, говоря о своей смелости, все же он вернулся из этого путешествия с седым волосом. И кто бы его ни спрашивал, что он там слышал или, может, даже видел, прихожанин ответа никому не давал, а только злился так, что глаза его наливались кровью, и выглядел он так, словно тронулся умом. Своему духовнику, который и читал у нас лекции, этот прихожанин сам, дабы очистить свою душу от тяжелого груза, поведал тайну своего греха.

И из всего класса именно Джугашвили не смог удержаться от вопроса:

— Почему именно это? Почему именно такой обряд?

— Вопрос правомерный, Джугашвили, — ответил лектор. — Постараюсь для вас более детально на него ответить.

У сатанистов есть поверье, что если оживить своим дыханием покойника, а это можно сделать только когда тесно соприкасаешься с ним, тот слегка приоткроет челюсти и высунет сквозь зубы свой язык. Если суметь изловчиться, без страха и эмоций откусить ему язык, то потом этот язык превратится в золотой слиток, формой напоминающий язык. И это будет не просто золотой, а в бесконечно золотой язык.

— Что значит — бесконечно? — спросил семинарист, сидящий рядом с Джугашвили.

— Это значит, Жгенти, что если отломить от этого золотого языка кусок, то через ночь он восстанавливается. Приобретает изначальную форму и размер.

— То есть от него можно потом отламывать кусочки золота бесконечное число раз? И каждый раз он будет восстанавливаться, приобретая первоначальный вид? — переспросил Жгенти.

— Да, именно так гласит их поверье.

— То есть это и есть вечное золото? — снова переспросил Жгенти. Его мимика, взгляд и жесты выражали такой интерес, будто он всерьез собирался проверить феномен бесконечного языка — самолично.

— Так считают сатанисты, — пояснил наш преподаватель. — Прошу помнить, Григорий, это сатанинское поверье! И, видя твой неприкрытый интерес, поясняю, что подобные трюки и опыты с усопшими чреваты негативными последствиями, и они очень опасны для здоровья человека.

Кто-то из класса засмеялся и добавил к предостережению преподавателя свои соображения:

— Поцелует тебя покойник, будешь потом каждому столбу улыбаться.

Все засмеялись.

Жгенти, не обращая внимания на смешки, продолжил уточнять нюансы этого обряда:

— Откуда корни этого поверья? Наверно, от алхимиков?

Ожили в любопытстве и другие семинаристы, зашушукались о волшебном языке.

— Алхимики знали об этом. Францисканец Роджер Бекон, прошу не путать его с Френсисом Беконом, в своем трактате «О тайнах природы и о ничтожестве магии» упоминает именно этот обряд. Об этом также писали Василий Валентин и Раймонд Лулий… Однако все вышеперечисленные не являются первоисточниками этих знаний, подобный концепт встречался и раньше, до их умозаключений.

До появления европейских алхимиков этот ритуал бытовал в древнем Египте. И в связи с участившимся его использованием римский император Диоклектиан в 296-м году даже приказал безжалостно сжечь все египетские книги, учившие делать золото при помощи оккультных знаний, добывая его из покойников. В исторических хрониках сохранился его эдикт, но описание самого ритуала оказалось утрачено, так как указ императора был исполнен в точности. Так Диоклектиан хотел уничтожить источник богатства египтян, а также уничтожить источник их высокомерия.

— Откуда же сатанисты тогда прознали про ритуал, если все книги были уничтожены? — уточнил, не постеснявшись своего любопытства, Джугашвили.

— Вопрос правомерный, Иосиф, молодец, я ценю твою любознательность, но в точности ответить на него не могу, сами понимаете, сам-то я не являюсь сатанистом. Однако думаю, что алхимики прочитали его в древнеиндийской литературе на санскрите, либо путем собственных проб и ошибок восстановили ритуал.

— То есть, как ни крути, а корни уходят в Индию? — уточнил Джугашвили.

— Да, — подтвердил учитель.

Отучившись в этот день, семинаристы вышли из ворот семинарии и разошлись по домам, каждый своими дорогами. Мне было по пути с Иосифом и Григорием, мы часто ходили вместе домой. Но в этот раз они как будто торопились и шли метрах в пяти впереди меня.

Скоро Джугашвили вместе со Жгенти свернули в узкую улочку, ведущую к набережной, я шел за ними. Осень была теплой, и осыпающаяся с деревьев цветная листва мягко ложилась им под ноги, выстилая тротуар, будто ковром.

— Интересная сегодня была лекция, правда? — спросил друга Иосиф, сильно шаркая ногами по листве.

— Лектор превзошел себя, — согласился Григорий и, немного подумав, добавил: — Умный мужик. Ничего не скажешь! Вот бы залезть в его голову и выудить оттуда все, что с этим ритуалом связано, он ведь нам не все рассказал.

— Ты так внимательно слушал, что даже ничего не записал из этой лекции?

— Я каждое слово запомнил, да и перепишу после у кого-нибудь, может быть, даже у тебя, дашь?

— В том-то и дело, что я тоже, как и ты, так заинтересовался золотым языком, длинным золотом, что заслушался и ничего не внес в конспект.

— Не длинным золотом, а вечным, — смеясь над ошибкой, поправил его друг.

Так обсуждая материал урока, они, незаметно для себя прошуршав проулок, преодолели большую часть своего пути, когда к ним подбежали беспризорные дети и начали просить милостыню:

— Подайте на хлеб! Подайте, дяденька!

Одна из девочек схватила Иосифа за подрясник.

— А ну, немедленно отпусти! — вырывая из ее ручонок полу своей одежды, строго сказал Иосиф, но девочка не отпускала его. Тогда он, грубо разжав ее пальцы, сам вырвал подол из ее рук.

Девочка начала в голос плакать. Григорий остановился. Присев на корточки подле нее, он дал девочке четверть копейки, вложив их в ее ладонь, и сам зажал в кулачек ее пальчики. Потом, подняв с дороги несколько листьев, сложил их в букет и также протянул ей.

— Не реви, — успокаивал он ее, — на, держи золотой лист.

Девочка, размазав слезы по лицу рукавом замызганной кофты, перестала плакать и сквозь уже приглушенные всхлипывания, прежде чем уйти, тихонечко, почти шепотом, поблагодарила его:

— Спасибо, дядя.

Иосиф, наблюдавший эту картину, поинтересовался у друга:

— На что ты теперь будешь жить? До стипендии еще четыре дня!

Григорий встал и, с умилением глядя вслед удаляющимся детям, ответил ему:

— Она мне сестренку Луизу напомнила…

— Которая умерла этой осенью? — уточнил Иосиф.

— Да, — Григорий кивнул головой, а затем, как-то странно задумавшись, произнес: — Голос очень на нее похож. И плачет точно так же… — и после паузы добавил: — Ненавижу голод! Все бы отдал, чтобы этого зла не было на земле!

— У меня тоже тетка от голода померла, что теперь поделаешь… — посочувствовал другу Иосиф.

— Слушай, а что если нам самим достать этот язык? — вдруг резко произнес Жгенти.

— Какой?

— Бесконечный! Про который сегодня на лекции рассказывали. Мы тогда с тобой всех голодных накормили бы, и сами, будь здоров, зажили бы в достатке!

— Ты хочешь лечь в гроб к покойнику? — не веря своим ушам, переспросил Джугашвили.

— Почему нет? — очень серьезно посмотрел в лицо друга Григорий.

Иосиф ничего не ответил ему, но, озадаченный, лишь молча и понуро шел рядом с Григорием… Они договорились встретиться ночью на кладбище, ведь сегодня как раз было полнолуние.

Я, в ужасе от их слов, свернул на свою улицу, понимая, что семинаристы замышляют что-то очень опасное и плохое.

Весь вечер я не мог успокоиться, ночью не смог уснуть, в моем воображении оба моих знакомых — то один, то другой — ложились к покойнику в могилу. Примерно в полночь я тихонечко выскользнул из дома и побежал на городское кладбище, благо оно было совсем не далеко.

В свете луны я быстро обнаружил на пустынном кладбище две фигуры. Они разрывали свежую могилу.

Оба мускулистые парни, они быстро откидывали землю в насыпь, углубляясь в яму. Вот уже и лопаты их стали стучать о деревянную крышку гроба.

Я подобрался ближе. Двое безумцев были так увлечены, что мне удалось подойти близко и спрятаться за большим надгробием. Я видел, как Григорий сунул острие лопаты между крышкой и дном деревянного ящика и с силой надавил на черенок. Доски неприятно скрипнули, высвобождая длинные гвозди, крышка приподнялась.

И вот вдвоем они раскрыли гроб.

Неприятный запах ударил в нос, и холодок от вида словно бы спящего покойника прошел по их телам. Мужчина, довольно крупный, вздувшийся всем своим пузом, выглядел как пьяный человек, прямо в одежде и обуви задремавший на постели.

Иосиф взглядом показал Григорию, чтобы тот лез в гроб. Жгенти взял себя в руки и, потеснив покойника, лег с ним рядом бок о бок, очень плотно прижавшись. Ему было тесно, противно и очень неприятно соприкосновение с телом этого мужчины.

Иосиф осторожно накрыл их сверху крышкой, отряхнул от налипшей грязи руки и одним махом вылез из могилы. Он стал караулить ее снаружи, сидя наверху. Ему было не по себе в окружении могильных надгробий, и он от создавшегося внутреннего напряжения оглядывался на каждый шорох, на любой хруст ветки, на редкое, словно случайное, карканье ворон, которые были ими же и потревожены и никак не могли успокоиться.

Время тянулось очень медленно, Джугашвили поначалу считал его, отвлекая себя от ненужных дум, но постоянно, видимо, от морального напряжения, сбивался со счета. В итоге от волнения и от ночной прохлады Иосиф начал замерзать. Мелкая нервная дрожь сотрясала его тело.

Григорий же тем временем лежал рядом с телом мужчины, так же, как и он, сложив руки на груди. Поначалу он, как и Иосиф, считал секунды, но точно так же, как и друг, сбивался со счета, тем более трупный запах внутри гроба был настолько сильным, что щипал глаза до слез. Чтобы меньше вдыхать в себя этой вони, Жгенти старался медленно дышать, тихо втягивая в себя спертый воздух и еще медленнее выдыхая его. Голова от этого кружилась, и ему даже показалось, что он полетел куда-то вниз, глубоко и далеко… Тело его было невесомым, он его в какой-то момент перестал ощущать, теряя чувство реальности.

Примерно через час Иосиф услышал пронзительный крик Григория и вскочил на ноги, испуганный этой неожиданностью. Он напряженно посмотрел вниз.

Григорий, резко сдвинув крышку гроба, выскочил из него. Одним махом он выпрыгнул из могилы и, схватив лопату, сразу начал закапывать ее.

— Помогай! — приказал он опешившему Иосифу.

Иосиф, ничего не спрашивая у друга, так же схватил лопату и стал помогать закапывать яму.

Прикопав гроб, они спешно восстановили могильный холм.

— Пошли, — скомандовал Григорий, и они быстрым шагом, почти бегом, выбрались с погоста.

Я следовал за ними в тени заборов и деревьев. Будучи уже далеко за оградой кладбища, Джугашвили, чтобы отдышаться, взял друга за руку, останавливая его.

— Ты чего орал-то? — поинтересовался Иосиф.

— Ты не поверишь, Коба, но я слышал голоса, очень страшные раскатистые голоса! — назвал Григорий друга тем именем, которым называла его мать.

— Что именно ты слышал? — с тревогой в голосе спросил Иосиф.

— Много голосов, звучащих со всех сторон, спрашивали покойного про его грехи… А он начал, отвечая на вопросы, рассказывать им про мою жизнь, как будто я стоял там вместо него.

— И из-за этого ты выскочил?

— Внезапно как-то все произошло, я не ожидал, что так ясно буду все слышать. Сначала я летел, словно падал в пропасть, а потом это…

— Да ты с ума сошел?! — возмутился Коба. — Я что, тут просто так сидел, тебя охранял, чтобы дождаться, как ты в штаны от страха наложишь? Может, ты там уснул, и тебе кошмар приснился? — предположил он.

Днем, уже успокоившись и в мелких деталях обсудив друг с другом произошедшее ночью, они решили через несколько дней повторить свой, неудавшийся с первого раза, ритуальный эксперимент. Я опять подслушал, где и во сколько они собираются повторять свои опыты.

— Надо маску на лицо сделать, — сказал Григорий. — Запах такой стоит от трупа, что голова кружится. Может, я от этого потерял сознание?

— Точно! — согласился Иосиф. — От вдыхания трупного эфира ты впал в беспамятство, а это значит, что ты никуда не летел и ничего не слышал, переживая своим мозгом подобие сна. Ты прав, чтобы избежать повторения подобного, тебе нужно позаботиться о том, чтобы дыхательные пути были защищены от проникновения в них посторонних ароматов.

Григорию стала смешно.

— Ароматов? — переспросил он. — Да там так пахло! Не воздух, а яд, проникающий в тебя не только через нос, но и через кожу.

Следуя знакомой дорогой, они опять пришли на кладбище, опять я их сопровождал. Быстро найдя свежее захоронение, они раскопали свежую могилу.

— Давай лезь, — подбодрил друга Коба, — тебе не скучно будет с такой бабусей, — пошутил он.

Григорию не понравилось то, что Иосиф потешался в такой серьезный час над ним, и поэтому, безо всяких комментариев, недовольно зыркнув на товарища, он достал из кармана тряпичный сверток, нацепил маску на лицо и залез в гроб, потеснив усопшую и уложившись рядом с ней.

По уже отлаженному сценарию, снова Иосиф накрыл гроб сверху крышкой и, выбравшись из ямы, остался дежурить наверху. Как и в первый раз, он опять вздрагивал на каждый шорох. Он сидел тихо на холмике земли, поджав к себе колени и обхватив их руками, старался не вертеться и не смотреть по сторонам, поэтому положил голову на колени, уткнувшись носом в них.

В какой-то момент ему начало казаться, что кто-то смотрит ему в затылок, сверлит взглядом, будто буравчиком, его макушку. Иосиф, хоть и пытался держаться усилием воли, все равно резко дернулся и обернулся, но никого не увидел позади себя. Только могильные надгробья, и ветви ближних кустов покачивались от тихого ветерка.

Панический страх охватил его сердце, сковал на какое-то мгновение все его члены, но Коба успокоил себя, взяв свое тело и эмоции под контроль и продолжая сидеть, словно каменное изваяние.

Григорий тихо, затаив дыхание, лежал рядом с бабушкой, прислушиваясь к ощущениям своего тела, и слышал, как первоначальное волнение и сильное сердцебиение стали проходить, и его грудь под ударами успокоившегося сердца вздымалась уже не так высоко, и дыхание становилось еле ощутимым, таким, будто произошло замирание сердца. Вытянув руки по швам, он дышал через раз и не смел даже шелохнуться, словно опасался потревожить сон лежащей рядом женщины. От своей обездвиженности он весь онемел телом.

Как и в первый раз, голова его кружилась от неприятного запаха, но марлевая повязка помогала ему, и ощущений потери себя и падения в пропасть уже не было. Было просто очень холодно, и ему в какой-то момент захотелось, чтобы согреться, прижаться к покойнице, обнять ее, он мыслями потянулся к ней. В этот момент Григорий и почувствовал, как ледяные пальцы коснулись его ладони, но страха от этого в нем не последовало, а лишь потянулась долгая минута ожидания.

Он был словно выпивший, будто с размытым сознанием, но все равно мог соображать: «Сейчас целовать будет, — подумал он и представил, как противно ему будет целовать старуху. Но, успокаивая сам себя, мысленно напоминал себе: — Надо не растеряться и не испугаться, суметь откусить ей язык». С этими мыслями Григорий стал словно засыпать и, уже будучи в состоянии между сном и явью, увидел, как эта седая, подвязанная черным платком бабка приподнялась на локте и верхней частью туловища склонилась над ним.

Ее глаза горели кровавыми угольками, она жадно смотрела на Жгенти. Открыв рот, зияющий прореженными зубами, и оголив их длинные острые осколки, старуха приближалась к его лицу. Она положила руку ему на горло, вонзив в его шею острые длинные коготки.

Прошло примерно полтора часа, прежде чем Григорий, как и в первый раз, ощутив дикий ужас, с бешеным воплем, резко скинув крышку гроба, выскочил из могилы и снова спешно начал закапывать ее.

— Опять голоса? — недовольно спросил его Иосиф, одновременно помогая зарывать яму.

— Голоса были, но я их уже не боюсь, — ответил Григорий.

— А что тогда произошло?

— Не поверишь, — почти задыхаясь, посмотрел Жгенти на друга, — покойница ожила, начала царапаться и пыталась укусить меня.

— Этого не может быть! — вылупил на него свои темные, жгучие, удивленные глаза Иосиф.

Григорий перекрестился и произнес:

— Не веришь — в следующий раз давай поменяемся местами. Посмотри сам на мою шею!

Луна выползла из-за туч, хорошо осветив лицо Григория, и Иосиф отчетливо увидел на шее друга царапины, которых раньше не было, и ему захотелось скорее, без оглядки бежать с этого места, но могилу надо было сначала закопать.

Справились они быстро и уже по дороге, прилично удалившись от кладбища, обсуждали произошедший случай, равно как и неудавшийся ритуал покойницы с Григорием в могиле.

— Ведь на лекции не говорили нам, что покойник будет царапаться и кусаться? — уточняя, спросил Иосиф.

— Наверное, он сам этого не знает. Или не помнит, — предположил Григорий.

— Ты хочешь сказать, что он тоже проводил этот ритуал?

— Думаю, что да. Какой прихожанин сам признается в том, что в могиле ночевал с покойником? Наверное, за такое можно и за решетку загреметь. Сам подумай, разве мы об этом расскажем кому-то? Что нас за это ждет потом?

— Ну да, — согласился с другом Иосиф. — Слушай, Жгенти, а может, в следующий раз давай я заколочу крышку?!

Григорий, услышав такое предложение, остановился на месте.

— Ты это серьезно? — спросил он.

Иосиф, поняв, что сболтнул лишнее, сразу же ретировался:

— Да нет, конечно, не напрягайся, шутка это. Давай для начала прочитаем все те книги, в которых хоть мало-мальски упоминается этот обряд, — тут же разумно предложил Иосиф. — А уже потом будем экспериментировать.

— Твоя правда, — согласился с товарищем Григорий, — надо нам получше к следующему заходу подготовиться, — он немного подумал и добавил: — Маска нужна, это точно. Потеплее одеться, а то холодно очень было, как в леднике. И, я думаю, выпить обязательно надо для смелости.

На следующий день я встретил обоих в библиотеке семинарии. Случайно подслушал их разговор. Тут у меня зародилась мысль, что это уже переходит все разумные границы и пахнет безумием, и семинаристов пора спасать. Я только еще не придумал, каким способом рассказать духовнику — может, он посоветует? Но голоса Иосифа и Георгия, которые обсуждали ритуал, снились мне по ночам в кошмарах.

— Здесь написано ровно столько, сколько сказано на лекции, — разочарованно произнес Григорий.

— Надо найти описание этого обряда на санскрите, — вслух разделил свои мысли с другом Иосиф, — он обязательно где-то должен быть отображен.

— Как ты думаешь, если прихожанин, который исповедался, все-таки был на самом деле, может, нам попытаться выведать, кто он такой, и приложить всю хитрость и усилия, чтобы разговорить его? — спросил Григорий.

— А это хорошая мысль! — согласился с другом Коба. — Это очень хорошая мысль! — одобрил он идею друга.

В конце концов, перечитав множество статей из разных источников, всевозможных подборок, они нашли описание этого обряда на санскрите и даже, хоть и с трудом, прибегнув к словарям, все же сумели перевести старинный текст на русский язык. Добывая с таким трудом необходимые материалы, товарищи день и ночь занимались их изучением, вникали в каждое слово, анализировали смысл замысловатых сочетаний звуков. Перед Иосифом и Григорием теперь всегда лежали бумаги на санскрите и сопровождающий древние тексты словарь перевода.

Иосиф очень тщательно изучал тексты, анализировал, конспектировал умозаключения в свою тетрадь: «Нужно быть привязанным к покойнику трое суток, — внес он пометку. — Нужно постоянно согревать его своим теплом так, чтобы температура живого и усопшего сбалансировалась, став единой». А это, по его расчетам, предполагало, что человек в гроб должен лечь с очень высокой температурой тела, чтобы, согревая покойника и отдавая ему свое тепло, сам не околел. А значит, выпить перед ритуалом — самое что ни на есть то! Ведь только в такой закольцовке — при уравновешивании энергий и температур живого существа и мертвого — высока возможность оживления покойника, который, в силу своей уже потусторонней сущности, будет стараться съесть того, кто находится рядом с ним.

«Слышит же покойный живого по его температуре тела, поэтому она и должна быть равной, чтобы покойник перестал чувствовать рядом живое существо. И спасение для живого здесь в одном: покойник на короткое время от подъема температуры тела начнет словно бы оживать и от нехватки и одновременной жажды воздуха, задыхаясь, высунет язык. В этот момент надо изловчиться и откусить его. Если не суметь сделать этого, смерть придет к тому, кто привязан к покойнику на протяжении этих дней».

Иосиф, оторвавшись взглядом от текста, перевел его на товарища и произнес:

— Ничего у нас не выйдет! Здесь черным по белому написано, — он указал на текст: — Если не удастся откусить язык, то смерть тому, кто рядом с покойником! Тебя покойник сожрет! …Давай оставим это, Гриша?!

Григорий ничего не ответил другу, а лишь молча уставился в пол, ведь желание обеспечить свою семью, которая голодала, было так велико, что во много раз превосходило ценность его собственной жизни.

Иосиф, понимая целеустремленность Григория, обреченно произнес:

— Прошу тебя, забудь об этом! Это смерть на шестьдесят процентов!

Григорий поднял голову, посмотрел на друга и произнес:

— Значит, все-таки шанс на сорок процентов у нас есть, если мы все правильно сделаем и проведем этот обряд!

— Дался тебе этот обряд. Что ты всем этим хочешь доказать? И кому? Так ведь недолго и на тот свет отправиться?! — возмутился Иосиф.

— Не злись, — попросил Григорий.

— Как не злиться-то? Ты можешь умереть! А главное, зачем тебе все это надо? Чего ты лезешь в эту бесовщину? Гордыня взыграла? Еще и меня за собой в эту нечисть волочешь.

— Никакая это не гордыня!

— А что?

— Я хочу бедных накормить… — Григорий рукавом вытер пот со лба и продолжил: — Половина моей деревни от голода помирает. Мои родители, брат и шестилетняя сестренка от недоедания на тот свет отправились. Ненавижу голод… Я спрашиваю у духовника: «Почему они умерли?». А он мне: «Такова воля Божья». Не может такого быть, чтобы Бог хотел смерти детей! Вот я и хочу достать этот язык злополучный, чтобы он превратился в золотой кусок, и чтобы, пользуясь им, бедные больше не голодали!

Иосиф, в раздумьях почесывая за ухом, облокотившись на подоконник, произнес:

— Накормить голодных, конечно, было бы здорово! В моем Гори тоже много людей с голоду померло. Я бы тоже хотел накормить голодающих, но разве это повод не дорожить своей жизнью?

— А знаешь, что? Мне вдруг пришла идея! — перебил его Григорий.

— Что за идея?

— Мне надо лечь не с покойником, а с покойницей. Но не с бабкой, а с молодой девушкой.

— В чем разница?

— Разница в том, что девушку я могу без омерзения поцеловать. Она будет думать, что я ласкаюсь, и таким образом сама даст прикоснуться к языку. А там я как-нибудь его вытащу…

Как потом выяснилось, Григорий и Иосиф тщательно следили — кто умер и когда состоятся похороны. Наконец, они дождались захоронения молодой женщины на городском кладбище и снова пошли туда. Они уже отлаженно действовали по выведенной ими же самими инструкции.

Раскопав захоронение и сняв с гроба крышку, Григорий выпил для поднятия температуры тела, а также для храбрости, стакан чачи, который дал ему Иосиф. Затем он улегся в гроб, а друг привязал его веревкой к трупу. Коба сунул ему в карман ножницы со словами:

— В любой момент ты можешь разрезать веревки и освободиться от трупа.

Григорий, соглашаясь, кивнул головой и сам закрыл крышку гроба над собой.

Иосиф, как и прежде, вылез наверх и так же, как и другу, налил себе стакан спиртного, выпил и стал ждать…

Прошел час, два… Захрустели ветки вокруг, и мяукнул неизвестно откуда взявшийся в этом месте кот. Где-то вдали завыла собака.

Под действием спиртного Иосиф не особо пугался этих естественных шумов, и даже не заметил сам, как задремал, склонившись всем телом на холмик земли.

Под самое утро Григорий с криком выскочил из могилы. От его вопля Иосиф очнулся и увидел убегающего Григория, и как следом за ним из могилы выскочила покойница. Она побежала, пытаясь догнать Жгенти.

Иосиф в мгновение ока пришел в себя, осознавая создавшуюся обстановку. Он схватил первое, что попало в его руки, — лопату, — и побежал за покойницей, чтобы спасти от нее друга. Догнав, он со всего размаху ударил ее по голове. Голова женщины, издавая нечеловеческий вопль, отлетела в сторону. Тело сделало еще несколько шагов по инерции и затем безжизненно упало.

В это время вдалеке прокричал петух. Начало светать.

Григорий, у которого больше не было сил бежать, остановился, отдышался и произнес:

— Спасибо, Коба! Представляешь, — он указал рукой на валяющееся в стороне тело обезглавленной женщины, — она пыталась откусить мой язык!

Коба, так же отдышавшись, ответил ему:

— Если так дальше будет продолжаться, то мне придется закапывать тебя! — он с ужасом посмотрел на отсеченную лопатой голову. — Еще раз тебя прошу, давай оставим это дело! Ничем хорошим эта затея не закончится!

Иосиф отдыхал, развалившись в кресле, когда раздался стук в дверь. Он нехотя поднялся и направился к двери, которая и без того не была заперта на ключ, так как во дворе была собака и чужому проход был надежно прегражден.

Потянув за ручку, он отворил дверь и увидел на крыльце красивую девушку. Его же собака спокойно лежала у забора и спала.

— Анна? — удивленно спросил Иосиф. — Как ты прошла мимо него? — он кивнул головой в сторону пса.

Девушка пожала плечами.

— Здравствуй, Коба.

— Здравствуй.

— Можно войти?

— Конечно.

Иосиф отклонился в сторону, освобождая проход и провожая девушку в дом. Усадив ее за стол, он предложил ей чаю.

— Что-нибудь случилось? — учтиво спросил он.

— У меня к тебе просьба.

Иосиф весь обратился в слух.

— Говори, я слушаю тебя.

— Достань мне книги по магии. Эти книги есть только в библиотеке вашей семинарии, — попросила Анна.

— Могу я знать, зачем тебе эти книги?

— Ты, как никто, знаешь о моих чувствах к Грише. И знаешь, что взаимности я не имела…

— И теперь ты хочешь приворожить его?

— Нет, это не так. Это совсем не так, а скорее, наоборот.

— Тогда зачем тебе книги?

— Я знаю вашу идею и знаю, зачем вы ходите на кладбище… Я хочу помочь вам.

— Ты следила за нами?

Анна промолчала в ответ.

— Точно следила, признавайся! — заглядывая Анне в глаза, потребовал Иосиф. — Я чувствовал, что за нами кто-то наблюдает! Признайся, что ты следила!

— Сейчас это не имеет значения, — спокойно ответила девушка. — Сейчас важно то, что я хочу помочь вам…

— А причем тут книги по магии?

— Видишь ли, Коба, жизнь на этом свете мне уже не интересна. Я скоро уйду из нее…

— Что ты такое говоришь?

— Говорю то, что знаю.

— Что ты знаешь? Никто не знает, когда он умрет!

— А я знаю…

— Не говори ерунды! — Иосиф что-то еще хотел сказать девушке, но, посмотрев в ее глаза, остановился, так как именно в этот момент ему кое-что стало понятным, его посетила ужасная догадка.

Сделав шаг назад и, от понимания происходящего, поменявшись в лице, он внимательно посмотрел на Анну и уже на полном серьезе спросил:

— Ты что? Решила… того? — он провел пальцем по шее.

— Ты догадлив, Коба, я не ошиблась, придя к тебе. Да, я действительно так решила. И ты меня уже не остановишь… Мне все равно без него жизни нет, так что лучше помоги с книгами. Хоть так я смогу подарить ему свою любовь.

— При чем тут книги?

— В еще раз говорю, я хочу вам помочь. Хочу, чтобы Гриша достиг того, к чему он стремится… Он такой смелый, отважный, им движут благородные мотивы, и у него все получится, потому что я помогу ему.

— Как ты собираешься помочь, если готовишься туда?

Иосиф указал пальцем наверх, подразумевая под этим жестом послесмертное путешествие души на небо.

— Оттуда я и буду помогать… Сейчас у него ничего не получается, потому что он ложится в гроб не с теми, с кем следует… А если он ляжет со мной, я сама отдам ему язык!

— Ты так говоришь, будто лечь в гроб — все равно, что в постель, и выбор партнера имеет роль.

— Так и есть, — подтвердила Анна, — выбор партнера действительно играет ключевую роль.

Иосиф, осознавая то, что говорила ему Анна, пытаясь осмыслить происходящее, отчаянно схватился руками за голову, сжимая ее в тисках рук, утопив напряженные пальцы в густой шевелюре.

Затем, поняв ход мысли девушки, он резко подошел к Анне, взял ее за плечи, потряс и торопливо произнес:

— Ты с ума сошла! Если ты наложишь на себя руки, то твоя душа отделится от тела. А в твое тело войдет злой дух, и он уже будет командовать твоим телом. Ты никак не сможешь помочь Григорию. Ты это понимаешь? Кроме того, самоубийц хоронят за оградой кладбища, как продавших свою душу.

— Вот я и хочу стать тем духом, который продаст свою душу, чтобы она могла послужить людям во благо, и тем самым потом преобразовать ее из негатива в позитив. Для этого я и прошу тебя принести книги!

Григорий и Иосиф засиделись до самого позднего вечера. Иосиф, пытаясь подобрать нужные слова для сложного разговора с другом, произнес:

— Ко мне днем приходила Анна.

— Что она хотела от тебя? — удивился Григорий. — Не припомню, чтобы вы дружились с ней.

— Она хочет наложить на себя руки…

Григорий внимательно посмотрел на друга.

— А ты-то здесь при чем? Кто хочет лезть в петлю, тот об этом не кричит каждому встречному, а берет в руки веревку, идет туда, где никто ему не помешает совершить задуманное, и давится.

Иосиф, не обращая внимания на аргументацию друга, продолжал рассказывать о диалоге, состоявшемся при визите Анны в его дом.

— Ты не понимаешь, она стоит в шаге от греха. Знаешь, я попытался ее отговорить. Но не получилось, она ничего не хочет слушать, — говорил Иосиф и одновременно внимательно смотрел на реакцию друга. Затем, после длительной паузы, он спросил: — Может, ты женишься на ней? Она неплохая девушка, из хорошей семьи.

Григорий отрицательно покачал головой.

— Нет, это не мое. Но если она тебе нравится, то я поддержу твой выбор.

— А я-то при чем? — удивился Коба. — У меня другие планы на жизнь.

— Вот и у меня другие планы на жизнь, — ответил Григорий, — и один из них ты знаешь.

— Так Анна о твоем плане и говорила, — Иосиф снова продолжил: — Если Анна совершит задуманное, то потом тебя это будет тяготить всю оставшуюся жизнь…

Григорий, слушая Кобу, молчал, совсем не понимая, куда тот клонит.

— Может, ты хотя бы ребенка ей сделаешь?

— О чем ты говоришь, Коба?! Как можно делать ребенка, не повенчавшись? Как можно так грешить?

— Так повенчайтесь! Это меньший грех, чем то, что она собирается из-за тебя сделать. Из двух зол выбирают наименьшее. Сейчас все ее мысли сосредоточены на тебе, а если она родит, то сработает материнский инстинкт. Мысли ее переключатся на ребенка. Глядишь, про самоубийство она и забудет.

— Ничего она не сделает с собой, это грубый шантаж! — возмутился Григорий. — И я на это не поддамся!

— Это не шантаж. Я различаю, когда действуют с дурными намерениями, а когда — нет… Она знает твою идею, знает, что мы ходим на кладбище.

— Ты ей рассказал? — зло глянул Григорий на Иосифа.

— Нет, конечно! Как ты мог так обо мне подумать?

— А откуда тогда ей вдруг стали известны наши дела?

— Она следила за нами, — сказал Иосиф.

Григорий внимательно посмотрел на друга.

— Да, — подтвердил Иосиф, — об этом она сама мне рассказала, и теперь именно поэтому она хочет наложить на себя руки — чтобы помогать тебе оттуда! — он указал пальцем наверх.

— Что за бред? — встряхнул Григорий головой. — Как такое вообще возможно, о чем она думает? Да она больная!

— Я говорил ей и повторил несколько раз, что если она наложит на себя руки, то уже ничем тебе помочь не сможет, но она меня не слышит. Смотрит на меня и не слышит, что бы я там ни вещал. Может, ты с ней все же поговоришь? Хотя бы вразумишь ее, отведешь от безумных действий.

— Хорошо, — согласился Жгенти, — я поговорю с ней! Встречусь и серьезно поговорю.

— Обещаешь?

— Обещаю, а теперь давай поговорим о деле…

— Ты опять решил пойти на кладбище?

— Да.

— Тебя сожрут!

— Не сожрут…

Григорий полез в карман и достал оттуда сверток. Размотав тряпицу, он показал Иосифу металлическое изделие с загнутым концом.

— Это хирургический крюк. Я всуну его в рот покойнику и вытащу язык. Только сделать это надо, когда покойник начнет оживать.

Была осень, ночи становились темнее и холоднее. В одну из таких ночей друзья и пришли уже в четвертый раз на погост.

Откапывали гроб медленнее, чем обычно, так как мокрая земля налипала на лопату. И когда они открыли его и Григорий, как обычно, залез в гроб, внезапно рядом с захоронением появились два кладбищенских сторожа, а вместе с ними трое полицейских.

В поле их зрения и попала раскопанная могила, вскрытый гроб, Иосиф с лопатой на карауле и Григорий, плотно прижавшийся к остывшему трупу.

Иосифа с Григорием задержали и отвели в полицейский участок. Там их долго допрашивали и составили протокол, который направили в семинарию. После допроса Григория и Иосифа отпустили, однако теперь им предстояло держать ответ перед начальством семинарии. Именно оно теперь должно было решить дальнейшую судьбу семинаристов.

В это время между Григорием и Анной произошла встреча, которая сыграла в их судьбе большую роль.

— Коба сказал, что ты хочешь наложить на себя руки. Это так? — спросил Григорий. — Если подобными угрозами ты хочешь воздействовать на меня, то это напрасно!

Он внимательно смотрел на Анну, ожидая ответа, но она вместо объяснений очень уверенно и смело посмотрела в глаза собеседнику.

— Мне от тебя, Гришенька, ничего не надо. И никак я на тебя воздействовать не собираюсь. То, что я задумала, я все равно сделаю, а чтобы ты успокоился, я напишу посмертную записку.

Она демонстративно достала из кармана своего платья заранее приготовленный листок бумаги и что-то написала. Затем она протянула листок Григорию.

Он взял бумагу из ее рук и вслух прочитал:

— Прошу в моей смерти никого не винить.

Анна, слушая его, согласно кивнула головой и спросила:

— Успокоился?

Григорий кивнул.

— Ну, если успокоился, тогда иди.

Григорий стоял на месте. Молчал, обдумывая, что ей сказать, и от этого пауза затянулась.

Анна вопросительно посмотрела на него.

— Что-нибудь еще тебя тревожит? — спросила она.

— Да, — подтвердил Григорий. — Вижу, что ты действительно задумала свести счеты с жизнью?

— Я же об этом и написала. Ты что, даже своим глазам не веришь?

Она подошла к Григорию почти вплотную, встала рядом и начала водить пальцем по словам в записке: «В моей смерти…»

— И это действительно не из-за меня? — снова спросил Григорий.

Анна снова провела пальцем по записке, по словам «никого не винить».

Жгенти смутился непонятным для него напором и смелостью девушки. Пауза снова затянулась. Но он, преодолевая свою, неизвестно от чего появившуюся, неуверенность перед Анной, спросил:

— Зачем ты на это идешь?

— Понимаешь, я так же, как и ты, хочу накормить голодных! — смело ответила она ему.

Эта фраза задела Жгенти до глубины души. Он увидел ее совершенно с другой, ранее сокрытой от него стороны и, смущенный этим, сделал неуверенный шаг назад от девушки. Поменявшись в лице, он произнес:

— Уйти из жизни, Анна, раньше времени — это очень большой грех, который будет нести и твоя семья.

— А ложиться в гроб к покойнику — не грех? Однако ты на это идешь. Идешь ради идеи. И я иду на это ради той же самой идеи, потому что мой род, возможно, на мне и остановится, в моей семье, как и в твоей, умирают от голода.

Григорий внимательно слушал ее, а она продолжала говорить, тщательно подбирая каждое слово, чтобы оно было весомым и убедительным.

— У тебя ничего не получается, потому что ты ложишься в гроб не с теми покойниками. Ляжешь со мной — и у нас все получится. Потому что мы желаем вместе одного и того же.

Григорий не дал договорить Анне, перебил ее словами:

— Если ты наложишь на себя руки, твоя душа улетит в преисподнюю, а телом завладеет другой дух!

— Не завладеет, я прочла книги по магии, — перебила его Анна. — Я нашла необходимые заклинания и совершу нужные действия, определенный ритуал, и, если ты ляжешь со мной, то я сама отдам тебе свой язык.

— А если не лягу?

— Тогда я попрошу это сделать другого человека, и тогда ему достанется золотой язык.

Она внимательно посмотрела на Григория.

Он пребывал в нерешительности. Его одолевали сомнения, и в уме все путалось от мыслей и совершенно новых необъяснимых чувств, охвативших его.

Он схватил Анну за плечи и, притянув к себе, обнял, и произнес:

— Я не хочу, чтобы ты умирала!

Она посмотрела на него, провела рукой по щеке Григория:

— Моя жизнь не имеет смысла, а вот смерть может принести пользу…

— Но почему именно ты? Почему ты должна жертвовать собой?

— Потому что я люблю тебя. И твою идею. И все, что ты делаешь, я люблю.

Слова признания, словно острые стрелы, вонзались в сердце юноши, наполняя его нежностью. Он прильнул к ее губам. Первый поцелуй был долгим, слишком долгим. Вскоре Григорий и Анна, которые никогда даже не держали друг друга за руку, оказались в одной постели.

Прошло несколько дней. История с семинаристами, которые раскопали могилу на кладбище, гремела на весь город. Дальше историю мне рассказывали преподаватели, а также родные Григория и Иосифа.

Друзей вызвали в кабинет администрации. Им понятно было, о чем пойдет разговор, ведь они знали, что в семинарию отправлены из полиции документы.

После того как Иосиф и Григорий уселись, ректор показал семинаристам бумагу, пришедшую из полиции, и спросил:

— Вы знаете, что это?

— Знаем.

— Тогда поясните мне, зачем вы раскапывали могилы?

Григорий и Иосиф молчали, опустив головы.

— Ну, что вы как воды в рот набрали? Это была ваша инициатива или кто-то просил вас об этом? Отвечайте.

— Никто не просил, сами так решили, — отважился на ответ Григорий.

Ректор нахмурился.

— Зачем, с какой целью вы это сделали?

— Хотели накормить голодных в наших селениях, — ответил Джугашвили.

— И что, накормили? — не без иронии произнес ректор.

Григорий и Иосиф снова промолчали в ответ.

Один из преподавателей внимательно посмотрел на семинаристов и тихо, словно с виной в голосе, произнес:

— Это я их с толку сбил.

Ректор оглянулся на говорящего.

— Что вы сказали? — удивился он. — Повторите, пожалуйста. Возможно, я неправильно расслышал.

— Я говорю, что это я их с толку сбил.

— Извольте объясниться. Каким образом вы могли сбить этих юношей с толку, еще и направить их к захоронениям?

— На занятиях я рассказал им о том, как некоторые сектанты пытаются получить золото, откусив язык у мертвеца…

— Ожившего мертвеца, — поправил говорящего Григорий.

— Да, Жгенти, совершенно верно, ожившего мертвеца! Вижу, что урок вы усвоили отлично, теорию знаете хорошо.

Ректор возмутился:

— Вы имели в виду секту врага человеческого?

— Совершенно верно, эту самую секту я имел в виду. И открыто я рассказал об этом семинаристам… Думаю, мои слова были ими неверно истолкованы, и они отправились к могилам, чтобы совершить именно этот сатанинский обряд.

Ректор развернулся в сторону Иосифа и Григория, сощурив свои и без того узенькие глазки, пристальным сверлящим взглядом уставился на них:

— Кто ложился с покойником в могилу? — задал он вопрос и, словно сам пытаясь угадать, ткнул в Иосифа пальцем: — Ты? — спросил он.

— Нет, это был я! — смело признался Григорий и, встав со своего места, сделал шаг вперед.

— И что? Мертвец ожил?

— Ожил, Ваше Преподобие, — подтвердил Григорий.

— Что же вы не откусили его язык?

— Он его не высунул, Ваше Преподобие.

Ректор развел руками, затем задумчиво произнес, обращаясь ко всем присутствующим:

— Вот так Сатана завладевает душами… Все очень просто…

Он сделал шаг в сторону Григория и спросил:

— Я так понимаю, на этом вы не остановитесь?

— Хочу накормить голодных… — ответил Григорий.

— Вы что думаете, вы один этого хотите? Вам одному пришла в голову эта идея? Тысячелетиями алхимики искали философский камень! Тысячелетиями они старались добыть золото. Они хотели того же самого, бились над той же самой проблемой. У них ничего не получилось, а у вас должно получиться? Уж не много ли на себя берете, юноша? Как вас понимать?

— Я не могу смотреть, как умирают голодающие, и при этом ничего не делать.

— И поэтому надо лезть в могилу к покойнику, глумиться над трупом, заниматься вандализмом? — спрашивая, перечислял их деяния ректор, глядя в глаза Григорию, но не получил ответа на свои вопросы.

Пауза непонимания затянулась. Наконец ректор, обдумав свое решение, произнес:

— Вы оба отчислены, не хочу вас больше видеть.

Григорий и Иосиф откланялись преподавателям и вышли из кабинета.

После того как за семинаристами захлопнулась дверь, преподаватель попытался заступиться за юношей:

— Ваше преподобие, может, не стоило так сурово их наказывать? Конечно, поступок, совершенный ими, вопиющий, но намерения их при этом были благородны.

— Что вы предлагаете? Похвалить или, может, даже вознаградить их за это?

— Я считаю, необходимо попытаться побороться за их души. Нельзя же так легко отдавать их врагу человеческому…

— Как вы будете бороться за них, когда они вам не верят? Вы видели их глаза? Они ни одному нашему слову не верят!

— Вы слишком категоричны!

— Нисколечко, поразмыслите сами. Прежде чем пойти на кладбище и откапывать покойника, эти юноши должны были пойти к своим духовникам и испросить благословения, так?

— Так.

— А ведь этого никто из них не сделал. Кладбищенский сторож видел их четырежды. Только на четвертый раз он сообщил в полицию. Четырежды, вдумайтесь! И ни разу никто из них не спросил благословения! Они нам не верят, повторяю. Мы уже давно их потеряли.

— Вот именно! Сторож видел их четыре раза, он мог пресечь их поступок у самого истока, но он этого не сделал, а посему вина за этих юношей полностью ложится на его плечи. А у них, кроме благородства, ничего в голове-то и не было.

— Да, однако, — согласился ректор, — действительно, у них благие намерения, они хотят накормить голодных. Пафос-то какой! Марксисты тоже хотят накормить голодных. Предлагают взять имущество богатых и поделить его между бедными. Представляете, что будет, если взять имущество страны и разделить его поровну между всеми жителями?

— Может, именно тогда не будет голодных?

— А вот здесь вы неправы! Все равно голодные будут! Иерархия устанавливается сверху.

— Почему именно сверху? Почему мы сами не можем ее установить?

— Потому что мы не боги! Если бы я вас не знал семь лет, я подумал бы, что вы либерал.

— Не понимаю.

— Объясняю по-другому: представьте себе, что мы собрали все имущество в стране и раздали его, как предлагают марксисты, каждому по одинаковому куску. По-вашему, выходит, что все заживут счастливо? Так?

— Да, думаю, что именно так и будет, когда люди станут равными между собой во всем.

— А вы подумали над тем, что вокруг есть другие страны, где все осталось по-прежнему? Где талантливый полководец имеет достаток больше, чем пекарь или жестянщик?

— И что?

— Эти страны нападут на Россию, и она не сможет защититься, потому как талант и чернь будут уравнены в правах! Если солдат и генерал уравнены в правах, солдат не будет слушаться генерала!

— Почему же соседние страны непременно должны напасть на нас?

— Потому что во Франции, Германии и Англии состоятельные граждане не захотят, чтобы их доморощенные марксисты отнимали у них имущество!

Ректор, изрядно разнервничавшись в этой дискуссии, начал нервно шагать по кабинету, подошел к окну и, глядя сквозь стекло на улицу, продолжил свои размышления:

— Я могу подождать с отчислением Жгенти и Джугашвили, если вы желаете бороться за их души, готовы подписаться за дальнейшие действия этих молодых людей. Попытайтесь. У вас есть на это шесть месяцев. Однако боюсь, ничего хорошего из этого не выйдет. Не выйдет, потому что вам придется отвечать на их вопрос, который уже звучал здесь. Вам придется рассказать, что нужно сделать, чтобы накормить голодных. А сказать вам будет нечего!

— А как бы вы сами ответили на этот вопрос? — поинтересовался у ректора преподаватель.

— Вы меня испытываете?

— Нет, что вы, я просто готовлюсь к разговору с семинаристами, и мне необходимо знать и ваше мнение на этот счет.

Ректор задумался. Затем сказал:

— Если накормить одного голодного, на его место придут десять. Если накормить десятерых человек — придут сто. Всех невозможно накормить с одного котла, так?

— Возможно, так, а может, и нет.

— Значит, задавшийся этим вопросом человек всегда стоит перед выбором: либо накормить всех страждущих, либо вообще не браться за это непосильное дело! Лично я предпочитаю второе. Не надо вмешиваться в дела Божьи. Менять жизнь земную — это от гордыни! Наше дело — спасать души, а не тела! Стремиться к небесному царству, а не к земному!

Наш преподаватель несколько раз беседовал с Григорием и Иосифом, но они не вняли его доводам. Это и явилось истиной причиной отчисления их из семинарии. Формально в документах было написано, что Джугашвили не явился на экзамен, а Жгенти пропускал занятия. Но на самом деле причина была та, что я вам рассказал.

Заключенные внимательно слушали отца Савву, но вдруг, нарушив тишину, со своего места вскочил бородач. Он схватил за лацканы робы священника и закричал:

— Врешь ты все! Никогда ты в Тифлисе не был и Сталина никогда не видел!

Он замахнулся на Савву, чтобы ударить, но его руку перехватил сидевший рядом бурят. Он же и обратился с вопросом к отцу Савве:

— Как, говоришь, была фамилия друга Сталина?

— Жгенти, Григорий Жгенти.

— А как он выглядел?

— Высокий такой, симпатичный парень, с характерными грузинскими чертами лица, шрам у него на подбородке.

— Я его лично знаю! — подтвердил бурят. Он уже отпустил руку бородача, а затем произнес: — Отец Савва правду говорит, я знаю Григория Жгенти. Он в нашем дацане золото конфисковал. Картавит маленько?

— Да, да! Картавит! — подтвердил Савва.

— Он здешний комиссар по внутренним делам, — дополнил образ Григория бурят.

— Да? — удивился отец Савва.

— Обратись к нему, может, он тебя помилует? Ты же учился с ним вместе?

— А как он золото конфисковал, Жамсо? — переключившись с отца Саввы на бурята, с нарастающим интересом и неприкрытым любопытством спросил молодой человек с редкими усиками.

— Да обычно. Так, как они всегда это делают. Явились в храм двое — Жгенти в кожанке с наганом и девушка с ним, в красной косынке. Настоятеля не было, он уже тогда был под арестом. За главного оставался я. Девушка показала предписание на обыск, Жгенти потребовал показать все золото, что имеется в храме. Я открыл ему запасник, где лежали подношения, принесенные в дар монастырю…

— И он все забрал?

— Нет.

— Как? Чтобы комиссар не забрал все золото — такого быть не может, Жамсо! — усомнился бородач.

— А вот может. Так оно и было. А ты все равно ничему не веришь, лучше и не слушай тогда.

— Почему он не забрал все? — снова вмешался в разговор молодой человек с усиками.

— Среди украшений Жгенти увидел язык. Золотой язык. Как он увидел язык, так сразу изменился в лице…

— Кто это добыл? — спросил Жгенти у бурята, буддийского монаха, открывшего для него сокровищницу монастыря.

— Я, — признался Жасмо.

— Вы один его добыли? — Григорий внимательно посмотрел на него.

Жамсо кивнул головой.

— Как вы это сделали? Как вам удалось? Вы легли в могилу к мертвецу?

Жамсо снова кивнул в ответ.

— Расскажите мне подробно, как это было?!

Жамсо пожал плечами и начал свой рассказ:

— Я подошел к покойнику, привязал себя к нему веревкой.

— Зачем?

— Чтобы не убежать от испугу, когда он оживет.

— Так вы боитесь мертвецов?

— Конечно, я же живой человек!

— Если вы боитесь мертвецов, зачем вы легли в могилу?

— Настоятель послал. Сказал, что благоприятный день и что он видит, как я одолею покойника…

— То есть, — уточнил Жгенти, — вам на это дано было благословение, я правильно понял?

— Да, меня благословил настоятель.

— Хорошо. Что было дальше?

— А дальше что было, вы знаете сами. Когда-то и вы лежали с покойником, и не один раз.

Жгенти удивленно посмотрел на бурята, затем, откашлявшись, спросил:

— Откуда вам это известно?

— Я вижу своих, — ответил монах.

Жгенти развернулся к девушке в красной косынке:

— Катя, подожди меня, пожалуйста, за дверью.

Девушка послушно, не задавая лишних вопросов, вышла из храма.

Жгенти снова обратился к Жамсо:

— И что конкретно вы видите во мне?

— Вижу, что вы четырежды ложились в могилы с мертвецами. Вижу, что пытались откусить язык, но не смогли. Вижу, как мертвец царапал вас, кусал и душил. Вижу, как вы разрезали веревки, которыми были привязаны к нему… — монах задумался, а потом добавил: — Зря вы это сделали. Если не быть привязанным к покойнику, если не быть к нему вплотную, нет шанса откусить его язык…

Жгенти жестом поднятой руки остановил речь Жамсо и сказал:

— Так, ладно обо мне. Давайте поговорим о вас… — снова разглядывая язык, комиссар продолжил: — Вам удалось достать язык. Удача была на вашей стороне… — Григорий поднес язык к лицу Жамсо. — Он превратился в золотой. Так?

Жамсо кивнул.

— И не просто в золотой, а в бесконечно золотой! — воскликнул Жгенти. — Почему же вы не накормили бедных, имея столько золота? В вашей округе полно бедных и нуждающихся…

— Я — монах-чодчий. Моя задача — усмирить нечистую силу. Без языка нечисть теряет свою силу. Как только я лишил ее языка, она перестала быть опасной. А что потом стало с языком — это не моя функция. Это дело настоятеля. Он распоряжается золотом. Спросите у него.

— Ни у кого я спрашивать не буду! У тебя должна быть своя голова на плечах! У вас было золото! У вас было бесконечное золото… Вы могли накормить голодных, раздать нуждающимся! Создать здесь рай, на нашей земле! Если бы вы это сделали, сюда бы никогда не пришли коммунисты. Мы появились, потому что здесь были голодные, нуждающиеся. Они нас сюда впустили, они нас поддерживают. И это, — он потряс языком, — я отнесу им!

Жамсо закончил рассказ:

— Он взял язык и ушел.

Бородач сразу оживился и спросил:

— А правда, почему вы, имея столько золота, не раздавали его нуждающимся? Почему ваш настоятель придерживал его?

Жамсо улыбнулся:

— Я за настоятеля ответить не могу, но Его Преподобие здесь, и ты можешь сам задать ему этот вопрос.

Все слушающие обернулись в угол, где сидел покрытый морщинами старик — щуплый, маленького роста, звали его Даба.

— Даба, почему ты придерживал золото? — потребовал ответа бородач.

— Ты этого не поймешь, — ответил старик.

В их разговор вступил отец Савва:

— Может, вы мне объясните, Преподобный? Меня этот вопрос очень волнует, так как эта тема вставала и на пути моей жизни.

Старик откашлялся в кулачок, затем сказал:

— Тебе объясню. Но одна просьба: напрягись и постарайся понять.

— Обещаю.

— Если человек от чего-либо мучается, в том числе от голода, значит, он либо грешит, либо на нем осталось много грехов от его прошлой жизни. Он должен очистить свою карму, раскаяться. Начать делать добрые дела. Тогда перестанет мучиться. Все зависит от самого человека. Если бы я раздавал золото нуждающимся, люди перестали бы задумываться над грехами. Они бы перестали очищать свою карму. Продолжали бы лениться, а значит — грешить. Совершали бы другие грехи. Раздавая золото, я бы стал рушить установившийся в жизни порядок… Я бы рушил саму жизнь.

— Красноармейцы и так все порушили, — возразил бородач.

Он хотел еще что-то сказать, но его перебил отец Савва:

— С ваших слов, Преподобный, выходит, что голод нужен на земле? Нужен в этой жизни?

— Нужен или не нужен голод в этой жизни, сказать не могу. Но могу сказать одно: если люди грешат, то следствием этих грехов будут голод и болезни. Перестанут грешить — исчезнут и голод, и болезни.

В камере воцарилась тишина. Никто не мог возразить Дабе.

Паузу прервал Жамсо, он обратился к отцу Савве:

— Вместе со Жгенти приходила девушка в красной косынке, очень похожая на него. У него не было сестры?

— Сестры не было. Вся его семья погибла от голода, он был сиротой. Но, возможно, это его дочь? — ответил отец Савва.

— Он что, был женат?

— Чтобы Жгенти венчался, я не слышал. Но когда мы окончили семинарию, нас распределили по деревням, и там у меня была прихожанка Анна Георгиади. Как-то на исповеди она призналась, что ждет ребенка от Жгенти. Просила благословения родить без венчания. Я благословил. Она родила девочку, я крестил этого младенца и выбрал имя. Если напрягусь, вспомню это имя. Может быть, это и есть тот ребенок? Прошло ведь много лет.

— Жгенти называл ее Катей, — сказал Жамсо.

Отец Савва напрягся, пытаясь вспомнить, почесал в раздумьях лоб. Затем произнес:

— Да, точно. Так оно и есть — ребенка Анны мы окрестили Екатериной. Потому что был паводок, наступила весна, а именно весной поминают святую Екатерину Александрийскую.

Жамсо продолжил свой рассказ…

После того как Жгенти забрал язык, он отломил от него кусок, положил язык в стеклянную банку и стал ждать, когда тот восстановит свою изначальную форму. Ждал день, два, три… Но этого не произошло. Тогда он велел красноармейцам привести к нему Жамсо.

Жгенти встал и, обращаясь к ламе, произнес:

— В ваших книгах написано, что если от языка отломить кусок… — он показал золотой язык с отломленным кусочком и продолжил: — То за ночь он должен восстановить свою изначальную форму. Я требую объяснений — почему этого не происходит? Почему язык не восстанавливается?

Жамсо улыбнулся:

— Для того чтобы язык восстановился, нужно, чтобы все монахи монастыря молились. А они в тюрьме…

На этот раз Жамсо закончил рассказ так:

— За что арестовал? Непонятно! За что посадил? Непонятно! Не поймешь этих комиссаров.

— А что тут непонятного? — вступил с ним в диалог Даба.

Все удивленно посмотрели на него.

— И барану понятно, что посадил он тебя за тем, чтобы ты передал всем сидящим здесь монахам его желание.

— А что, он сам не мог сказать?

— Мог, и скажет. Но прежде чем он скажет, монахи должны знать о пожелании товарища комиссара и подумать, как следует, над его просьбой.

— Зачем такие хитрости?

— Он боится, что мы откажем ему в его просьбе. Ведь если мы захотим, то язык не удлинится. А заставить монаха помолиться как следует — очень трудно. Монаха можно заставить копать землю, валить лес, таскать кирпичи, но молиться так, чтобы молитва дошла, куда следует, и сделала свое дело — очень трудно!

В это время дверь камеры с шумом открылась, и внутрь вошел красноармеец. Он громким голосом отдал команду:

— Всем, кто есть буддийский монах, встать и выйти в коридор.

Жамсо и Даба встали и вышли вслед за красноармейцем.

В коридоре, уже вытянувшись в шеренгу, стояли буддийские монахи из других камер. Коридор был длинный, и возле каждой из камер стояло по несколько монахов. В общей сложности их получилось несколько сотен.

К собравшимся вышел Жгенти и обратился к ним:

— Граждане монахи, я являюсь комиссаром по внутренним делам этого края. Прошу вас присесть — так, как это принято по вашим обычаям.

Монахи послушно сели на пол.

Жгенти вынул из портфеля тряпичный сверток, развернул его, достал надломленный золотой язык и, показывая его всем, сказал:

— Вы все знаете, что это такое. Это язык. Этот язык достал монах-чодчий. Вы все также знаете, что если помолиться, то этот язык восстановит свою изначальную форму. Я обращаюсь к вам от имени всех бурятских бедняков. От имени всех голодающих Прибайкалья. Прошу вас помочь накормить голодных. Прошу вас помолиться и восстановить этот язык. А на золото, которое мы получим, я обещаю купить рис, муку и раздать всем нуждающимся. Помогите своим односельчанам, помогите своим родственникам!

Монахи вняли просьбе комиссара, потому что она была созвучной для их душ, и с огромным желанием помочь бедным стали молиться. И вскоре произошло то, чего так ждал Жгенти.

Монахи молились, а язык восстанавливался прямо на глазах у комиссара.

Что было дальше, я узнал после освобождения из лагеря. Меня тогда полностью реабилитировали, позволили пройти обучение, и я подрабатывал журналистом.

Работал я корреспондентом в областной газете, и как-то редактор поручил мне найти материалы о Забайкалье. Тут-то я, себе на беду, и вспомнил эту историю с вечным золотом. Я стал искать Григория Жгенти. Выяснилось, что он находится на лечении в Грузии — в психиатрической лечебнице.

Я поехал в Тбилиси, пришел в психиатрическую больницу, но к Жгенти меня не допустили. Лечащий врач сказал, что Григория Георгиевича сейчас нельзя беспокоить, потому что он принимает грязи. Это особый вид лечения. Тот же врач посоветовал поговорить с его дочерью, которая работала в этой же больнице медсестрой.

На скамейке передо мной сидела Екатерина Жгенти, женщина шестидесяти лет. Она согласилась поговорить о золотом языке, хотя выглядела при этом испуганно.

— Получив язык, папа очень сильно обрадовался… Сбылась мечта всей его жизни. Наконец, после многолетних усилий, он достиг своей цели. С этой радостью папа поехал к Сталину в Москву. В столице он добился аудиенции вождя и показал ему золотой язык…

На столе Иосифа Виссарионовича Сталина лежал золотой язык.

— Что это? — спросил Иосиф Виссарионович.

— А сам как думаешь? — ответил вопросом на вопрос Жгенти.

— Я думаю, это кусок золота.

— Посмотри внимательнее!

Сталин взял кусок золота в руку и поднес его ближе к лицу. Повертел на ладони, разглядывая его со всех сторон, и потом удивленно и одновременно радостно произнес:

— Это что, язык?

— Да, Коба, это язык, который стал золотом.

Жгенти положил на стол еще один кусок золота.

— А это отломленная часть от этого же языка…

Он приставил обломок золота к языку, показывая то место, где было видно, что язык был отломлен, а затем восстановился.

Григорий восторженно произнес:

— Как видишь, друг, отломленная часть восстановилась! Если мы еще раз отломим, при определенных условиях язык снова восстановится…

— Ты все-таки добился своего, Гриша? Поздравляю! — сказал Иосиф Сталин. Встал с места и обнял друга.

— Теперь весь мир в наших руках, Коба! Мы можем добыть столько золота, сколько захотим!

— Ты все-таки сумел откусить язык?

— Это не я…

— А кто?

Екатерина сказала, что Жгенти рассказал Сталину, при каких обстоятельствах ему достался язык и что нужно сделать для того, чтобы язык восстанавливался и давал все новые и новые порции золота.

— Я хочу сам посмотреть, как восстанавливается язык, ты можешь это организовать? — спросил Иосиф Виссарионович.

— Да, конечно, только тебе придется поехать со мной в Улан-Удэ.

— Зачем?

— Триста монахов должны молиться, чтобы язык восстановился.

— Мы привезем их сюда. Они могут и здесь молиться…

Сталин нажал на кнопку селекторной связи, и почти мгновенно в его кабинет вошла секретарь. Обращаясь к ней, вождь попросил:

— Подготовьте распоряжение о том, чтобы всех буддийских монахов, находящихся в тюрьме Улан-Удэ, привезли в Москву.

— Слушаюсь, — произнесла секретарь и удалилась.

— А теперь, — Иосиф Виссарионович обратился к Жгенти, — расскажи про Анну! Я ведь ничего не знаю. После отчисления из семинарии мне сразу пришлось уехать из Тифлиса. Говорят, у тебя дочка есть, она от Анны?

Григорий кивнул головой:

— Да, от нее. Я, по твоему совету, сделал Анне ребенка, и она, как ты и предполагал, отложила процедуру самоубийства. Помнишь эту историю?

— Как же не помнить, помню.

— Отложила в связи с тем, что надо было кормить грудью ребенка, ухаживать за ним и так далее. Как ты и говорил: мысли ее переключились на другое.

Мы стали жить гражданским браком. Жили неплохо. Я даже думал узаконить наши отношения. Но все как-то некогда было. Затем случилась засуха. В силу сложившихся обстоятельств я остался без работы. Временами нам нечего было есть, нечем было кормить ребенка…

Анна все чаще возвращалась к мыслям о самоубийстве и к тому, неосуществленному нами, ритуалу по добыче вечного золота, она часто плакала и говорила:

— Я не хочу, чтобы наша дочь влачила такое же жалкое существование, как мы. У нее должна быть другая жизнь…

Мы сделали все, как было написано в этой книге: начертили пентакль, зажгли свечи в полночь полнолуния. Прочли те молитвы, которые там указывались.

Анна, с распущенными волосами, в длинном рубище, босая стояла возле горящих свечей, в середине пентакля, начерченного мелом на черном лоскуте ткани. Она смело, будто это ей было так просто и легко, резким движением рук вонзила острый нож в свою грудь. Она упала, даже не издав крика, а лишь слабый, приглушенный стон сорвался с ее губ.

Умерла Анна быстро.

Я уложил ее в сделанный собственными руками гроб и, опустив его в приготовленную могилу, лег рядом с ней…

— Она сделала это, чтобы ты осуществил свою мечту? — спросил Иосиф.

— Нет, — отрицательно повертел головой Григорий, — теперь она просто хотела, чтобы наша дочь была обеспечена.

— И заодно — чтобы ты осуществил свою мечту?!

— Можно и так это трактовать, — с горечью вздохнул Жгенти.

— Именно так и надо трактовать. Анна тебя очень любила. Все завидовали тебе, и я в том числе. Извини, я перебил, и что было дальше?

— Как я и говорил, мы сделали все, как было написано в этой книге. По нашему замыслу, Анна должна была превратиться в того духа, что охраняет ее тело. И этот дух должен был позволить мне вытащить ее язык…

Отец, рассказывала Екатерина, лег рядом с матерью в гроб и целовал ее так, будто она была живая. В его объятиях она начала шевелиться. Открыла глаза и при виде мужа улыбнулась. И, как бы играя, показала ему свой язык. Он же словно очнулся от ласк и попытался откусить его. Она быстро убрала язык за зубы и рассмеялась.

Григорий сник, он не понимал, что делать, и в его голове мелькала мысль, будто она не убила себя и вовсе не мертва сейчас. Анна снова показала ему язык. Он снова попытался схватить его зубами. Она опять очень быстро успела его спрятать и еще громче, задорней рассмеялась над неудачей мужа. Вдруг Анна совсем по-другому посмотрела на него, и в ее глазах больше не было доброты, а светился демонический блеск. Она резко схватила Григория за горло и начала душить.

Он пытался сопротивляться, разжимал ее пальцы, хрипел, задыхался и в результате потерял сознание.

Жгенти рассказал дочери, как очнулся следующим утром. Над ним стоял кладбищенский сторож. Он поливал его водой, бил по щекам и тряс за плечи… Вся шея у Григория была в кровоподтеках.

— Почему ничего не получилось? Вы же соблюли весь ритуал? — спросил Сталин.

— Оказывается, эта книга была переписана с другой книги. Более старой. И переписчик неточно описал ритуал. Допустил вольности, сокращения. Об этом я узнал много позже. После революции…

— Как ты это выяснил?

— В 1924 году мы конфисковали имущество Александро-Невской лавры. Там мне попался фолиант, описывающий этот самый ритуал. Я сравнил его с той книгой, что ты дал, и выяснилось, что фолиант написан на сто семьдесят лет раньше.

Сравнивая описание ритуала в фолианте с тем, что мы делали, я увидел три несоответствия. Во-первых, все надо было делать при определенном расположении звезд, которое бывает только раз в году. Во-вторых, перед началом ритуала надо было трижды прочитать «Отче наш» задом наперед. И, в-третьих, это надо было сделать на могиле самоубийцы.

— Выходит, я вас подвел? Извини.

— Не ты, а книга подвела! Ты же не знал, что она неверно переписана! Это рука судьбы, от которой, как ты знаешь, никуда не уйти.

— И судьба, в конце концов, наградила тебя за терпение!

— Что верно, то верно, — согласился Григорий.

Потом буддийских монахов перевезли в Москву, продолжала рассказ Екатерина.

В большом и душном помещении сидели триста монахов. К монахам вошли Сталин и Жгенти.

Григорий снова показал монахам золотой язык, отломил от него кусочек и сказал:

— Я уже обращался к вам однажды с этой просьбой, и вы ее чудесным образом выполнили. Теперь я обращаюсь во второй раз. Прошу вас помолиться и восстановить этот язык еще раз.… Один раз вы его восстановили, однако этого мало. Вы знаете, что на то золото, которое мы получим, мы купим хлеб, муку, мясо и будем кормить голодных по всей стране. В том числе и в Бурятии. Голодных в стране много, и чтобы их всех накормить, нужно много золота. Прошу вас помолиться еще и еще много раз! Прошу вас. Помогите нуждающимся! Помогите голодным! Помогите своим односельчанам!

Монахи начали молиться. Их песнопения словно бы особенным образом воздействовали на сознание присутствующих, и казалось все вокруг каким-то райским, невесомым, блаженным — и в этих звуковых вибрациях язык снова восстановился. Только теперь это произошло уже на глазах у Сталина.

Сталин отломил от золотого языка еще один кусочек. Монахи продолжали молиться. Язык опять восстановился…

— Теперь мы хозяева жизни, — сказал Григорий, обращаясь к Иосифу, и восторженно добавил: — С этим золотом мы победим всех врагов! Сделаем мировую революцию! Что скажешь, Коба?

— Я с самого начала верил в тебя, потому и помогал. Ты видел суть проблемы, которая есть у всех народов и которая охватывает все времена… А сейчас я хочу, чтобы ты наслаждался победой. Выбирай сам, говори любые желания, и я их исполню. У меня достаточно власти, чтобы ублажить тебя… Хочешь дом у моря? Будет дом! Хочешь отдохнуть в Ницце? Будет Ницца!

— Коба, я хочу накормить голодных. И больше мне ничего не надо. Накормить нуждающихся — и есть мое самое заветное желание. Дай мне эту возможность, и больше я у тебя ничего не попрошу.

Сталин махнул на него рукой, отвернулся и, задумавшись, закурил.

Через некоторое время он произнес:

— Упрямый ты человек!

Затем Иосиф Виссарионович подошел к столу. Положил на него несколько обломков золотого языка и сказал:

— Вот твое золото, обменяй его в банке на купюры. Купи продуктов. И раздавай их, где хочешь. Как появится новое золото, я дам знать. Придешь и заберешь.

Екатерина с отцом начали раздавать еду. Вместе стояли за прилавком, над которым была надпись: «Еда нуждающимся. Бесплатно!». Перед прилавком собирались огромные очереди. Жгенти выдавал каждому подошедшему по буханке хлеба. Катя отмеряла на весах порционные куски мяса, заворачивала в газету и так же отдавала подошедшим.

В ответ они слышали в свой адрес слова безмерной людской благодарности: «Спасибо!», «Дай вам Бог здоровья!», «Счастья вам и удачи!».

Григорий тогда говорил, обнимая дочь:

— Запомни, Катюша, эти минуты, это минуты счастья!

Потом произошло чрезвычайное событие. В Кремле стало исчезать золото.

Товарищ Сталин заметил, что его наручные часы покрылись ржавчиной. Изучал он их очень долго и внимательно, разглядывая с разных сторон. Затем он расстегнул ремешок и снял часы с руки и так же внимательно рассмотрел их тыльную часть.

Видно было, что часы заржавели, покрылись металлической плесенью. Он попытался ногтем соскрести ржавчину. Не получилось.

Тогда он взял телефонную трубку в руку и поднес ее к уху.

— Соедините меня с Кагановичем, — попросил он.

— Каганович слушает, — раздался в трубке мужской голос.

— Лазарь, здравствуй! Это Сталин.

— Здравствуйте, Иосиф Виссарионович.

— Я хотел тебя спросить. Часы, которые ты подарил, — они золотые или нет?

— Золотые.

— Почему тогда они заржавели?

— Не может этого быть! Золото не поддается коррозии!

— Я знаю, поэтому и спрашиваю: золотые они или нет?

— Золотые, точно золотые. На них должна стоять проба. Посмотрите пробу!

Сталин положил трубку на стол. Взял с письменного прибора лупу, перевернул часы тыльной стороной кверху и начал разглядывать. Затем он снова взял со стола трубку и произнес в нее:

— Лазарь, ты слушаешь меня?

— Слушаю, товарищ Сталин.

— Проба есть. Номер 585…

— Значит, часы золотые. Может, вы испачкали их обо что-то? И вам кажется, что это ржавчина?

— Ладно, потом поговорим.

Сталин повесил трубку на рычаг телефона. Его взгляд остановился на портрете матери, он был в золотой рамке.

Иосиф Виссарионович взял портрет в руки и, присмотревшись, увидел, что рамка тоже покрылась ржавчиной. Сталин взял лупу и сквозь нее так же рассмотрел золото. Нашел пробу — 375. Затем открыл ящик письменного стола и вытащил оттуда золотой портсигар. Раскрыв его, вождь заметил, что портсигар изнутри покрыт ржавчиной, но на нем так же стоит проба золота.

В кабинет вошла секретарь и доложила:

— К вам начальник госхранилищ Зимин.

— Пусть войдет.

В кабинет зашел мужчина средних лет.

— Здравствуйте, присаживайтесь, — пригласил Сталин.

— Здравствуйте, товарищ Сталин, — ответил мужчина, присаживаясь на стул.

— Я вас слушаю.

Зимин кашлянул в кулак и произнес:

— Во вверенном мне государственном хранилище произошло чрезвычайное происшествие.

— Что за происшествие?

— Чертовщина какая-то!

— А можно поточнее?

— Золотые слитки, которые лежат в нашем подвале, стали покрываться металлической плесенью.

— Золото не поддается коррозии! Потому оно и золото, — пояснил Сталин.

— Я это знаю, но посмотрите сами…

Мужчина вытащил из портфеля золотой слиток, на треть покрытый ржавчиной.

— Здесь стоит проба… — произнес Зимин.

Сталин взял в лупу, которая уже находилась под рукой, и рассмотрел слиток золота со всех сторон. На слитке виднелась надпись: «999. РСФСР».

— Может, кто-то подменил слитки?

— Исключено. Имена всех, кто входил в Гохран, у нас имеются. Это очень узкий круг людей. Всего пять человек. Вот список. И… — Зимин на секунду замялся. — Это произошло не с одним слитком, а со всем золотым запасником, хранящимся у нас.

Начальник Гохрана положил список на стол.

Сталин вызвал секретаря и попросил срочно пригласить наркома внутренних дел Толмачева, а также эксперта по драгоценным металлам. Затем обратился к Зимину:

— Как давно вы это обнаружили? — Сталин указал на слиток.

— Три дня назад.

— Почему сразу не сообщили?

— Сначала это произошло с одним слитком. Мне думалось, что это какое-то недоразумение. Я умом понимаю, что такое невозможно, и надеялся соскрести ржавчину… Наждачную бумагу приготовил. Захожу сегодня утром, а там треть слитков поржавело…

Сталин, Зимин, Толмачев и специалист по драгоценным металлам, ничего не понимая, рассматривали ржавчину на слитках.

— Что скажете? — спросил Иосиф Виссарионович, обращаясь к эксперту.

— Некоторые слитки металлические, хотя на них и стоит проба с оценкой, что они золотые.

— Значит, тот, кто поставил пробу, нас обманул? — предположил Сталин.

В разговор вмешался Зимин:

— Здесь слитки из Германии, Франции, Польши. А также слитки, оставшиеся от царского режима. Что же, выходит, все страны нас обманывали? А царский казначей обманывал царя?

— Такого не может быть! — произнес Толмачёв. — Когда приходит золото из других стран, мы проводим тщательную экспертизу.

— Выходит, кто-то его все-таки подменил? — строго вопрошал Сталин. — Или у вас есть другие объяснения этому инциденту?

— Все, кто был за последний месяц в Гохране, арестованы. Их допрашивают. Они отрицают свою вину, — отчитался Толмачев.

— А вы сами-то как думаете, товарищ Толмачев? Они говорят правду? — спросил Сталин.

— Подменить трудно, здесь сотни килограмм, вернее тонны. Это первое! И второе: вчера здесь был Зимин, ржавыми были всего три слитка. Сегодня их десятки. Со вчерашнего дня сюда никто не входил. Если бы даже кто-то каким-то чудом и проник, то не стал бы подменять золотые слитки на точно такие же металлические, да еще с пробой. Да еще с печатями и гербами разных стран. Просто забрал бы, без подмены, и все. Чертовщина какая-то происходит!

Сталин закурил трубку:

— Поставьте круглосуточную охрану здесь, на этом месте, пусть наблюдают за слитками и докладывают обстановку мне лично каждый час.

— Слушаюсь, — ответил Толмачев.

Сталин запретил Жгенти раздавать еду людям. Он быстро понял, куда исчезает золото, почему оно ржавеет вопреки всем законам природы.

Когда Жгенти пришел к нему с распоряжением о конфискации продовольствия, Сталин отвел его в Гохран и указал на золотые слитки со словами: