Успокойся-ка чуток –
так-то всяко будет лучше,
чем без толку чертыхаться
и с ума сходить, – тем паче
что никто тебя не видит.
1 Ұнайды
Но недаром говорится:
«Кто решил, что уберегся,
тот стоит ногой в могиле».
1 Ұнайды
Там, где сейчас растет этот лес, было когда-то большое селение. Жили в нем люди, строились. Стояли там дома, высилась церковь, радостно и свежо зеленели поля и угодья, раздавались по всей округе веселые голоса и звон коровьих ботал. Но однажды в селении показалась уродливая старуха в багровых лохмотьях, принесла с собой метлу да грабли. Явилась она из далеких краев – и повсюду, где бы ни пролегал ее путь, умирали люди. Прошлась она по всей Норвегии – карабкалась на скалы и кручи, выметала все углы и закоулки, пока не оставила страну в запустении и забвении. И не осталось в одиноком горном краю никого, кроме нежити. Из моря разносились стенания и вой драугов, а в каждом лесном озерце причитали водяные – некки. Толпами бродил с кургана на курган удивительный скрытый народец, распевая песни, наигрывая мелодии. А когда опускался на землю ночной мрак, бесшумно открывались в высоких горах потайные ворота, и выбирались под свет луны громадные мохнатые тролли.
Черная волшебная птица закрыла глаза и вслушивается в сказочное бормотание. Когда стемнеет, она и вовсе растворится во тьме. А там и весь лес сольется в сгусток мрака, и удивленная рожица луны выглянет из облаков: чей это огромный мохнатый хребет торчит посреди темного сказочного мира?
1 Ұнайды
«Впрямь, Коре Колченогий, дорога недалека:
снесу-ка я детишкам горшочек молока!»
Нянчили тролли малюток, покуда ночь не прошла.
Перу и крошке Кари Гури поесть принесла.
Укрыла их потеплее накидкой меховой
и гладила тихо-тихо лапищею кривой.
Тут месяц высóко в небе за тучу убежал,
как будто долго крепился, но слез не удержал.
1 Ұнайды
Самых любимых на свете злая Чума прибрала –
мать и отца, обоих, вымела прочь метла.
Нет ни корочки хлеба у несчастных сирот,
но слез их никто не услышит, никто помочь не придет.
Только во сне забыли и голод они, и беду.
Отца и мать увидали в Господнем райском саду.
1 Ұнайды
Белые кости
море белит,
галькой о гальку
мелко мелет.
Погребальный
гимн прощальный
спет.
За великий
окоем
капля к капле
утекают
тихо-тихо
вслед утекшим
сотням тысяч.
1 Ұнайды
Метет метла –
только брызги летят.
Метла метет –
по углам и щелям.
Все безотрадно,
все прекрасно:
всюду мертвые,
всюду тленье.
Стены трещат,
рушатся балки.
Падают листья.
Воздух плачет
дождем и снегом.
1 Ұнайды
Чьи-то шаги?
Или померещилось?
Нет, вон же –
на повороте
старуха-горбунья
с метлой и граблями.
Все ближе подходит,
башкой мотает.
В лицо вонзает
взгляд колючий,
косой и злобный.
И тянет сухую –
кожа да кости –
тряскую руку,
серую, с прожелтью,
в черных пятнах.
1 Ұнайды
Умершие от чумы – не совсем обычные покойники. Не похороненные по христианскому обряду, их останки лежат в опустевших церквах, в заброшенных домах, в вымерших хуторах. Далеко обходит человек эти проклятые места, и зарастают они густым лесом, и недобрые творятся там дела. Большинство преданий о таких местах рассказывает о том, как заблудившийся путник, потеряв дорогу в лесной чаще, натыкается на опустевшее селение. Удивленный, бродит он по улицам, заглядывает в окна, наконец заходит в разрушенную церковь, и везде видит выбеленные дождями и временем кости жертв «черной смерти». Пугают его шорохи и шепот, ползущие по углам домов и церквей. Но странник преодолевает свой страх, собирает эти кости и хоронит их в освященной земле, а потом зовет людей и показывает им забытое селение.
Но есть и другие истории. В одной из них через несколько сотен лет после эпидемии заблудившиеся в лесу путники заглядывают в заброшенную церковь и видят, как вкруг алтаря расселись скелеты, внимательно глядящие пустыми глазницами в книжки псалмов, открытые на словах «Когда в великой мы беде». Скрипят под невидимой рукой провисшие на петлях двери церкви, в двери заходит и смиренно крадется к скамье медведь, как будто желая принять участие в богослужении мертвецов, и путникам является ангел, предсказывая, что эта беда вновь посетит страну.
1 Ұнайды
Много страшных предзнаменований сопутствовало появлению «черной смерти». Например, как раз на годы эпидемии пришлось невиданное нашествие птиц – свиристелей. Поэтому они стали символами чумы и беды. В немецких и нидерландских диалектах за ними закрепились названия «Todtvogel» («птица смерти»), «Pestdrossel» (“чумной дрозд”), а в голландском языке даже официальное название свиристеля так и осталось «Pestvogel» («птица чумы»). Недаром на иконах, которые должны были предохранить от чумы древние города, Младенец Иисус держал в руках свиристеля – вместо традиционного щегла.
1 Ұнайды