Глава вторая

Монах

На рынке толпились вечерние покупатели, в большинстве своем женщины, вышедшие купить что-нибудь на ужин. Среди них была и Сефрин. Ей уже удалось добыть орехов со скидкой, и теперь она ждала, когда разойдется толпа, намереваясь купить яйца в лавке Хелены. Яйца стоили относительно дешево, но приближаться к торговцу, когда к нему выстроилась очередь нетерпеливых покупателей, было по меньшей мере неразумно. По мере того как солнце на западе клонилось к закату, падали и цены. Сефрин не стала тратиться на мясо или рыбу для себя, но яйца – это то, что она…

– Сефрин!

По маленькой площади бежала Арвис Дайер. В ее пышных спутанных волосах застряли пучки соломы; ее легко было узнать по старой солдатской рубахе. Она немного прихрамывала, поскольку одна ее нога была обута в сандалию с завязками до колена, а вторая была босой.

Возбужденная Арвис резко остановилась.

– Скорее! – Она махнула рукой, призывая Сефрин следовать за ней.

– Что на сей раз, Арвис? – спросила Сефрин, разглядывая очередь к Хелене.

Арвис завела привычку по любому поводу обращаться к Сефрин. Как-то осенью она обвинила кучку детей в попытке вызвать демона на Имперской площади. Придя на место, Сефрин обнаружила, что четверо детишек вырезали на тыкве страшную рожицу и поставили внутрь свечку. Арвис также утверждала, что в канализации водятся акулы, что стук колес телеги по мощенным булыжником дорогам – это тайный язык, а дух поветрия принимает облик человека по имени Мэнни и гуляет по улицам во время проливного дождя. И все же она была другом Сефрин. Несмотря на свои безумные рассуждения, она служила глазами и ушами Сефрин в тех местах, куда многие опасались заглядывать.

– В чем дело?

– Он умирает!

– Кто? – спросила Сефрин.

Но женщина уже бежала назад, в ту сторону, откуда появилась, и кричала людям, чтобы те расступились. Они повиновались: люди всегда пасуют перед лицом безумия.

Зажав в руке узелок с только что купленными орехами, Сефрин вздохнула и устремилась вслед за ней. Скорее всего, заявление Арвис в который раз окажется игрой воображения, но Сефрин не могла рисковать. Прохожие бросали на них сердитые взгляды. Над Арвис часто насмехались. Носить мужскую одежду само по себе странно, но одеваться в солдатские обноски и вовсе неприлично. Однако смелости Арвис было не занимать. И она не обращала внимания на то, что Сефрин, как и большинство горожан, считала ее сумасшедшей.

Они спустились с холма, пробежав мимо терм, и добрались до перекрестка в конце Цирюльного ряда. На улице собралась небольшая толпа.

– Что случилось? – спросила Сефрин.

Заметив ее – или, скорее, бегущую к ним Арвис, – некоторые поторопились отойти в сторону. На земле в луже крови лежал молодой человек с отрубленной левой рукой. Из раны на животе хлестала багровая кровь. Увидев, что раненый не из числа ее близких друзей, Сефрин с облегчением выдохнула, но тут же, устыдившись, ощутила укол вины. Мужчина выглядел на двадцать с небольшим и был одет в простую тунику из некрашеного льна, подпоясанную веревкой. На ногах его были сандалии. Не богач, но и не оборванец.

Опустившись на колени, Сефрин коснулась все еще теплой шеи. Не будучи лекарем, она тем не менее знала, что пульс следует проверить в первую очередь. Человек был мертв. Оглядев толпу, Сефрин встретилась взглядом с несколькими мужчинами и женщинами. Чуть поодаль стояли двое фрэев-инстарья. Белоснежные паллии[1] с пурпурной каймой, украшенные золотыми булавками, свидетельствовали об их молодости – по крайней мере, по фрэйским стандартам. Старшие инстарья ни за что не надели бы длинные мантии, напоминавшие фрэйскую ассику, тогда как молодое поколение увлекалось культурой фрэев Старого Света.

– Он мертв, – объявила Сефрин. – Кто его убил? – обратилась она к толпе.

Ответа не последовало – только несколько пар глаз посмотрели в сторону молодых фрэев. Сефрин узнала этих двоих: известные забияки. Но кто мог предположить, что они зайдут так далеко?

– Я, – заявил тот, что стоял слева. Его звали Фрилн. Голос звучал высокомерно, под стать улыбке.

Сефрин всегда старалась рассуждать по справедливости и беспристрастно, хотя при общении с инстарья ей это удавалось с трудом. Все фрэи империи отличались раздражающей надменностью, но хуже всех были воины. Сам император происходил из инстарья, и на все высокие посты он посадил своих собратьев. Несмотря на то что большинство населения империи составляли люди, почти все высокие посты занимали инстарья и фрэи. И все они разговаривали на одном и том же наречии – языке высокомерия.

– Почему? – спросила она, уговаривая себя не делать поспешных выводов.

Это было непросто, ибо уже столько раз она видела подобные преступления! Совсем одинаковых среди них не было, но в деталях они совпадали, так что Сефрин уже примерно представляла, каким будет ответ.

– Он пытался меня ограбить, поэтому я отрубил ему руку. Так мы поступаем с ворами. Потом он напал на меня, и я выпустил ему кишки. Таков закон императора, разве не так?

– Врешь! – закричала Арвис. – Кендел просто столкнулся с ними. Он не смотрел, куда идет…

– Я почувствовал, как кто-то тянет мой кошель, – сказал Фрилн. – Повернулся и увидел, что эта тварь дотронулась до меня. Вот я и…

– Врешь! Врешь! Врешь! Врешь! – зашлась безумным криком Арвис. Эта привычка ей, как правило, только вредила.

Фрэй обнажил окровавленный кинжал. В толпе раздались возгласы, и зеваки попятились, словно стадо испуганных коров. Двое споткнулись, один упал. Арвис не двинулась с места, яростным взглядом бросая фрэю вызов и призывая его напасть.

– Убери это, Фрилн! – велела Сефрин.

Он повернулся к ней, все еще нахально улыбаясь.

«Он получает от этого удовольствие».

– А иначе что? – вызывающе спросил он, вскинув подбородок и глядя на нее сверху вниз.

Еще одна отличительная черта инстарья – привычка вести себя так, как это свойственно наделенному силой меньшинству. Сефрин могла бы написать на эту тему книгу, если бы писать дозволялось законом.

Она по-прежнему стояла на одном колене в луже крови Кендела.

«Не лучшее место для столкновения с парочкой бандитов, особенно когда один из них уже совершил убийство. Они как акулы: кровь и страх их возбуждают».

Сефрин поднялась.

– А иначе я велю арестовать тебя и судить за убийство.

Она говорила твердым, но спокойным тоном, не желая еще больше усугублять положение.

Фрэй расслабился, но кинжал не убрал.

– Говорю же: он пытался меня ограбить. Я защищался. Неужели ты веришь этой сумасшедшей? Да что ее слушать? Ну давай, арестуй меня, если хочешь, только через пару минут меня всего равно выпустят. К тому же это всего лишь рхун, – добавил он, указывая на убитого парня.

В толпе зашептались. Теперь редко можно было услышать это старое слово. Оно уходило корнями в те времена, когда фрэев считали богами, а людей воспринимали как животных.

Употребив это слово, убийца, по мнению Сефрин, перешел границы. Она старалась держаться вежливо, но темперамент, которым славилась ее семья, не позволил ей смолчать: несмотря на все усилия, она так и не научилась управлять своим гневом.

– А ты всего лишь эльф, – бросила она.

Улыбка исчезла с лица инстарья, и зрители вновь громко ахнули.

– Как ты его назвала? – спросил второй фрэй.

Сефрин не двигалась и не отводила взгляда от Фрилна с кинжалом в руках. Его паллий был не настолько белоснежным, как ей показалось сначала. По краю одежды тянулась цепочка кровавых пятнышек.

– Ты не расслышал? Как странно, – заметила она звенящим голосом. – Эльфы отличаются острым слухом. В чем дело? Застудил голову?

Фрилн сделал шаг вперед.

– И что ты сделаешь? Меня теперь тоже убьешь? – спросила Сефрин. – Думаешь исправить положение, зарезав председателя Имперского совета?

– Ты переоцениваешь себя, Сефрин. Имперский совет – пустышка, как и ты – его председатель. За сотни лет ты ничего не добилась. Даже аудиенцию у императора получить не можешь. Скажешь, не так?

– Может, и так, но мне кажется странным, что ты забыл одну вещь: бóльшая часть городской стражи – люди. И они не согласятся с твоим мнением о совете. – Она посмотрела на убитого. – И сомневаюсь, что они разделяют твое мнение о людях. Кендела многие любили. У него было много друзей и родных. Возможно, за решеткой ты проведешь всего пару минут, но что потом? Если я правильно помню, у него в солдатах брат или даже два. Вдруг один из них решит поквитаться с тобой, отрубит руку тебе и оставит истекать кровью в темном переулке?

– Если это случится, их казнят. – Опять этот надменный повелительный тон.

– Может быть, – ответила она. – Но твоих родителей это вряд ли утешит, когда им придется тебя хоронить, не думаешь? Какая потеря – несколько тысяч лет твоей возможной жизни в обмен на несколько десятков лет жизни Кендела. Но ничего, давай. Продолжай испытывать мое терпение.

Фрэй не двигался, крепко стиснув кинжал. Его глаза горели.

– Она того не стоит, – сказал его приятель. – Не забывай о Законе Феррола. Ты не можешь убить фрэя.

– Но она…

– Достаточно капли фрэйской крови. Не стоит ради этого жертвовать бессмертным духом. Тебе навсегда будет закрыт путь в загробный мир.

– Может, Ферролу нет дела до полукровок.

– Хочешь рискнуть? – спросил его приятель.

Фрилн направил кинжал на Сефрин.

– Ладно. Но будь осторожна, дворняжка. Это ненадежная защита. Может, убийство полуфрэя и помешает мне войти в Пайр, но про причинение боли в законе ничего не сказано.

– Дворняжка? – возмутилась Арвис. – Непременно повтори это, когда трон займет принц Нолин.

Оба фрэя расхохотались.

– Ну-ну, помечтай, – сказал Фрилн, убирая в ножны кинжал.

Оба фрэя пошли прочь, оставив позади толпу и убитого ими человека.

– Фрилн, Фрилн, Фрилн, Фрилн, – тихо бормотала Арвис, сосредоточенно прикрыв глаза.

– Арвис, что ты делаешь?

– Составляю список, чтобы сообщить Нолину. Хочу увидеть, как их накажут, когда он взойдет на трон. Жаль, не знаю, кто второй.

– Эрил Орф, а фамилия Фрилна – Ронелль. Но сомневаюсь, что тебе выпадет такая возможность. Императору Нифрону чуть больше тысячи семисот лет. Наверняка он проживет еще лет пятьсот.

Арвис задумалась. Ее губы дернулись.

– Но ты еще будешь жива. Может, вспомнишь меня, когда они получат по заслугам. Или, может, все же стоит привести братьев Кендела… Знаешь, где они живут?

– Нет, первая идея была лучше. Я все передам Нолину, и он ими займется. Идет?

Арвис нехотя кивнула.

«Катастрофа предотвращена».

По правде говоря, Сефрин не знала Кендела, но то, что она сказала Фрилну, не считала ложью, потому что у убитого наверняка были друзья и родные, а кто-то из них, возможно, действительно служил в городской страже. Положа руку на сердце Сефрин сомневалась, что фрэев арестуют. Орф и Ронелль – важные семейства, и Фрилн не так уж заблуждался насчет положения Сефрин.

Вот уже несколько веков подряд она возглавляла марши протеста и боролась против правительства, что наконец привело к созданию Имперского совета. Теперь у людей был свой голос во дворце, пусть и еле слышный.

Но Сефрин не могла согласиться с тем, что совет ничего не добился. Ему удалось улучшить жизнь тысяч человек, хотя по большей части не в столице, а в провинциях. Однако в значительной степени Фрилн был прав. За все эти годы Имперский совет так и не смог добиться присутствия императора на своих собраниях, а без его одобрения не принималось ни одно по-настоящему важное решение.

Толпа внезапно расступилась, и на перекрестке показалась пожилая женщина. Сефрин ее не знала, но по выражению отчаяния на ее лице сразу догадалась, кто она. Женщина рухнула на труп и зарыдала. Она кричала, но никто не мог понять о чем. Это были не обычные слова, а, скорее, звук первобытного страдания. Возможно, именно это старая мистик Сури называла языком творения. Такие звуки издавало всякое живое существо на лике Элан.

Прибыли и другие, судя по слезам и воплям, тоже родные.

– Почему ты не можешь это остановить? – всхлипывала мать. – Мы надеялись на тебя. Мы так в тебя верили. Что же ты?.. – Она вновь перешла на язык творения, слушать который Сефрин было слишком больно.

Арвис протянула руку, чтобы поддержать ее, но Сефрин отмахнулась. Она не хотела и не заслуживала никакого сочувствия. Ответов у нее не было – одни только оправдания, а этого было недостаточно.

Сефрин почувствовала, что вот-вот заплачет, и, не желая прилюдно лить слезы, присела на скромный порог возле какой-то двери в тускло освещенном переулке. Она не знала Кендела, но это очередная потерянная жизнь. Очередная бессмысленная жертва. Она сидела, закрыв лицо руками, между бочкой для сбора дождевой воды и почти пустой поленницей, но слезы так и не пролились.

«Неужели я стала настолько черствой?»

Это был один из ее страхов. Вторым было безумие.

«Только тот, кто действительно выжил из ума, будет продолжать бороться по прошествии стольких лет. Может, поэтому мы с Арвис подруги. Возможно, я, как и она, уже вконец спятила. Прошло уже… – она подсчитала, – семьсот девяносто шесть лет. Бóльшую часть своего первого тысячелетия я потратила на попытки сделать мир лучше».

Тогда, в пятьдесят втором году, жизнь казалась полной надежд и возможностей. Какой это был прекрасный год! Война с северными гоблинами еще не началась, поэтому Нолин был с ней. И Брэн тоже. Втроем они строили грандиозные планы на будущее. Самым бесстрашным и изобретательным из них всегда был Брэн. Он не мог не обращать внимания на жестокость фрэев, провоцировал инстарья, бросал им вызов.

«Нет, это умаляет его заслуги. Ему было очень страшно, но он сумел это преодолеть».

Родители им гордились.

«Хоть кому-то из нас это удалось».

Пятьдесят второй был лучшим годом ее жизни – золотое время, воспоминания о котором навсегда останутся в ее сердце. Она прожила в восемь раз дольше любого человека, но лишь один год был великолепным.

Сефрин покачала головой.

«Бессмысленно жалеть себя. У меня были и другие хорошие годы. Несколько сражений я выиграла. У меня есть сын – прекрасный, замечательный мальчик. И конечно, у меня было превосходное детство».

Задумавшись об этом, Сефрин поняла, что в этом и есть часть проблемы. Ее великолепная юность разрушила взрослые годы. Ничто в последующих веках не могло сравниться с чудом ее первых десятилетий. Разве это возможно? Тогда в мире была магия.

В конце переулка мелькнул мужчина в уродливой коричневой сутане с частично выбритой головой.

«Брэн?»

Эта мысль – совершенно иррациональная – просто пришла ей в голову. Брэн покинул Персепликвис много столетий назад. Больше она ничего о нем не слышала и предполагала, что его уже нет в живых. Человек не мог прожить больше ста лет, а значит, он никак не мог сейчас пройти мимо нее.

«Но так похож…»

Брэн всегда носил самую простую и незамысловатую одежду. Если бы не правила приличия и погода, он вообще ходил бы голым. Когда они виделись в последний раз, Брэн уже начал лысеть, но только на макушке: странное зрелище – розовая лысина в обрамлении буйных волос. За последующие восемьсот лет она ничего подобного ни разу не видела.

До сего дня.

«Неужели я действительно только что видела его?»

По человеческим меркам Брэн был уже стар, тогда как ни Сефрин, ни Нолин не изменились с юности. Волосы Брэна поседели, лицо обвисло и покрылось сетью морщин. Но глаза не изменились. Стоило ей посмотреть в них, как она узнавала друга детства. Он все еще был с ней, пусть его оболочка и разлагалась.

«Брэн был человеком. Это не может быть он», – подумала она, но, вопреки этим мыслям, подбежала к концу переулка и завернула за угол.

Персепликвис был не только столицей империи и центром мира, но и крупнейшим и самым густонаселенным городом. На улицах его встречалось великое множество людей, прибывавших из девяти провинций из существовавших одиннадцати. Не было лишь гостей из Эриании, родины фрэев, и Рьин Контита, хотя эти земли считались не столько провинциями, сколько перегородкой между людьми и фрэями, которых одолел Нифрон. Остальные съезжались в город; по крайней мере, так казалось Сефрин, отчаянно искавшей в толпе одно-единственное лицо – того, кто по законам природы никак не мог здесь оказаться.

«Но я раньше видела магию. Брэн и Сури были так близки. Возможно…»

Когда она заметила его снова, то поняла, что его не так уж сложно найти. Стройный мужчина с растрепанными волосами и явной лысиной на макушке, одетый в уродливую коричневую сутану, шел по многолюдной улице именно там, где и должен был. Он вливался в мощный поток вечерних рабочих, обходя приезжих, разглядывавших высокие постройки и этим вызывавших заторы.

Она бросилась за ним.

– Брэн! – крикнула она. – Брэн, подожди!

Он не слышал. Сефрин быстро догнала его. Надежда, первая за много лет, заставляла сердце бешено стучать.

– Брэн!

Человек наконец услышал ее и обернулся.

«Это не он».

Разочарование словно опустошило душу. Сефрин замерла, парализованная разбитой надеждой.

Мужчина озадаченно смотрел на нее.

– Вы ко мне обращались?

Сефрин ответила не сразу. Просто не могла вымолвить ни слова. Под взглядом его глаз, так не похожих на глаза Брэна, она наконец сказала:

– Прошу прощения, я обозналась.

Мужчина не отвернулся, даже не выказал раздражения по поводу того, что его напрасно потревожили. Напротив, он пристальнее вгляделся в Сефрин, будто она произнесла что-то совсем иное, будто задала ему чертовски хитрый вопрос, и он изо всех сил пытается подобрать ответ. Этой долгой минуты Сефрин хватило, чтобы окончательно убедиться в своей ошибке. Незнакомец совсем не был похож на Брэна. Приятное лицо, даже миловидное, будто мышонок с большим носом и пугающе внимательным взглядом.

– Прошу прощения за беспокойство. – Она смущенно отвернулась, рассердившись на себя.

«Ну я и дура! Как можно было решить, что это он? Видимо, я провожу слишком много времени с Арвис. Скоро тоже начну понимать язык колес».

Улица, на которой они стояли, называлась Эбонидэйл – в честь рынка, к которому вела. Сефрин подумала было вернуться за яйцами, раз уж…

– Проклятье! – Она вскинула пустые руки и грозно уставилась на них, словно они совершили предательство.

Орехи пропали.

«Наверное, положила на землю, когда осматривала тело Кендела. – Сефрин заметила на юбке пятна – напоминание о человеке, которого не смогла спасти. – Пора домой», – заключила она и отвернулась.

– Подождите! – окликнул ее человек в сутане. – Скажите, за кого вы меня приняли?

Она обернулась, но лишь махнула рукой.

– Неважно. Вы – не он, так что еще раз приношу свои извинения.

Ни яиц, ни орехов, значит, ужин будет очень скудным. Мика рассердится, но это дело обычное. Эта старуха такая…

– Вы назвали меня Брэн. – Человек в сутане последовал за ней, и в его тоне прорезались обвинительные нотки.

«Да что с ним такое? Я же извинилась».

– Да, так звали моего друга.

– И вы приняли меня за него… Почему?

– Послушайте, я обозналась, понятно? Мне жаль, что я вас побеспокоила. Приятного вечера. До свидания.

– Он одевался, как я? И носил такую прическу? – Он похлопал себя по лысой макушке. – Поэтому вы решили…

Сефрин остановилась и повернулась.

– Вы его знали?

Человек уставился на нее, открыв рот.

– Кто… кто вы?

– Меня зовут Сефрин. А вы кто?

Человек выглядел потрясенным до глубины души, но все же вымолвил:

– Я… э… Я – брат Сеймур.

Сефрин насмешливо улыбнулась.

– Неправда. У меня нет брата.

Он рассмеялся.

– О нет. Э… меня зовут Сеймур Дестоун. Я – монах из ордена Марибора. Мы называем друг друга… ну, то есть наши титулы…

– Откуда вы знаете Брэна?

– Я его не знаю… вернее, Брэн – основатель нашего ордена, он жил восемьсот лет назад. Я не мог его знать… никто не мог. Я только знаю о нем. Мы придерживаемся его учений и подражаем его внешнему виду, в том числе в одежде. – Он дернул себя за сутану. – Поэтому и выбриваем макушку.

– Брэн этого не делал.

– Я бы поспорил. На всех его портретах явственно видно…

– Он так выглядел, потому что начал лысеть.

Сеймур ошарашено отшатнулся и указал на нее пальцем.

– Откуда вам это известно? Вы бывали в Диббенском монастыре?

– Никогда о таком не слышала.

– Значит, нет. Тогда откуда вы знаете Брэна Возлюбленного?

– Возлюбленного?

Сеймур широко улыбнулся и закивал.

– Да. Он приходил к вам в видениях? Говорил с вами во сне? Откуда вы о нем знаете?

Сефрин пожала плечами.

– Мы вместе выросли. В детстве играли в салочки.

Теперь Сефрин не могла отделаться от человека, назвавшегося ее братом и объяснившим это в совершенно бессмысленной манере. Она сказала правду о том, что выросла вместе с Брэном, и было забавно видеть, как его серьезные глаза едва не вывалились из глазниц. Люди – из человеческого рода – обычно считали, что ей двадцать с небольшим, ну, может, слегка за тридцать. Правда всегда вызывала у них потрясение, но реакция монаха заставила ее задуматься, разумно ли так насмешливо отвечать. Он почему-то преклонялся перед Брэном. Если бы она как следует подумала, то ответила бы мягче. В конце концов, она понятия не имела, кто он такой. А если сумасшедший или какой-нибудь бандит… Впрочем, эта мысль не особо беспокоила ее. Невысоких мужчин в грязных сутанах она боялась меньше, чем инстарья в паллиях или солдат в доспехах.

Она пошла дальше, срезая дорогу на пути к дому, желая скорее оказаться в его безопасных стенах. Сеймур следовал за ней, как собака, которую она по глупости покормила.

– Что вы имеете в виду, когда говорите, что выросли вместе с Брэном Возлюбленным?

– Именно то, что сказала.

Она сосредоточила внимание на дороге, не глядя на него, и надеялась, что ее не слишком вежливое поведение и немногословные ответы положат всему этому конец.

– Вы не можете на этом остановиться. – Он не отставал.

«Почему с мужчинами это никогда не работает?»

– Конечно, могу, – огрызнулась она. – Послушайте, я вас не знаю. Может, вы преступник и пытаетесь меня куда-нибудь заманить, чтобы…

– Но это вы ко мне подошли! Если помните, вы за мной бежали. Похлопали меня по плечу и…

– Я к вам не прикасалась!

Он закатил глаза.

– Образно выражаясь. – Он вздохнул. – Как я могу вас куда-либо заманить, если я в прямом смысле иду за вами в… Честно говоря, не знаю куда. Даже не уверен, где мы сейчас. Я впервые в этом городе. Только сегодня прибыл. В Персепликвисе трудно ориентироваться. Даже не подозревал, что во всем мире наберется столько народу. Это как огромный крольчатник; одна улица переходит в другую, всюду мосты, бульвары, переулки. Грандиозно, конечно, но легко запутаться.

– Откуда вы?

– Из Роденсии, маленького городка на северо-западе. Настоящая дыра, грязная яма. Когда я был там в последний раз, все улицы перекопали из-за устройства ужасной канализационной системы, которая… Ох, да какая разница! В последнее время мой дом – Диббенский монастырь к востоку от реки Берн.

– Берн? Вы прошли мимо Леса Мистика?

Его мышиные глазки загорелись.

– Да. Вам знакома эта местность?

– Мама водила меня туда, когда я была ребенком. Она родилась неподалеку, на высоком холме, в деревне под названием Далль-Рэн, прилегавшей к лесу.

– Как звали вашу мать? – осторожно спросил он, будто сомневаясь, что хочет услышать ответ.

– Нет-нет-нет, речь не обо мне. Мы сейчас говорим о вас, не забыли? Я пытаюсь определить, не являетесь ли вы коварным убийцей женщин.

Чтобы сэкономить время, Сефрин прошла через маленькую лавку у мостика, где торговали корзинками, и они снова влились в толпу в переулке Ишим. На этой крошечной улочке находился ее кирпичный дом.

Когда-то она арендовала у одной старушки второй этаж, но через десять лет хозяйка скончалась и завещала дом внуку, а тот умер еще через сорок лет. У его дочери не было денег, чтобы платить налог на собственность, поэтому Сефрин помогла девушке, выкупив свою квартиру. По прошествии еще двух поколений неудачливых владельцев Сефрин приобрела все здание целиком. Сама она переехала на первый этаж, обставленный лучше, а свою первую квартирку сдала Мике.

– Вы упомянули монахов ордена Марибора. Что это значит?

– Это, ну… мы представляем собой сообщество, члены которого пытаются следовать учениям Брэна и почитать Марибора, бога людей.

– Нет никакого Марибора.

– Вы так говорите только потому, что верить в любого из богов, кроме Феррола, запрещено законом.

– До этого мне нет дела. Но вы ошибаетесь. Богиню людей зовут Мари.

– С чего вы взяли?

– Потому что так и есть, – ответила Сефрин, удивленная его невежеством.

– И откуда вы это знаете?

– От родителей, а они, уж поверьте, знали.

– Кто они?

– Речь не обо мне, помните? – Они обогнули большой фонтан в форме вазы на площади, откуда Сефрин и Мика брали воду. Она узнала нескольких женщин, наполнявших кувшины, и поспешила пройти мимо, чтобы они не начали расспрашивать о крови у нее на одежде. Сеймур то ли не заметил крови, то ли не придал этому значения. Из-за этого – как и из-за умилительного сходства с мышонком – на него было трудно сердиться. – Можете рассказать, что произошло с Брэном? Он ушел отсюда много веков назад, и с тех пор я ничего о нем не слышала.

– Согласно нашему учению, он отправился в деревушку на юге под названием Далгат. Там он основал первый монастырь.

– А что это такое? Я слышала это слово, но не знаю его значения.

– Удивлен, что вы вообще его слышали. Во всем мире существует лишь семь монастырей, и бóльшая их часть находится далеко отсюда. Монастырь – это место, где мы ведем аскетичный образ жизни. Иными словами, отгородившись от мирских искушений, мы можем полностью сосредоточиться на почитании бога. Мы желаем лучше понять мудрость господа нашего Марибора.

– Ага, ладно, неважно. А потом что?

– Потом?

– Что произошло с Брэном?

– Ах, да. Ну, он ушел далеко на восток.

– Его преследовали?

– Преследовали? Нет. Почему вы об этом спросили?

– Зачем иначе он сбежал в дикие земли?

– Он не сбежал. Брэн искал «Книгу Брин».

Сефрин рассмеялась. Ну вот опять он за свое. Сначала соврал, что он ее брат, а теперь утверждает, что…

– Что тут смешного?

– Это не имеет смысла. «Книга Брин» и так была у Брэна. Мать подарила ее ему на тринадцатый день рождения. По ней она учила его читать и писать… Мы все по ней учились.

– Не ту «Книгу Брин». Тот том я хорошо знаю. Члены моего ордена посвящают жизнь изучению каждого ее слова. Я говорю о второй «Книге Брин».

– Ее не существует.

Они подошли к каменной лестнице, ведущей ко входу в дом Сефрин – древнему узкому и конусообразному строению из испещренного сколами и покрытого мхом светлого кирпича. Сейчас она вспомнила, что жилье ей нашел именно Брэн. Сефрин тогда только вернулась в Персепликвис из Мередида после смерти матери. Он встретил ее, и они провели день в поисках недорогого жилья. Средств у нее тогда было мало, а гордость не позволяла просить помощи у отца.

С тех пор мало что изменилось. Будучи председателем Имперского совета, она неплохо зарабатывала, но бóльшую часть денег раздавала, поскольку не считала возможным жить в довольстве, когда ее подопечные боролись с нищетой. В этом месяце она уже почти все истратила на пожертвования, так что ей нечего было предложить странному деревенскому монаху, кроме…

«Нет. Не могу. Мика меня прибьет».

Старуха была на редкость религиозна; даже странно, поскольку фрэйского бога, Феррола, почитало так мало людей. То ли по религиозным причинам, то ли потому, что ей нравилось придираться, Мика часто осуждала решения Сефрин. Больше всего она жаловалась на то, что Сефрин живет одна, допоздна задерживается на собраниях совета, мало времени уделяет ребенку, а отец Нургьи не поддерживает их материально.

Сефрин положила руку на щеколду и задумалась.

«Не делай этого, – убеждала она себя. – Не приводи в дом очередного отщепенца».

Сефрин открывала двери своего дома сотням людей, и все они были нищими и не могли платить. Большинство из них потом нашли свое место в жизни и ушли, но Мика осталась.

– Вам есть где остановиться? – спросила Сефрин монаха, который замер на лестнице, поставив одну ногу на ступеньку, а другой стоя на улице.

– Э… нет. Негде. Вы, кажется, хорошо знаете город. Можете что-нибудь предложить?

– Сколько у вас денег? – Это прозвучало несколько бестактно, поэтому она перефразировала вопрос: – Сколько вы можете потратить на комнату?

Сефрин ждала ответа, закусив губу, зная, каков он будет.

Сеймур с растерянным видом покачал головой.

– В Диббене нам деньги не особенно нужны.

– У вас вообще нет денег? А вы и правда учились у Брэна. – Она заметила, что при нем лишь небольшая сумка – скорее всего, для еды. – Что вы собирались делать?

– Ну, я прибыл сюда, чтобы основать церковь. Братия решила, что пора открыть большому миру врата истины, а где лучше начать, если не в столице? В конце концов, именно в этом городе Брэн начал проповедовать.

– Я имела в виду, как вы собирались жить здесь без денег?

Опять этот жалкий вид, словно она его ударила.

– А… я думал… У нас в монастыре говорят: «Уповай на Марибора».

– И это весь ваш план?

Он кивнул.

– Должен признать, он требует доработки.

Монах улыбнулся. У Сефрин растаяло сердце; не только потому, что выглядел он невероятно мило, как щенок, выпрашивающий угощение, но и потому что Брэн тоже часто улыбался и выглядел точно так же.

– Наверное, найду конюшню или, может, сухое местечко под мостом, – сказал Сеймур. – В городе множество мостов. Никогда не видел столько в одном месте. У меня нет одеяла, но ночи у вас не слишком холодные, верно? Может, к утру похолодает, но…

– Можете остаться здесь, – сказала она и мгновенно пожалела об этом. Отвернувшись, она открыла дверь и подготовила себя к нападению Мики.

– Вы уверены? А то я могу…

– Да, уверена.

«Может, Мика будет мягче при нем».

Сефрин вошла в дом. Тишина ее удивила. Обычно Мика замечала ее из окна и с шумом мчалась по лестнице, изрыгая лавину упреков.

«Наверное, укладывает Нургью спать».

За спиной Сефрин раздался громкий стук, и она резко обернулась.

Монах стоял на полу. Он рухнул на колени, подняв голову и не сводя взгляда с каминной полки.

– Во имя святой бороды Марибора, это то, о чем я думаю?

– Я вот думаю, что вы ломаете мне пол. – Сефрин стянула с головы платок и накинула его на крючок возле двери.

На первом этаже располагались две комнаты – спальня и соединенная с гостиной кухня, главным атрибутом которой служил камин. За порядком в доме следила Мика – и хорошо, потому что Сефрин никак нельзя было назвать чистюлей. Как-то она пришла к выводу, что плесень неплохо очищает тарелку, хотя и значительно медленнее, чем если дать вылизать ее собаке. Проблема заключалась в том, что тарелок на весь этот срок не хватало. Мика зачем-то использовала воду с мылом. Сефрин это казалось глупым – по крайней мере, до рождения Нургьи. С тех пор она переосмыслила свои идеи насчет очистки плесенью.

Сеймур так и стоял на полу, вперив взгляд в пространство над каминной полкой. В камине не горел огонь – тоже весьма странно. Весна запаздывала, и в помещении царил холод.

– Ох, прекратите, – укорила Сефрин Сеймура. – Это всего лишь лук… Он принадлежал моей матери. Эта проклятая штуковина такая огромная, что больше ее некуда приткнуть.

– Длина, цвет, этот неповторимый изгиб и отметина наверху… Я видел его изображения. – Голос Сеймура, едва ли громче шепота, дрожал. – Это Одри. – Он произнес имя с таким трепетом, что она решила, будто он сейчас заплачет или, не ровен час, упадет в обморок. – Вы дочь… дочь… Мойи Великолепной?

– Мойи Великолепной? Ох, милостивая Мари! Как бы маме это понравилось. – Сефрин закатила глаза.

– Значит, ваш отец… – Сеймур сложил фрагменты мозаики воедино, как сделал бы любой, кто читал «Книгу Брин». – Должно быть, им был Тэкчин – галант! Вот почему вы могли лично знать Брэна! Вы наполовину фрэй!

– Зеленые глаза не навели вас на эту мысль сразу? К вашему сведению, мой отец еще жив. Кстати, надо бы съездить в Мередид. Я отправила ему послание о внуке и пригласила в гости. Я бы сама съездила, но не люблю путешествовать, и у меня здесь столько дел. Каждый день новая проблема.

– У вас есть ребенок?

– Да, и нет мужа, так что не надо о нем спрашивать.

– Я и не собирался.

– Правда? Обычно все спрашивают. Кстати об этом… – Она подошла к лестнице, посмотрела наверх и прислушалась, а потом позвала: – Мика?

Никто не отозвался.

– Кто это?

– Няня моего сына, которая, как и вы, обладает даром заставлять меня принимать безумные решения. Она работает на меня, а не наоборот, но это одна из тех вещей, о которых она постоянно забывает: ей так удобнее.

Сефрин позвала еще раз, громче:

– Мика!

Никто по-прежнему не отвечал.

«Заснула? Или с Нургьей что-то не так?»

Сефрин преодолела лестничный пролет и ворвалась на этаж Мики. В ее комнате все выглядело как обычно, за двумя заметными исключениями: столик у лестницы опрокинулся набок, а на полу лежало деревянное зубное кольцо Нургьи. У Сефрин ёкнуло сердце. Дыхание перехватило.

«Нургья!»

Она помчалась по деревянной лестнице в детскую. Преодолевая последние ступеньки, Сефрин не знала, чего ожидать. Но наверняка чего-то кошмарного. Такой уж выдался день, а отсутствие Мики было более чем странным. Но то, что она обнаружила, оказалось за гранью понимания.

Всё было в крови, будто пес, искупавшийся в озере крови, встал посреди детской и долго отряхивался. Занавески, колыбель, потолок и стены – всё в крови. Пятна покрывали кресло-качалку, платяной сундук, подушки и одеяла. Одну стену украшали яркие брызги, словно в нее швырнули лопнувший бурдюк с вином. Под этими брызгами валялось промокшее до нитки платье Мики. Но Нургьи нигде не было.

Сефрин задыхалась, ей не хватало воздуха. Отвернувшись, она нащупала стену.

«Дыши. Дыши, дура! Дыши ради Нургьи».

На мгновение ей почудилось, будто весь дом трясется, содрогается, отчаянно вибрирует, но потом она поняла, что это дрожат ее ноги. Она не могла стоять.

– Что здесь произошло? – спросил Сеймур, осторожно поднимаясь по ступенькам.

Сефрин повернулась, схватила его и, всхлипывая, обняла монаха. И тут она увидела то, от чего слезы – а может, и сердце – у нее остановились. На стене была выведена кровавая надпись:

РЕБЕНОК ПОКА ЖИВ.

КОМУ-НИБУДЬ РАССКАЖЕШЬ, И ОН УМРЕТ.

Я С ТОБОЙ СВЯЖУСЬ.

Глава третья

Снова вместе

Тусклые, размытые солнечные лучи просачивались сквозь гигантские кроны деревьев, озаряя мутно-зеленый мир вокруг Нолина. Он немного поспал – час, а может, и два, урывками, время от времени проваливаясь в сон и неожиданно просыпаясь. Когда окончательно рассвело, он решил, что пора сниматься с места, но, выползая из-под бревна, почувствовал, что у него свело мышцы. Если поблизости остались какие-нибудь гхазлы, он станет легкой добычей, однако слух его уловил только жужжание насекомых, звук капающей воды и шелест листьев на ветру. Уловив тихий плеск воды, он заставил себя встать на ноги. В Эрбонском лесу все истекало потом: деревья, трава, воздух и уж тем более люди. Он умирал от жажды.

Нолин пробирался сквозь заросли, держа наготове меч, словно оберег от зла. Он поклялся, что смоет с клинка засохшую кровь, как только напьется из реки. Нолин терпеть не мог оскверненный металл и всегда тщательно заботился о своем оружии. Это был подарок матери Брэна на двадцать второй день рождения Нолина. Насколько он знал, это был последний меч, выкованный Роан из Рэна, священная реликвия минувших дней, эпохи мифов и легенд.

Роса пропитала его одежду, и он до того измучился, что проглотил воду со стебля цветка, используя его как чашку. Этого оказалось недостаточно, и он надеялся, что цветок не ядовитый. В джунглях можно было ожидать чего угодно: они представляли даже бóльшую опасность, чем гоблины. На запад просачивались слухи о том, что имперские войска теряют все больше людей на востоке. Люди пропадали целыми ротами, погибая от зноя, ливней и разносимых насекомыми болезней, но на гхазлов все эти беды не распространялись. До последнего времени Нолин не участвовал в новой войне с гоблинами, но, возможно, судьба всего лишь дала ему отсрочку.

Ориентируясь на журчание воды, он осторожно приблизился к реке – узкой и бурной в этой части ущелья. Вода, пенясь, бежала по поросшим мхом камням, примостившимся между гигантскими валунами; то тут, то там их крест-накрест пересекали гниющие бревна, затянутые упругими лианами.

Бóльшую часть жизни Нолин провел в северо-западных провинциях вдоль рек Берн и Урум, в областях с умеренным климатом, где было четыре времени года, росли клены и вздымались холмы. Юго-восточный мир невыносимого зноя и влажности был ему чужд, и он очень быстро обнаружил множество опасностей, таившихся в джунглях. А кроме того, здесь водились очень странные животные. Проведя в Калинии меньше недели, он уже повстречал кошек ростом с оленя, жуков величиной с яблоко и мохнатых пауков крупнее его ладони. Нолин терпеть не мог арахнидов и был убежден, что восьминогие чудища не должны отращивать бороды.

Возле русла показалась небольшая открытая полянка, и Нолин понял, что именно здесь ему угрожает опасность.

«Если бы я охотился на себя, то первым делом следил бы за рекой. Чтобы выжить, всем нужна вода».

Жажду это не облегчило; напротив, из-за близости реки она сделалась совершенно невыносимой. Нолин крадучись пробирался сквозь заросли в поисках места, где растения подходили вплотную к потоку. Выходить на открытую местность он не собирался, поэтому осторожно прокладывал себе путь через плотные листья джунго, формой и размером напоминавшие слоновьи уши. «И почему здесь все такое огромное?» Однако в Урлинее эти длинноносые гиганты никого не удивляли.

До спасительной журчащей воды оставалось всего несколько футов, когда Нолин услышал слева от себя какой-то шорох. Не треск ломающейся ветки или отвратительный стук когтей. Но там явно что-то шевелилось – и что-то большое. Он пригнулся и замер.

Дышит.

«Это либо водяной буйвол в десяти футах отсюда, либо гхазлы. – Когда Нолин нервничал, его разум, не способный запомнить ни одного имени, был склонен выдавать глупости. – Или слон».

Затаившись, Нолин прислушивался к глубокому дыханию.

«Он как раз за этими зарослями. Если шевельнусь, наверняка меня услышит».

Нолин с трудом сохранял неподвижность. До воды было рукой подать. Он слышал, как брызги отскакивают от широких листьев, будто дождь стучит по крыше шатра. Оказаться в шаге от блаженства и не иметь возможности припасть к воде – это сводило с ума.

«Поди прочь, безмозглый слон!»

Существо шевельнулось, но не ушло. До слуха Нолина донесся звук – как будто кто-то переступил с ноги на ногу. Спрятавшееся существо устроилось удобнее.

«Вдруг это всего лишь животное? Может, я зря тут сижу. Даже если это гоблин, уж одного-то уложить мне вполне по силам».

Во время Первой гоблинской войны он убил сотни гхазлов, но победа над каждым из них никогда не была легкой. Не единожды он едва не погиб. После некоторых сражений Нолин дрожал от ужаса, понимая, насколько близок был к смерти; в других получил серьезные ранения.

«В этих джунглях даже легкая рана может оказаться смертельной».

Нолин продолжал выжидать, придумывая себе причины оставаться в укрытии. Но у жажды были свои соображения: «У тебя мало времени. Твоя единственная надежда – вернуться на передовую, пока еще не стемнело. У тебя снова сведет мышцы, а ты уже серьезно обезвожен от жары. Чем дольше ждешь, тем больше слабеешь. Может, даже сойдешь с ума».

Последнее – так себе причина. Нолин счел, что и так уже немного повредился в уме, а легкое безумие можно даже использовать как преимущество. В конце концов, ему просто невыносимо надоело ждать. Крепко схватив меч и стиснув зубы, он глубоко вдохнул и ринулся напролом сквозь зеленый занавес. Когда он нанес рубящий удар вперед, его клинок столкнулся с металлом.

Он обнаружил, что стоит лицом к лицу с Амикусом.

Клинки так и оставались скрещенными у них над головами. Нолин удивленно отстранился. Амикус сурово смотрел на него.

– Прости, – сказал Нолин. – Не видел, кто это там, за листьями.

– Я от страха года жизни лишился. – Амикус опустил меч. – Ничего не слышал, только заметил, что листья дрожат, за секунду до того, как… Повезло, что не снес вам голову… сэр. – Голос его дрожал от злости, и уважительное обращение прозвучало насмешливо.

Нолин улыбнулся.

– Я думал то же самое про тебя.

Амикус только криво усмехнулся.

– Я лишь хотел сказать… – Нолин поднял меч, все еще не отмытый от крови гоблинов. – Этот меч обычно ломает другие, и мы бьем довольно сильно.

Амикус осмотрел меч Нолина, затем свой.

– Мои тоже не совсем обычные.

Нолин подошел к реке. Хватит с него ожидания. Встав на четвереньки, он прильнул губами к поверхности воды. При впадении в море вода, тысячей мелких потоков бежавшая с гор, становилась неприятно теплой, однако здесь еще сохраняла удивительную прохладу. Журчащая пена шипела, словно пиво, и Нолин долго и жадно пил, пока едва не задохнулся. Как следует отдышавшись, он нагнулся и попил еще. После второго глотка заставил себя переждать, чтобы не затошнило.

Торопливо оглядевшись, он обнаружил, что, кроме них с Амикусом, на низком мшистом берегу больше никого нет.

– Итак, что произошло? – спросил он, вытерев рот.

– Я собирался вас спросить.

– Меня? – Нолин встал на колени. – Когда обрушился утес, я помчался прочь и свалился где-то за бревном. Ничего не видел во тьме.

– Правда? А я думал, ваши видят в темноте. Ну, как гхазлы.

– Мои? – Нолин ополоснул в реке меч. – Я знаю только одно-единственное подобное мне существо во всем мире. Я имею в виду отпрыска фрэя и человека. Наверное, теперь таких уже больше нет. Наши расы много веков живут вместе, но сомневаюсь, что ты кого-то из них встречал. Так кого ты называешь моими?

Амикус недовольно помотал головой.

– Неважно.

Нолин вытер меч краем туники и, поднявшись, вернул его в ножны.

То ли благодаря воде, то ли благодаря присутствию Амикуса Нолин почувствовал себя намного лучше – в безопасности, как бы странно это ни звучало. Вне всякого сомнения, Амикус Киллиан был непревзойденным воином, но вдвоем у них не было ни малейшего шанса против джунглей и нескольких сотен бойцов-гхазлов. Впрочем, в его жизни было много бессмысленного: Нолин боялся пауков, которые не могли причинить ему вреда, но без колебаний мчался на лошади в гущу сражения; любил Сефрин, но покинул ее; ненавидел отца, но исполнял любой приказ императора.

«Я мог бы умереть в двадцать лет и считал бы, что прожил счастливую жизнь. По человеческим стандартам я практически бессмертен, но мало что приносило мне радость. Мое существование – сплошная злая шутка».

Река текла по каньону, каскадами разливаясь по камням. Все остальное скрывало море исполинских растений, деревья-великаны, петли лиан и большая…

– Змея! – Нолин указал на желтую с оранжевым змею толщиной с его бедро.

Она болталась на ветке, наблюдая за ними. Очередной пример того, как в Калинии обыкновенное вырастало до чудовищных размеров.

– Я назвал его Плут, – сказал Амикус.

– Ты дал ей имя?

– Наверное, не лучший вариант. – Амикус бросил повторный взгляд на жуткую тварь, которая смотрела прямо на него, подняв и чуть наклонив голову. – Надо было назвать его Ленивец или как-нибудь иронично – например, Гонщик, – но задним умом все мы крепки, не так ли?

Нолин пристально посмотрел на первого копейника.

– Давно ты в джунглях, Амикус?

Тот широко улыбнулся в ответ.

– Не настолько давно, сэр.

– Рад это слышать.

Нолин прошелся по каменистому берегу реки, но не обнаружил ни единого следа присутствия ни гоблина, ни человека.

– Не желаете позавтракать, сэр? – Амикус предложил ему пригоршню орехов и ягод.

Нолин вернулся и принял угощение.

– Итак, первый, что произошло с тобой прошлой ночью?

Амикус пожал плечами.

– Я услышал ваш приказ и бросился в атаку. Столкнулся со стаей гоблинов, и у нас разгорелся спор. Даже не один, по правде говоря. Я хотел пройти, а они – убить меня.

– Кто выиграл?

– Осторожнее, сэр, вы начинаете мне нравиться. Это добром не кончится.

– Верно. Приношу свои извинения. Продолжай.

– Ну, вы правы, было темно. Я даже мечей у себя в руках не видел, так что просто двигался дальше. Слышал окрики и вопли. Попробовал идти на звук, но ничего не нашел. Пару раз сам крикнул, но это оказалось ошибкой. Накликал гостей, но пришли не те, кого я ждал. Разумнее было затаиться, а не метаться по лесу. Так я и поступил. Чуть рассвело – направился к воде. С тех пор и жду – в компании со стариной Плутом. Подумал: любой выживший поступит так же. Оказалось, я был прав.

– То есть ты собираешься просто сидеть и ждать, кто объявится?

– Я обычно не строю планов. Ранг для таких дел низковат. Но решил подождать несколько часов, а потом идти вниз по течению реки.

Нолин кивнул и закинул в рот горсть орехов и ягод.

– Вкусные. С провиантом выдали?

Амикус покачал головой.

– Нашел утром.

– Ты знаешь, как собирать пищу в здешних краях? Отличать съедобное от несъедобного?

– Не-а. Потому-то и дал сначала вам.

Нолин перестал жевать, округлив глаза.

– Да шучу я, – усмехнулся Амикус. – Это ягоды аббра и орехи ром. Растут повсюду в джунглях. На них можно несколько месяцев прожить.

Нолин нехотя проглотил.

– У тебя в сумке разве нет провизии?

– Чтобы выбраться отсюда, потребуется время. Нет смысла без особой надобности расходовать припасы.

– Странно. Вот уж не подумал бы, что ты оптимист.

Амикус пожал плечами.

– Вера в победу – это уже половина победы.

– Осторожнее, первый, ты мне тоже начинаешь нравиться.

– Даже несмотря на то, что вы знаете, кто я?

Нолин кивнул.

– Особенно из-за этого.

Амикус прищурился.

– Я болел за тебя в схватке с Эбриллом, – сказал Нолин.

– Но вы же… – Он осекся. – Извините.

– Дело в ушах, да? Не такие острые, как у отца, но и не круглые. Я не с рождения такой. Видимо, признак взросления.

– А кто второй? – спросил Амикус.

– Что, прости?

– Второй метис.

– А-а-а. – Нолин посмотрел на кожаный браслет у себя на запястье и ответил: – Ее зовут Сефрин.

– Вы родственники?

Нолин покачал головой.

– Но мы вместе росли – сначала в Мередиде, потом в Персепликвисе, когда город достаточно отстроили, чтобы в нем можно было жить. Мы…

Нолин замолчал. За спиной у них послышался звук, будто кто-то пробирался сквозь заросли. Он обнажил меч.

– В чем дело? – спросил Амикус.

Не успел Нолин ответить, как первый повернул голову в сторону звуков и обнажил два своих меча.

Из чащобы выскочили Азурия Миф и человек, о котором Нолин знал лишь то, что он бежит от виселицы. Оба широко улыбнулись, завидев сначала их, потом реку: у них совсем съежились бурдюки; бурдюк Мифа был покрыт складками, как будто тот его выжимал. Солдаты вяло попытались выпрямиться и отдать честь, хлопнув себя по груди.

– Пейте, – сказал им Нолин, и они наперегонки помчались к воде.

– Еще кого-нибудь видели? – спросил Амикус.

Не отрываясь от воды, оба кивнули. Потом Миф лег на спину на камень, отдышался и вздохнул.

– Паладея, Люция, Амбруса и Грейга. – Сделав еще вдох, прибавил: – Все мертвы. Нашли их всех вместе в окружении тучи убитых гобов.

– Сколько? – спросил Амикус.

Миф толкнул второго солдата.

– Как думаешь, Клякса? Пятнадцать?

Клякса покачал головой. Вода стекала с подбородка ему на рубаху.

– По меньшей мере восемнадцать.

– Восемнадцать? – Нолин посмотрел на Амикуса. – Прошлой ночью ты убил около двадцати. Значит…

– Я уложил сорок два, – сказал Амикус. – Вы забываете про споры.

– Ладно, получается более шестидесяти. Значительный урон их войску.

– Нас осталось всего четверо, сэр, – заметил Клякса. – Они нас тоже как следует потрепали.

– Верно. Но, потеряв треть своих сил, они, возможно, отступят, чтобы пополнить ряды.

– Может быть, – не скрывая сомнений, произнес Амикус.

Миф и Клякса окунули головы в реку, затем принялись наполнять бурдюки.

– Что подвигло вас за меня болеть? – спросил Амикус Нолина.

– А?

– Ну тогда. Вы сказали, что поддерживали меня во время моего последнего боя на арене. Почему? – В голосе первого слышались скептические нотки. – Ваш отец ясно дал понять, что сам выбрал Эбрилла.

– Ага, отчасти поэтому, – сказал Нолин.

– Не ладите с отцом?

Нолин рассмеялся.

– Я со своим тоже не особо, – проворчал Клякса. – Вечно он просаживал все деньги в «Счастливой пинте», а нам с братьями, чтобы выжить, приходилось питаться бéлками. Первые несколько еще ничего, но к пятой, скажу я вам, командир, от этих большехвостых крыс уже воротит. А после десятка уже и бéлки заканчиваются.

– Клякса у нас прямо лучик света, сэр, – пояснил Миф. – Всегда готов рассказать что-нибудь духоподъемное.

– После той схватки, – сообщил Амикус Нолину, – ваш отец меня невзлюбил. Приказал арестовать.

Нолин кивнул.

– Вполне в его духе. Не переносит, когда кто-то слишком выделяется из толпы. Если бы он мог дотянуться до солнца, пронзил бы его мечом за то, что то слишком ярко светит и затмевает его своим блеском. А кроме того, он искренне верит, что человеку не под силу одолеть инстарья.

– Значит, совсем не ладите?

– Скажем так, я не шутил, когда сказал, что меня сюда отправили на верную смерть.

– Хотите сказать, ваш отец стал бы… – Амикус замолчал.

– Скорее всего, это он. Мы не разговариваем друг с другом уже много веков – в прямом смысле этого слова. Последний раз мы говорили в тот день, когда умерла моя мать. Он велел мне собирать вещи и отправляться в легион. Два дня спустя меня отправили на Грэнморскую войну. До той минуты я ни разу не участвовал в бою, а через десять дней после смерти матери уже сражался с великанами. Что ж, по крайней мере, мне было на кого направить свою ярость. Я выжил, а после нашей победы меня отправили на гоблинские войны. – Нолин мрачно покачал головой: – Отец, видимо, надеялся, что великаны или гоблины меня прикончат. Но поскольку им это не удалось, он дал мне в награду должность помощника управляющего соляной шахтой. Так себе награда за то, что я взял крепость Дурат, убил властителя Рогга и положил конец той гоблинской войне. Когда-то меня отправили в ссылку в какую-то проклятую дыру на юго-западе Маранонии за то, что я выполнял свой долг. Теперь мне было велено не высовываться до тех пор, пока все не забудут, что у императора есть сын и что этот сын отличился на войне.

– Погодите-ка, сэр, вы хотите сказать, что участвовали в Первой гоблинской войне? Сколько ж вам лет? – спросил Миф, перекинув через плечо разбухший бурдюк.

– Через несколько месяцев стукнет восемьсот пятьдесят пять.

– Ух ты, – протянул Миф. – Значит, когда началась эта война, вам было уже четыре сотни?

Нолин кивнул.

– Да, и я ожидал, что меня призовут. Это было бы логично: у меня столько опыта. Но не призвали. Я проторчал в той соляной шахте более пятисот лет. И вдруг меня отправляют сюда. Мне не сказали, что это был приказ моего отца, но кому еще, кроме Нифрона, есть до меня дело, чтобы посылать на смерть?

Амикус с интересом разглядывал Нолина.

– Раз вы такой старый, стало быть, должны помнить Грэндфордскую битву?

Нолин покачал головой.

– Я родился через год после нее.

– Но вы их знали?

– Кого?

– Героев Грэндфорда, о которых рассказывают легенды. Вы когда-нибудь встречали Бригама Киллиана? Я его прямой потомок. – Амикус обнажил полуторный меч. – Это его оружие, меч Бригама. Он был одним из тешлоров. – В чаще смертоносных джунглей Амикус говорил так, будто они с Нолином столкнулись в придорожном трактире и неожиданно обнаружили, что оба родом из одного городка. – Странно, вы не похожи на… – Амикус замялся. – Ну… то есть ведете себя не так, как тот, кто прожил столько лет.

– Правда? И как же такие существа себя ведут?

– Ну, ты нарвался, – расхохотался Клякса.

– Просто я думал, вы будете более… – Амикус снова недоговорил.

– Мудрым? Умным? Мастером всех видов оружия? Может, солидным? В моем возрасте определенно нужно быть более солидным, верно?

– Вроде того, ага.

Нолин вздохнул.

– А мой рост у тебя не вызывает удивления?

Амикус с недоумением воззрился на него.

– Дети ведь с возрастом делаются выше, так?

– Ну, до какого-то времени…

– Вот именно. Когда достигаешь определенного роста, перестаешь расти. Стакан можно наполнить лишь тем объемом жидкости, который в него поместится. Я встречал детей, которые были мудрее стариков, а вы наверняка встречали людей старше вас, которые вели себя как дети.

Миф и Амикус глянули на Кляксу. Тот кивнул и пожал плечами.

– Возраст не прибавляет дураку ума, равно как и время не наделяет тебя опытом и знаниями. Наверное, те, кто любит учиться, могут скопить много знаний, но от этого гением не станешь. Некоторые вещи просто даются нам от рождения. Характер формируется на удивление рано. Как правило, возраст либо смягчает, либо ужесточает то, что уже есть в человеке. Я совершенно не умею вязать и паршиво готовлю, в основном потому, что даже спустя восемьсот пятьдесят пять лет эти занятия кажутся мне скучными, так что я их избегаю. – Он на мгновение задумался. – Сефрин – почти моя ровесница, и она практически такая же: готовить тоже не умеет. Но ее страсть – делать жизнь других людей лучше. В этом она очень похожа на мою мать. Но Персефона была вождем, кинигом и обладала властью. Сефрин всю жизнь провела под управлением моего отца. Режим за все это время не менялся, и все идет как обычно. Сефрин это тем не менее не остановило. Она так и не вышла замуж и не завела детей, потому что продолжает изо всех сил бросаться на гору, которая никогда не сдвинется. Да, она одержала несколько мелких побед, но ничего существенного, способного что-то изменить. А почему?

На этот вопрос ни у кого не было ответа.

– Потому что возраст не наделяет волшебными способностями. Она не так уж отличается от вас или кого бы то ни было еще, просто живет дольше. – Он помолчал. – Ну, она чрезвычайно упряма. Но это ей всегда было свойственно. Без этого никак, да? Любой другой на ее месте уже давно опустил бы руки. Как я.

Поднявшись, Клякса отошел от остальных. Внезапно замерев, он выругался:

– Отродье тэтлинской ведьмы! – И прибавил, указывая куда-то с безумным видом: – Тут огроменная змеюка!

Нолин и Амикус рассмеялись.

– Не смешно! Я пошел отлить – и на тебе! – Он встряхнул ногой.

– Его зовут Плут, – сказал Нолин. – Плут ДеЛенивец.

Где-то через час, по подсчетам Нолина, объявились Райли Глот, Джарел ДеМардефельд и раненый калинианин. Они вышли к реке выше по течению и, бредя вдоль берега, наткнулись на остальных. Райли шел впереди, держа в руке меч, а Джарел поддерживал бедняка из Калинии с окровавленным кляпом во рту. Выражение лица блистательного воина резко отличалось от его облачения, пока он не заметил остальных. Тут его глаза засияли, а лицо озарилось радостной улыбкой.

Узрев Нолина, Джарел ДеМардефельд вскрикнул, бросился вперед и с такой силой налетел на старшину, что едва не повалил его на землю.

– Хвала Единому, вы живы, ваше высочество! – Он так крепко обнял Нолина, что своими латами чуть не рассек принцу губу. Джарел ДеМардефельд был высоким и мощным, и высвободиться из его объятий никак не получалось, пока он сам не отпустил Нолина. – Я беспокоился за вас, сэр.

– Он не шутит, – сказал Райли. – Прошлой ночью он хотел идти искать вас. Мне пришлось отобрать у него меч, а была бы веревка, мы б его связали. Мы вдвоем едва удержали его, чтоб не сбежал. – Он посмотрел на калинианина, и тот кивнул в знак согласия. – Видимо, мы разделились, – сказал Райли Амикусу. В голосе его слышалась нотка стыда, будто он совершил преступление.

Амикус кивнул.

– Невозможно было что-либо разглядеть.

У каждого эскадрона была своя история: общие воспоминания, прошлые неудачи, сожаления, обещания и долги. Коллективный опыт порождал тайный язык. Непосвященному их разговор показался бы совершенно обычным, но в словах Райли содержался своего рода шифр, понятный лишь тем, кого с ним связывали многолетние узы, тем, кто познал проклятие общих воспоминаний. Проведя в составе эскадрона лишь несколько дней, Нолин не говорил на языке Седьмой Сикарии, но распознать тайное наречие мог. Райли просил прощения, возможно, за что-то и вовсе не связанное с прошлой ночью, и Амикус легким кивком, судя по всему, простил его.

– Давно вы здесь? – спросил Райли, достав топор, который использовал как рогатину, и скинув с плеча суму. Всю эту тяжесть он бросил на землю.

– Трудно сказать, – ответил Амикус. – Часа два.

– Долго же вы торчали на одном месте.

– Ждали отставших вроде вас.

– Уже не надо. – Джарел вытащил из мешка полоску сушеного мяса и зажал в зубах, пока закрывал мешочек. Вынув мясо изо рта, он обвел рукой по кругу, указывая на товарищей. – Это все. По дороге мы нашли Паладея, Люция, Амбруса и Грейга.

– Мы с Кляксой тоже, – сказал Миф.

– Остается еще девять человек, – заметил Амикус.

Райли покачал головой и бросил взгляд на Джарела, снова устыдившись.

– Когда погас огонь, мы услышали приказ идти в атаку. Не все повиновались или, может, недостаточно быстро перешли в наступление. Йоркен, Хэмм и Блэнит погибли под завалом.

– Я был позади, – сказал Джарел ДеМардефельд. – Ваш приказ спас мне жизнь, сэр.

– Мы действовали вслепую, – продолжал Райли. В голосе его вновь слышались виноватые нотки. – Просто размахивали в темноте оружием. Повсюду были гобы, мы слышали их трескотню и стуки. Делать было нечего, разве только бежать, махать мечом и бить по ближайшему источнику звука. – Второй копейник печально вздохнул. – Утром мы вернулись к расщелине.

– Что? – спросил Нолин. Какой удивительной смелости потребовало такое действие.

Усмехнувшись, Райли небрежно махнул рукой.

– Не такой уж это подвиг, сэр. Мы ведь не очень далеко отошли. Йоркен, Хэмм и Блэнит были погребены под обломками утеса. Остальные лежали то тут, то там, по большей части вблизи от костра, вернее, от того, что от него осталось. – Он вздохнул и посмотрел себе под ноги. – Сессацион и Гэммит… – Он помолчал и судорожно сглотнул. – Сэр… – Райли поднял глаза и посмотрел Нолину в лицо, не отводя взгляда от командира, словно это причиняло ему боль. – На телах Сессациона и Гэммита не было следов когтей. Обоих сразил удар мечом. Их поразили со спины. – Он помолчал и покачал головой. – Было ужасно темно.

Джарел посмотрел на полоску мяса в руке, будто не знал, откуда она взялась.

– А что с остальными? – спросил Амикус.

– Остальных добили гобы, – сказал Джарел. Он тоже изъяснялся на языке, которого Нолин пока не выучил и, возможно, не выучит никогда.

– Надо вернуться и похоронить их, – сказал Райли. – Теперь, когда мы все вместе. Мы не хотели отстать, если бы нашлись еще уцелевшие, но теперь…

– Валить отсюда надо, – прорычал Клякса, по-прежнему бросая на Плута ДеЛенивца такие взгляды, точно змея могла в один прыжок преодолеть разделявшие их двадцать футов.

Амикус посмотрел на Нолина.

– Сэр?

Нолин сосредоточил внимание на Райли. У того был вид раненого человека, хотя на нем не было заметно ни одной царапины.

– Сколько гхазлов?

– Сэр?

– Сколько гобов вы убили? Вы же их тела тоже пересчитали?

– Гобы забирают своих мертвецов, – сказал Амикус.

Нолин кивнул.

– Тех, кого они сами убили, тоже забирают, но прошлой ночью не стали.

– Пятьдесят три, сэр, – ответил Райли. – Не считая кучи Амикуса.

– Пятьдесят три? – в изумлении переспросил Нолин.

Он уставился на второго копейника, пытаясь оценить, соответствуют ли его слова действительному положению дел. Солдат только что признал, что случайно убил товарищей по отряду, и явно считал себя виноватым. Нолин сомневался, что он станет лгать.

– Стало быть, всего наш эскадрон уложил сто тринадцать гхазлов в сопровождении обердазы. Менее двадцати человек сделали это в темноте, не имея фортификаций и оборонных сооружений. – Он произнес эти фантастические слова вслух, но по-прежнему не мог в это поверить. – Семеро из нас еще живы, и только один ранен. Это…

– Вот почему они не стали забирать убитых, ни своих, ни наших, – заключил Амикус. – Их осталось слишком мало. Может, вообще не осталось.

– Верно, – согласился Нолин. – Но я собирался сказать: это невозможно. Один-единственный эскадрон просто не мог этого сделать.

– При всем уважении, сэр, – сказал Райли, – Седьмая Сикария – не обычный эскадрон.

– Да? А какой?

– Мы особенные, сэр, – сказал Джарел ДеМардефельд, но от него Нолин ничего другого и не ожидал. Однако его удивило, что Миф и даже Клякса кивнули в знак согласия.

– И в чем ваша особенность?

Каждый указал пальцем на Амикуса.

– В нем, сэр.

Амикус неловко пожал плечами.

– Я их слегка подучил.

– Слегка?

– Седьмая Сикария – лучший эскадрон в империи, сэр, – заявил Райли без намека на высокомерие – просто констатируя очевидный факт. – Поэтому мы на передовой: нас всегда отправляют первыми.

Миф улыбнулся.

– Мы можем заменить целую когорту.

– В мое время, – произнес Нолин, – когорта насчитывала пятьсот человек.

– Сейчас тоже, сэр.

– Смелое заявление. – Нолин повернулся к Амикусу. – Ты с этим согласен?

Солдат кивнул.

– Легион учат делать упор на командную работу. Бой – групповое занятие. Если нарушить строй, солдаты превращаются в обычных безмозглых бандитов с острыми палками. Но я учу своих людей сражаться и вместе, и в одиночку, копьем, мечом, щитом, кинжалом и даже голыми руками. Вот что требуется в этих джунглях. Мы тренируемся на любой местности и в любых условиях, даже в темноте.

Нолин кивнул. Он бы поспорил, если бы не три факта. Во-первых, великолепная демонстрация боевых навыков Амикуса прошлой ночью. Во-вторых, их выжило шестеро, хотя все должны были погибнуть, и уж с этим никак не поспоришь. В-третьих, если они хотят прожить более одной ночи, пора двигаться.

– Хоть мне и неприятно бросать своих в джунглях… – Он посмотрел на Райли. – Мой долг перед живыми… Выдвигаемся!

– Сэр, – сказал Райли, – прошу дозволения самому похоронить убитых.

Нолин покачал головой.

– Мы не можем позволить себе лишиться меча. Ты можешь понадобиться нам, чтобы выбраться отсюда.

– Я быстро, сэр, и с легкостью догоню вас, раз вы идете вниз по реке.

– Эти люди мертвы, и они…

– Заслуживают, чтобы их похоронили как положено. Без этого они не войдут в Пайр, а они заслужили упокоение в раю.

– Он прав, сэр, – сказал Джарел и добавил, обращаясь к Райли: – Я бы помог, но… ну, понимаешь. – Он указал на Нолина.

Райли кивнул.

– Я бы хотел, чтобы меня похоронили с камушком в руке, сэр. И мне будет спокойнее, если Сессацион и Гэммит найдут дорогу в загробный мир.

– Надо хотя бы забрать их снаряжение, – сказал Амикус. – Да и земля мягкая, копать легко.

– Нас семеро, а их тринадцать, – напомнил Нолин. – Времени у нас нет, поэтому копаем братскую могилу.

– Две, – с надеждой в голосе произнес Райли. – На это уйдет меньше времени, чем тащить Паладея, Люция, Амбруса и Грейга к остальным.

Нолин вздохнул.

– Ладно, две, но потом нужно будет идти вдвое быстрее. Может, мы и перебили их всех, но наверняка ведь неизвестно. Парочка гобов могла убежать за подмогой. Я не хочу рисковать, ясно?

Амикус кивнул.

– Показывай дорогу, Райли.

Похороны завершились только к полудню. Полагая дальнейшее промедление опасным, Нолин отдал приказ сниматься с места.

Все, кто прошлой ночью лишился снаряжения, либо отыскали пропавшее, либо взяли себе новое оружие из собранного в кучу арсенала убитых. Нолин поступил так же. Наблюдая за остальными, он заметил, что все они прицепили мешки к топорам, мотыгам или тесакам вместо традиционной рогатины, на которой обычно носили поклажу. Вполне логично было использовать уже имеющийся инструмент вместо дополнительной палки, и это напомнило Нолину, что с тех пор, как он служил в легионе, прошло уже много столетий. Он приспособился и поступил так же, как прочие, прицепив ремень мешка к обуху секиры. Если не переходить на бег, рукоять секиры на плече уравновешивает вес мешка, так что его даже не нужно придерживать.

– Клякса, – позвал Амикус, – идешь первым.

– Да ну? – изумился солдат. – Я не знаю, как отсюда выбраться.

– И не надо – просто иди туда, откуда мы пришли, а потом вниз по течению реки. С этим даже ты справишься.

– Раньше ты никогда не ставил меня первым. Почему сейчас?

– Может, ты не заметил, сколько нас осталось? Хочешь поспорить? – Амикус зловеще улыбнулся.

Клякса насупился, взял мешок и зашагал вперед.

– Кому-нибудь удалось сохранить собственное снаряжение? – спросил Нолин.

Миф рассмеялся.

– Мое погребено под обломками утеса. Это мешок Амбруса.

– У меня снаряжение Йоркена, – сказал Райли. – А у Рамаханапара – от Грейга.

– У меня свое, – вставил Амикус.

– И у меня, – гордо ухмыльнулся Джарел.

– Все у вас не как у людей, – заметил Миф.

Гуськом они двигались вниз по реке. Путь был опасным: приходилось перебираться по скользким камням и пересекать мощный поток. В наиболее глубоких местах они использовали в качестве мостов бревна, покрытые водорослями. Часто приходилось отходить от реки, затем возвращаться, и дважды они были вынуждены преодолевать поток, держась за канат, там, где водопады низвергались на двадцать футов вниз.

– Расскажи про своего отца, – попросил Нолин Амикуса, когда они продирались через густые заросли высокого папоротника. – Мы обсудили мудрость и смекалку моего старика, Имперского подонка. Расскажи теперь ты о своем. Как его зовут?

– Антар.

– Чем занимается?

– Был солдатом. Умер несколько лет назад.

– Здесь?

Амикус покачал головой, уклоняясь от гигантского колючего растения.

– Он умер в своей постели от оспы.

– О, мне очень жаль.

– Ничего. Ему было семьдесят. – Амикус повернул голову. – Для человека это много.

– Правда? А я и не знал. Очевидно, я идиот.

– Простите, сэр. Я не имел в виду…

– Да ладно.

– Я просто хотел сказать, что для солдата это невероятно много. Он обучил меня искусству боя. Начал тренировать, когда мне было лет пять.

– Заметно. Значит, вы хорошо ладили?

Амикус кисло улыбнулся.

– Он просил меня никогда не лезть на рожон и никогда не служить в легионе.

– Вот как, – сказал Нолин.

– Вот именно. Он говорил: «Амикус, мальчик мой, мечи твоих прародителей служили империи с самой Грэндфордской битвы. И к чему это нас привело? Столетия бесконечных маршей, недоедания, крови, страданий – вот что мы получили. Ты никогда не добьешься успеха и уважения, если ты не инстарья». Еще он советовал не пытаться заработать на жизнь своим мастерством. Ингрэм, сын Бригама Киллиана, пошел этой дорогой и горько пожалел. Папаша мой всегда говорил: «Чем лучше ты сражаешься, тем скорее сам станешь мишенью». Он оказался прав. Я повесил на себя мишень, когда одолел Эбрилла. Но все же не думал, что целиться в меня станет сам император.

– Похоже, у нас с тобой есть кое-что общее, – сказал Нолин. – Мой отец ненавидит нас обоих.

Глава четвертая

Голос

Сефрин сделала все возможное, чтобы монах не увидел написанных слов: прикрыла ему глаза, схватила за голову, разве что с лестницы не столкнула, но он все равно разглядел надпись: читать он, разумеется, умел. Она заставила его поклясться, что он будет молчать. Молчание в обмен на разрешение остаться. Позволить ему уйти после того, что он увидел, – слишком большой риск. К счастью, Сеймура не пришлось принуждать: узнав о ее происхождении, он был готов исполнить любое ее желание.

Затем на нее накатила слепая паника. Сефрин выбежала на улицу, остановилась и осмотрела улицу Ишим. Все вокруг уже закрывались на ночь, но люди еще набирали воду, таскали мешки и переговаривались, собравшись небольшими группами.

«За мной наблюдают?»

Она поискала глазами кого-нибудь, кто тут же отведет взгляд и юркнет в переулок, но улица выглядела так же, как и всегда.

«Окна! – пришла ей в голову мысль, и она внимательно изучила каждое окно. – Возможно, кто-то смотрит на меня, оценивает мою реакцию».

Однако никого она не увидела. Приближалась ночь, и многие окна уже были закрыты ставнями.

Появилось несколько городских стражников: простые кожаные доспехи, короткие мечи, гребни на шлемах. Увлеченные разговором, они шли мимо ее дома по ту сторону фонтана.

Кому-нибудь расскажешь – он умрет.

У нее бешено колотилось сердце, пока она обдумывала, как поступить.

«Если позову их, а за мной никто не следит, как виновный узнает об этом? – Она снова внимательно осмотрела улицу. – А вдруг это не чужак? Может, это кто-то, кого я знаю. Невероятно, но все же… зачем кому бы то ни было убивать Мику и похищать моего сына?»

Бессмыслица какая-то.

«У меня пока недостаточно сведений, чтобы что-то предпринять».

Она повторяла это про себя снова и снова, наблюдая за тем, как удаляются стражники.

Ребенок пока жив – я с тобой свяжусь.

Бросив последний взгляд на улицу, Сефрин вернулась в дом. Тщательно обыскала его – хотя уместнее было бы сказать: разнесла в пух и прах. Перевернула все шкафы и чуланы, сама не зная, что надеется найти, кроме сына, спрятанного под кроватью или в каком-нибудь укромном уголке. Она не нашла ничего – ни Нургьи, ни даже зацепки, которая могла бы указать на личность преступника.

Наконец она рухнула на кухонный пол, провела рукой по волосам и попыталась сосредоточиться. Сеймур молча наблюдал за ней из другого конца комнаты. Через несколько часов он подошел к столу, взял тряпку и ведро с водой и направился к лестнице.

Это побудило ее к действию. Вместе они привели в порядок детскую. Заметив, как у нее дрожат руки, монах сказал, что сам закончит уборку, но она отказалась. Это был ее дом. И это была кровь Мики – в этом она не сомневалась. Более того, ей отчаянно нужно было чем-то себя занять. Она была уверена, что умрет, если будет просто ждать, ничего не делая.

Кровь была повсюду, но ее оказалось меньше, чем думала Сефрин. Ужас порождало не столько ее количество, сколько площадь, которую она покрывала. Хотя Сефрин никогда не была на войне, она видела смерть и до Кендела. Она видела, как мужчину переехала телега, как женщину затоптала лошадь, а также двух человек, сорвавшихся со строительных лесов. Она даже была свидетелем нескольких казней: одного человека сварили живьем, другого четвертовали. Это случилось в далекие мрачные времена, прежде чем ей удалось добиться законодательного запрета на столь варварскую кару. Однако за все прожитые столетия она ни разу не видела ничего, что вызвало бы у нее такую тошноту, как кровь в детской.

«Как будто несчастную Мику просто разорвало в куски».

Пока они отмывали лестницу, Сефрин не могла не думать о старухе, служившей няней Нургьи. Когда-то Мика поселилась в ее доме вместе с другими нищими, которым Сефрин давала приют. В какой-то момент у нее жили шестнадцать человек, все без гроша, и ей приходилось кормить много ртов. Даже сейчас она продолжала вкладывать деньги в продовольственный фонд для тех, кто не мог найти работу. Последней она пригласила Мику – та, как и Арвис, была совершенно безнадежным случаем. С обеими было нелегко поладить, обеих было трудно понять – не говоря уже о том, чтобы испытывать к ним теплые чувства, – и ни одна из них не могла сама о себе позаботиться. Но если Арвис отказалась от жилья и питания, то Мика согласилась при условии, что в обмен на крышу над головой будет работать. Таким образом чуть больше года назад Мика и стала экономкой Сефрин. Когда родился Нургья, к этим обязанностям добавилась роль няни. Близких родственников у Мики поблизости не было. Старуха пережила весь клан ДеБрюс, за исключением нескольких человек в дальних краях, которых она периодически упоминала, называя их худшими представителями человечества. Сефрин казалось, что где-то в Рхулинии у нее есть кузина, но даже сама Мика не знала этого наверняка. По крайней мере, Сефрин не придется оповещать родственников.

Она выжала из тряпки красноватую воду и прикусила губу, пытаясь сдержать слезы. К счастью, Сефрин не нашла частей тела. Возможно, их нашел и убрал Сеймур; этого она не знала и выяснять не хотела.

«Сначала Кендел, теперь Мика, а говорят, смерть забирает по трое».

К тому времени, как они закончили уборку в детской, было уже поздно. В доме стало темно и холодно. Сеймур выплеснул ведра розоватой воды на канализационную решетку. Ночная тьма скрыла его от любопытных глаз соседей. У измученной Сефрин голова гудела от планов спасения сына. Ничего полезного. Сефрин спустилась, села на пол и застыла, словно переставший крутиться волчок. Сеймур разжег огонь в камине, нашел одеяло, усадил ее в кресло и как следует закутал.

– Все будет хорошо. Я уверен. – Слова монаха прозвучали почти убедительно.

Ребенок пока жив – я с тобой свяжусь. «Милостивая Мари, надеюсь, это правда».

Сидя у камина, она продолжала размышлять, пытаясь сосредоточиться.

Вопрос «почему?» оказался крепким орешком, который она никак не могла разгрызть. Ничего не украли. Не сломали.

«Шантаж? Все знают, что я не богата. Они думают, я обладаю властью, чтобы по-настоящему что-то изменить? Кто-то разозлился из-за того, что…»

Она вспомнила Фрилна. «Будь осторожна, дворняжка. Это ненадежная защита. Может, убийство полуфрэя и помешает мне войти в Пайр, но про причинение боли в законе ничего не сказано».

Сефрин тяжело сглотнула.

«Это он. Наверняка. Больше некому».

Она представила себе, как он убивает Нургью, и ее охватил ужас, но тут в голову пришла другая мысль.

«Нет, он не может! – В душе затеплилась надежда. – Нургья – мой сын. В нем течет кровь фрэев… – При следующей мысли надежда улетучилась. – Он ведь может заплатить кому-то, кто сделает это за него. – Она содрогнулась. – Но, может, он хочет лишь напугать меня. Он не посмеет причинить Нургье вред. О, если он это сделает…»

Ее взгляд метнулся к каминной полке, на которой висел лук, когда-то принадлежавший ее матери, Мойе.

В ночь смерти матери Сефрин с отцом много часов просидели вместе в маленькой темной комнатке. Отец, частенько бахвалившийся тем, что не раз смеялся смерти в лицо, дрожал как осиновый лист, когда смерть пришла к Мойе. И Сефрин, и Тэкчин молча сидели по обе стороны от постели Мойи, прислушиваясь к ее дыханию – сиплому звуку, с бульканьем вырывавшемуся из горла. Еще много лет после этого любой звук, похожий на предсмертные хрипы матери, бил по нервам Сефрин. Но тот звук был музыкой по сравнению с тишиной, наступившей позже. После столь долгого ожидания, казалось бы, бесконечных мучений Сефрин думала, что конец принесет облегчение. Она ошибалась. Наверное, хуже всего было то, что отец просто встал и сказал: «Все кончено. Ей даже камушек не понадобится. Она знает дорогу». Сефрин обеспокоил его тон. Как будто он ни о чем не жалел. Как будто смерть ее матери – женщины, на которой он был женат почти пятьдесят лет, – не имеет значения. Словно она просто уснула, а он увидится с ней завтра, когда та проснется.

То была худшая ночь в жизни Сефрин – до нынешней.

Сефрин сидела в кресле, закутавшись в одеяло, и молилась сонму богов, в которых раньше никогда не нуждалась. Когда наступило утро и мир вокруг стал ярче, она прокляла всходившее солнце. Новый день показался ей доказательством того, насколько слаба надежда, что похититель все-таки свяжется с ней. Она боялась принять реальность, в которой нет ее сына, так же как когда-то с трудом смирилась со смертью матери.

– Я нашел чай, – сказал Сеймур, входя в комнату с парой дымящихся чашек.

Сефрин пересела на скамью возле окна, чтобы наблюдать за улицей. В некоторых домах горел свет. Несколько храбрецов в капюшонах вышли навстречу утреннему холоду. На плечах они несли сумки или толкали перед собой телеги.

«Еще один день… для них».

Сеймур поставил одну чашку на стол, а вторую сунул ей в руки. Только убедившись, что она крепко держит ее, он разжал свою руку. Затем присел рядом и, громко прихлебывая чай, уставился в то же окно.

– Ты кого-нибудь подозреваешь?

– Не уверена, но у меня есть одна мысль. Если в ближайшее время он со мной не свяжется… – Она заставила себя не смотреть в сторону лука. Много лет она не прикасалась к нему, но навык быстро вернется. – Пойду за ним, сама отыщу этого мерзавца, если придется. У моей матери был твердый характер. Хорошо это или плохо, но я его унаследовала. Меня не остановит никакой Закон Феррола.

Сеймур кивнул.

– Думаешь, это был фрэй?

Сефрин удивило, что монах знает о Законе Феррола, но она не стала углубляться в эту тему.

– Если мой сын умрет, меня ничто не остановит. И это приведет к необратимым последствиям. Сотни лет я пыталась выстроить мост между людьми и фрэями. Доказывала, что наши народы могут жить в мире. Смерть одного из… – Она покачала головой и вздохнула. – Убийство одного из наследников именитого рода может обратить в прах надежду на примирение.

Она встала и отошла к другому окну. Народу на площади прибавилось. Сефрин приложила ладонь к стеклу.

– Он где-то там. Мой сын жив. Я должна в это верить.

«Да, он жив, – раздался голос у нее в голове. – Если не хочешь, чтобы я его убил, сделаешь все, что я скажу».

Сефрин выронила чашку – по полу разлетелись осколки.

– Ты слышал?

Сеймур перевел взгляд с осколков на нее.

– Что?

«Мне продолжать?»

– Вот это!

«Мой голос слышишь только ты. Ты предпочтешь слушать меня или болтать с этим дураком?»

Очевидно, страх отразился у нее на лице. Сеймур озадаченно уставился на нее.

– Что случилось? – спросил монах.

– Не знаю, – в ужасе ответила Сефрин. – Происходит что-то странное.

У нее колотилось сердце, она задыхалась.

«По-моему, я ясно сказал: ни с кем не говорить. Кто этот человек? Ты ему все рассказала?»

– Нет! Нет, я ничего не говорила. Клянусь!

– С кем ты разговариваешь? – спросил Сеймур.

Сефрин цыкнула на него, приложив палец к губам.

«Не лги мне. Помнишь бедняжку Мику? Позволь показать, что будет, если ослушаешься…»

– Я ничего ему не говорила! – закричала она. – Он был со мной, когда я обнаружила сообщение. Мы увидели его одновременно.

Сеймур смотрел на нее с возрастающим волнением. Затем указал на себя и одними губами произнес:

– Я?

Она кивнула.

– Ты меня слышишь? Я ничего ему не говорила. Он сам прочитал. Мы вместе вошли в комнату и…

«Ладно. Хочешь сказать, просто не повезло?»

– Да! Да.

«Что ж, давай проследим, чтобы такого больше не повторилось».

– Больше не повторится. Обещаю.

Голос звучал так близко; казалось, будто говоривший стоит рядом с ней, но слова доносились не из какого-то определенного места. Где бы она ни стояла, куда бы ни повернулась, голос звучал одинаково. И Сефрин он казался незнакомым. Явно это были не Фрилн Ронелль и не Эрил Орф.

– Зачем тебе мой сын? Каким образом ты со мной разговариваешь? Кто ты?

«Ты не имеешь права задавать вопросы – это первое правило. Я говорю тебе, что делать, а ты выполняешь. Если сделаешь всё правильно, получишь своего сына. Не сложнее клубники, верно?»

Сефрин понятия не имела, что это значит, да и значит ли вообще что-либо. Все казалось ей бессмысленным. Кто-то похитил ее ребенка, убил Мику, а теперь бесплотный голос грозит поступить так же с Сеймуром и зачем-то приплел клубнику…

«Мы с тобой совершим обмен. Я верну тебе милого малыша Нургью в обмен на рог Гилиндоры».

Сефрин все глубже погружалась в трясину безумия. Голос знал имя ее сына, что одновременно ужасало и успокаивало ее. Она едва не лишилась сознания от того, что он знал о ней что-либо, но обещание вернуть сына живым и здоровым создавало тончайшую нить, за которую она могла ухватиться.

– Я не знаю, что это.

«Музыкальный инструмент, сделанный из рога животного, очень древний. Предполагаю, Нифрон хранит его где-то в безопасном месте во дворце. Добудь его. Тогда я обменяю то, что ты хочешь получить, на то, что нужно мне. Ясно?»

– Не совсем, – сказала она. – Как я его найду? В чем тут дело? Ты убил Мику? Кто ты? Как ты со мной говоришь?

«Правило номер один, забыла? Или Мики тебе недостаточно? Нужна еще демонстрация? Могу взорвать твоего дружка. Хочешь, снова распишу твой дом в прелестный красный цвет?»

– Нет!

«Точно? Если кто-либо из вас скажет хоть слово, умрут все трое, начиная с бедного малыша Нургьи. Ты полностью доверяешь этому парню? Если нет, я о нем позабочусь».

Сефрин посмотрела на монаха, по-прежнему сидевшего на скамье у окна. Он сжимал чашку с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Он встретился с ней взглядом, в котором застыл ужас.

– Он ничего не скажет. У него в этих краях даже знакомых нет.

«Хорошо бы, ради твоего же сына. Кстати о нем: тебе стоит знать, что я ненавижу детей и долго терпеть его не намерен. Я дам тебе немного времени, но тянуть не советую».

Сефрин ждала продолжения, но больше он ничего не сказал.

Императорский дворец стоял на высоком холме напротив Агуанона, храма фрэйского бога Феррола. Будучи одним из первых сооружений имперской столицы после Великой войны, приземистое четырехэтажное здание скорее напоминало крепость, нежели роскошную резиденцию правителя целого мира, особенно после того, как его окружила стена.

Персепликвис, величественный и прекрасный город, не нуждался в укреплениях, поскольку был построен в мирное время. Но дворец – другое дело. Однажды туда вторгся враг.

Произошло это лет через двадцать после того, как семья Сефрин покинула столицу и перебралась в Мередид, но Нолин и Брэн оставались в городе и потом всё ей рассказали. После смерти родителей Брэн преподавал искусство чтения и письма. В качестве учебного пособия он использовал «Книгу Брин», с которой его ученики делали списки. Затем, в сорок пятом году, в главном амфитеатре города поставили историческую драму о Грэндфордской битве. Знаменитое сражение, известное как поворотная точка Великой войны, изображалось под аккомпанемент флейт, лютней, полноценного хора и труппы танцоров.

«Все было неправильно, – рассказывал потом Брэн. – Ни слова о моих родителях; ни слова о поездке отца в Пердиф, или о жертве Рэйта, или о том, как Сури сотворила гиларэбривна. А роль Персефоны свели к образу заботливой супруги Нифрона – героя, отрекшегося от собственного народа ради спасения человечества!»

И Брэн решил рассказать правду. Он бродил по городу и зачитывал вслух изначальный эпос Брин о Грэндфордской битве, забравшись на груду ящиков. Потом ему приказали прекратить всё это. Приказ поступил из дворца, где, как выяснилось, финансировали и продвигали пьесу. Брэн, напротив, удвоил усилия. Он поручил своим ученикам выйти на городские площади и рассказать людям правду. Тогда сам император велел Брэну прекратить публичные выступления. Брэн вновь отказался и прилюдно дал знаменитый ответ: «Именно поэтому Брин изобрела письмо. Она написала книгу, чтобы властители не могли переписать историю в угоду своим интересам».

На следующий день Брэна арестовали и заперли во дворце.

Поговаривали, что ему грозит казнь за неповиновение императору, но в это мало кто верил. Слишком уж велика была популярность Брэна. Ходили слухи, что Плимерат, один из легендарных героев-инстарья, поддержал Брэна. Брэна не убили, однако и не выпустили на свободу, и он провел два месяца в темнице. Если бы не Нолин, он вполне мог бы остаться там на всю жизнь.

Вернувшись с Грэнморской войны, сын императора узнал, что отец бросил в тюрьму его друга детства. Нолин попытался поговорить с Нифроном, но, к своему изумлению, не сумел добиться аудиенции. Первый министр заявил, что Брэн мутит воду и должен оставаться в изоляции, пока не примет как данность правильную имперскую историю. Брэн сказал, что скорее умрет. Опасаясь, что так и произойдет, Нолин обратился за помощью к единственному человеку, способному помочь, – старому мистику Сури. Она приходилась им всем тетушкой и до сих пор жила в лесу, где родилась. Древняя по человеческим меркам, она уже много десятилетий не покидала Лес Мистика, но для Брэна сделала исключение.

По рассказам Нолина, престарелая женщина в красновато-коричневом плаще вошла во дворец без фанфар, опираясь на древний посох. Никто не оказал ей сопротивления. Вышла она уже с Брэном, и тот безудержно хохотал. Он объяснил, что причиной тому было выражение на лице Нифрона. «Перед крошечной старушкой правитель целого мира был бессилен, словно ребенок».

На следующий день началось строительство стены вокруг дворца. Ничего выдающегося. Всего шесть футов высотой, стена, казалось бы, не стоила затраченных на нее усилий и средств, если бы не одна интересная особенность: по верху шла непрерывная полоса символов. Символы выглядели простым украшением, и никто не знал, зачем стену вообще построили. Сефрин эти рисунки казались смутно знакомыми, но она не могла припомнить, где их видела.

Помимо стены, император также ввел новый обычай: ставить у ворот стражника – очевидно, чтобы тот не давал старушкам заходить во дворец и освобождать пленников. Пятеро стражей сменяли друг друга на этом посту. Сегодня была очередь Андрула.

– Доброе утро, Андрул. – Сефрин помахала ему рукой, надеясь, что он не заметит ужаса в ее глазах.

«Вдруг он меня не пропустит?»

Глупая мысль. Помещения Имперского совета располагались в южном крыле дворца. Она проходила сквозь те же врата почти каждый день и делала это еще до рождения Андрула. И все же… впервые ей приходилось это делать, впервые она чувствовала себя преступницей, идя на службу, и была уверена, что чувство вины отражается у нее на лице.

– Доброе утро, Сефрин, – улыбнулся он. – Сегодня будет собрание?

Нет. По правде говоря, причин, чтобы явиться сегодня во дворец, у Сефрин не было. К счастью, это не имело значения. Все знали, что Сефрин Мир Тэкчин – настоящая рабочая лошадка. Ее никогда не видели танцующей на фестивале или выпивающей в Миртрелине. Она не бездельничала в термах и не ездила в долгие поездки по дальним уголкам империи. За восемьсот с лишним лет Сефрин – дочь двух давно забытых героев – не побывала нигде, кроме Персепликвиса, Мередида и Леса Мистика, да и Сури в последний раз навещала еще в детстве. После стольких лет борьбы за право на создание совета она посвящала почти все свое время работе в восьми кабинетах и одном зале заседаний. Отчасти так сложилось потому, что она чувствовала себя обязанной тем, кто помог ей воплотить идею. Но если честно, она гордилась Имперским советом, величайшим и самым долгосрочным достижением ее жизни. Она прикрывалась этим достижением, что помогало смягчить удар, так как ей пока не удалось превратить мир в рай для всех.

Сефрин покачала головой.

– Я оставила там шарф. Ну… мне так кажется. Нигде не могу его найти, надеюсь, он там.

Это была ложь, и, хотя она не выходила за рамки закона, Сефрин видела в ней свое первое преступное деяние, совершенное по велению Голоса. Ей не требовалось разрешение, чтобы войти во дворец, но Сефрин хотела предвосхитить любые возможные вопросы. Если кто-то увидит, как она бродит по закоулкам дворца, она просто объяснит, что ищет потерянный шарф. Не очень надежное оправдание, но ни у кого во дворце не было причин для сомнений.

– Нет, это не дело, – сказал Андрул, и на мгновение она испугалась, что он знает – все знает. Сердце забилось быстрее. А он тем временем продолжил: – Не дело ходить без шарфа. Еще холода стоят. Похоже, в этом году фестиваль в честь Дня основателя придется проводить в помещении.

Она кивнула, улыбнулась – скорее, от облегчения – и не посмела сказать больше ни слова, когда Андрул взмахом руки пропустил ее.

Стена, которую воздвигли из-за Сури, окружала небольшой внутренний дворик, большей частью вымощенный каменной плиткой. Встречались и специально оставленные декоративные круги, где росли деревья. Сефрин помнила их еще саженцами. Теперь же, усыпанные молодой листвой, деревья превратились в гигантов, а их могучие корни сдвинули аккуратно положенную плитку. Понятия не имея, с чего начинать поиск, Сефрин направилась прямиком к главной двери. Она даже не знала, что ей предстояло украсть. Музыкальный инструмент? Как странно. Кто похитил ее сына и убил престарелую женщину ради рога? Многое в этой просьбе казалось абсурдным. Она слышала голоса в голове; нет, не голоса, поправила она себя, – всего один голос.

«Это лучше?»

Если бы она собственными глазами не видела спальню сына, залитую кровью Мики, и если бы с ней не было Сеймура, тоже ставшего свидетелем этого кошмара, Сефрин убедила бы себя, что превзошла Арвис и заслуживает награды за крайнюю степень отрешенности от реальности.

«Но мы оба видели сообщение».

И хотя монах не слышал Голос, это казалось не таким уж странным по сравнению со всем остальным. Голос даже придал некую структуру непостижимому. Она понятия не имела, что происходит, кому принадлежит Голос или как она могла его слышать. Но слова, пусть и ужасные, проложили путь к цели и указали ей направление. Сефрин посвятила всю жизнь тем или иным целям – обычное дело для рабочей лошадки. Перед ней стояла задача, которую необходимо было решить, и, какой бы страх она ни испытывала, она не отступит.

Интерьер дворца не отличался утонченной красотой более поздних сооружений. Вестибюль высотой в четыре этажа и высокую галерею опоясывали узкие оконца. Наверху, на стенах и частично на потолке, – изображения сцен Великой войны. Воины, скачущие на лошадях, развевающиеся знамена на длинных древках, тысячи бойцов на полях сражений; лучники, обороняющие ворота крепости. На одной из фресок на вершине холма стояли трое. Один из них сражался с чудовищем, напоминающим дракона.

Это была знаменитая сцена. Утверждали, что эти трое – Цензлиор, Течилор и Нифрон. На фреске был изображен момент, когда император убил одного из наколдованных чудовищ во время последней великой битвы. Нифрон действительно сражался с монстром на холме и убил его, но это был не дракон и даже не враг. То существо было на их стороне. А Цензлиор и Течилор представляли собой всего лишь художественные метафоры, а не живых людей. Под Цензлиор, что в переводе означает «быстроумная», подразумевались Арион и Сури, женщины, которые помогали делу при помощи магии. А мужская фигура, известная как Течилор, символизировала тысячи быстроруких воинов-людей, которые сражались и погибали. Так объясняла эту картину императрица Персефона, хотя слова, выгравированные по кругу, с легкостью могли навести на мысль, что Течилор и Цензлиор существовали на самом деле. Императрица настояла на гравировке надписей, хотя сама так и не выучилась грамоте. Тем не менее она считала очень важным умение читать и была бы страшно разгневана, если бы ей стало известно, что после случая с Брэном и Сури император запретил обучать подданных чтению.

Справа простиралось северное крыло, где собирались имперские чиновники, в том числе налоговая и прочие внутренние службы, а также военный штаб. Слева находилось южное крыло, в котором разместились комнаты прислуги, кухня, склады и кабинеты Имперского совета. Из-за низких потолков, поддерживаемых мощными каменными колоннами, и отсутствия окон это крыло напоминало склеп. Впечатление усиливалось еще и тем, что именно здесь Сефрин впервые столкнулась со смертью. Ей было двенадцать, когда скончалась императрица Персефона, женщина, в честь которой ей дали имя. Она умерла в покоях, расположенных прямо над залом, где теперь собирался Имперский совет.

Сефрин быстро прошла по выложенному черно-белой плиткой полу к величественной лестнице, которая вела в верхнюю галерею, и впервые поднялась по ней. Наверху ей предстояло миновать длинную анфиладу помещений, чтобы попасть в резиденцию императора, личные покои Нифрона. Они тоже были поделены на две части: справа располагались собственно палаты императора, а комнаты слева принадлежали императрице Персефоне. Сефрин всегда казалось странным, что у правителей раздельные не только спальни, но и апартаменты.

«Предполагаю, Нифрон хранит его где-то в безопа