Оглавление

Предисловие

Почти у каждого из нас есть человек или событие, про которое можно сказать:

«Если бы не это — всё было бы по-другому.

И легче. И, возможно, спокойнее».

У кого-то это родитель, который унижал и давил.

У кого-то — партнёр, который предал.

У кого-то — ребёнок, который пришёл в семью «не как все» и перевернул весь привычный мир.

У кого-то — увольнение, развод, авария, диагноз, война или эмиграция.

Первая честная реакция на такие вещи — боль и вопрос: «за что?»

В этой книге я не предлагаю от него отказываться. Но к нему можно добавить ещё один: «а что со мной стало дальше?»

— Как я живу после этого?

— Как я начинаю относиться к себе и к другим?

— Что я продолжаю терпеть по инерции?

Где-то по пути мы, сами того не замечая, заключаем с жизнью и с собой внутренние договоры:

«Я буду хорошей дочерью, даже если это разрушает меня».

«Я буду спасать, даже если меня не просят».

«Я проживу „как надо“, а про своё „хочу“ — как-нибудь потом».

«Я соглашусь на крохи, лишь бы не быть одной».

Те, кто делают нам особенно больно, часто только подсвечивают эти договоры. Они задевают своими поступками то, что и так было внутри, и в какой-то момент мы уже не можем жить по-старому.

Истории в этой книге — не образцы для подражания. Это скорее разговоры на кухне: кто-то рассказывает, что с ним было, как он проходил через свой ад, где сворачивал не туда и в какой момент вдруг обнаруживал как впервые выбрал себя, перестал спасать всех и жить только ради «как правильно»

Вы можете узнавать себя в этих историях, можете — нет. Можете соглашаться с решениями героев, можете — нет.

Главное — если хоть в какой-то момент у вас внутри шевельнётся мысль:

«А можно ли мне тоже жить по-другому?», значит, эта книга уже сделала своё дело.

Часть I. Любовь и партнёрство: контракты, в которые мы входим сами

Глава 1. Мы честно прожили своё «вместе»

Ирина очень любила вспоминать, как они с Олегом познакомились.

Мокрая осень, институтская библиотека, последний экземпляр учебника по физике, две руки, тянущиеся к одной книге.

— Вы первая, — сказал он.

— Берите, — ответила она. — Мне всё равно ничего не понятно.

Они засмеялись и ушли пить чай в буфет.

Тогда она была веселой, немного колкой, с короткой стрижкой и собственным стилем.

Он — высоким, худощавым, с вечными синяками под глазами от недосыпа, но с умением слушать до конца.

У них была своя история:

— как они вдвоём тащили из комиссионки старый диван;

— как однажды заснули в обнимку на полу общаги среди коробок;

— как экономили на всём, кроме дешёвого мороженого, которое ели зимой, закутавшись в одно одеяло.

Потом началась взрослая жизнь:

— съёмная квартира;

— первый ребёнок;

— работа на двух ставках;

— родители, которых надо подлечить и сопроводить.

Романтика уступила место спискам:

— купить подгузники;

— записать к педиатру;

— позвонить сантехнику;

— заплатить за садик.

За двадцать пять лет они:

— выплатили ипотеку;

— сделали три ремонта;

— вырастили двоих детей до выпуска;

— похоронили родителей;

— пережили потерю работы, болезнь, нехватку денег.

Они всегда были командой.

Но где-то по дороге перестали быть парой.

Однажды вечером, когда младший ребёнок уехал учиться в другой город, Ирина накрыла на стол:

— салат;

— макароны с курицей;

— нарезала хлеб.

Олег пришёл, кивнул:

— Привет.

Сели.

Поели.

Спросили:

— Как на работе?

— Нормально. У тебя?

Потом он включил телевизор.

Она пошла мыть посуду.

И вдруг — на самом обычном моменте — её словно ударило вопросом:

«Это вся моя оставшаяся жизнь?

Я так и буду: готовить, работать, слушать фоном этот телевизор, изредка ездить на дачу и ждать, когда приедут дети с внуками? Это всё?»

Мысль была неудобной.

Внутри поднялись:

стыд:

— Как я могу так думать? У меня всё есть.

вина:

— Он не плохой человек. Я неблагодарная.

страх:

— А если я чего-то захочу — всё рухнет?

Она попыталась говорить с Олегом:

— Слушай, а тебе нормально так? Тебе всего хватает?

Он пожал плечами:

— А что не так? Дети взрослые, слава Богу. Квартира есть. Не голодаем. Не дерёмся. Ты что опять придумала?

Слова «ты что опять придумала» больно кольнули.

Ира начала сомневаться в себе ещё сильнее:

«Наверное, правда накручиваю.

Мало ли что хочется.

Вон у людей какие проблемы, а я…»

Но ощущение внутренней пустоты не уходило.

Она стала просыпаться ночью, смотреть в потолок и думать:

«Я уже половину жизни прожила «как надо».

А вторую половину я тоже просто «отсижу»?»

Она пришла к психологу почти с извинениями:

— У меня, наверное, нет серьёзной причины. Муж не пьёт, не бьёт. Работа есть. Просто… как будто всё серое.

Консультации не дали ей готового ответа «разводись» или «терпи». Они дали ей право спросить себя:

«Я так хочу ещё двадцать лет?»

«Если бы это была не я, а моя взрослая дочь, что бы я ей сказала?»

Ответы были неприятны:

— Дочери я бы сказала: у тебя ещё есть время жить.

— А себе?

— Себе я говорю: сиди, не рыпайся.

В какой-то момент она поняла: страшнее всего для неё не сам развод, а осуждение:

— «В твоём возрасте развелась»;

— «С ума сошла»;

— «Старость одна проведёшь».

Она пробовала разные варианты:

— предлагала мужу поехать путешествовать — он отказывался;

— вместе пойти к семейному психологу — он отмахивался;

— перестать молчать по вечерам — он говорил: — Ну не хочешь телевизор — почитай, в чем проблема-то?

Ира поняла: она одна хочет чего-то другого.

Он — нет. Или пока нет.

Решение о разводе она принимала долго:

— говорила с детьми;

— советовалась с подругами;

— писала списки «за» и «против»;

— ночью плакала от страха и горя.

Когда она всё-таки произнесла:

— Я хочу развода,

Олег сначала не поверил, потом обиделся, потом пытался манипулировать:

— «Значит, всё было зря»;

— «Ты разрушаешь семью»;

— «Детям каково будет на нас смотреть?»

Дети сначала отреагировали по-разному:

старшая дочь сказала:

— Мам, я давно вижу, что ты несчастлива. Я тебя поддержу.

младший сын обиделся:

— А зачем всё это тогда было?

Через какое-то время, наблюдая за ней, дети увидели:

— она не рухнула;

— не увяла;

— наоборот — стала больше смеяться, пробовать новое, интересоваться собой.

Жизнь после развода не была лёгкой.

Был страх, что не хватит денег.

Одиночество по вечерам.

Вопросы родственников:

— Ну и как, нагулялась?

Но вместе с этим было и новое чувство:

«Я выбрала не против него.

Я выбрала — за себя».

Иногда честно прожитое «вместе» заканчивается честным «по-отдельности». И в этом нет предательства, если в этом есть живое «я» — у каждого.

Глава 2. Я не твой спасатель

Марина выросла в семье, где отец пил. Её детство — это:

— ключ в замке и угадайка: «в каком он состоянии сегодня»;

— мамины слёзы по ночам;

— обещания «я больше не буду», которые повторялись, как заезженная пластинка;

— крики и тишина по кругу — крики, когда он был пьян, тишина, когда спал.

Она рано решила:

«Я никогда не свяжусь с таким мужчиной, как он».

Марина видела, как мать терпит:

— берёт кредиты, чтобы купить ему выпить и «замять скандал»;

— врёт соседям: «У нас всё хорошо, он просто устал»;

— остаётся одна с двумя детьми, потому что «куда ещё?».

Внутри у Марины сформировался жёсткий договор: «Я буду сильной. Я спасу себя и своих близких от этого ада». В школе она была отличницей, помогала матери по дому, мечтала о карьере юриста — «чтобы защищать слабых».

Егор казался другим:

— весёлый, с громким смехом и историями из продаж;

— умный, с книгами на полке и планами на «свой бизнес»;

— пил «как все» — по праздникам и «после тяжёлого дня».

— Я же не валяюсь под забором, — смеялся он, когда она морщилась. — Чего ты?

Первые годы было действительно похоже на норму. Свадьба, съёмная квартира, общие друзья.

Марина думала:

«Вот оно, нормальная жизнь. Я выбрала правильно».

Но постепенно «по праздникам» превратилось в «каждый вечер по пиву», потом — «по шесть», потом — «по шесть и коньяк поверх».

Марина начала:

— прикрывать опоздания и прогулы на работе;

— приносить справки от «врача»;

— врать родным: «У нас всё хорошо, просто устал».

Она верила:

«Если я буду достаточно любить, терпеть, поддерживать, он „ради нас“ возьмётся за ум. Моя любовь его спасёт».

Однажды ночью его нашли спящим в подъезде. Марина приехала, разбудила, довела домой, уложила. Утром он проснулся с похмельем:

— Извини, солнышко. Больше не буду.

Она кивала, варила похлёбку, гладила по голове.

Потом он устроил аварию, будучи пьяным: врезался в столб, подделал её подпись и взял займ на двоих, чтобы «замять дело». Когда Марине позвонили по долгу, мир у неё внутри треснул. Это был не первый удар, но тот, который она уже не смогла проглотить.

Сначала она всё равно обвиняла себя:

— «Я не так с ним говорила, не так поддерживала»;

— «Если уйду, он пропадёт, и это будет на моей совести»;

— «Может, ещё один шанс?».

Она составила список:

— записать Егора к наркологу;

— убрать весь алкоголь из дома;

— поговорить с его друзьями.

Они пошли к врачу. Егор сидел, кивал, обещал. На выходе сказал:

— Это всё фигня. Я в порядке.

Марина плакала ночами, но держалась. Внутри звучало:

«Я — спасатель. Без меня он не справится».

Поворот случился на работе. Коллега, увидев её бледное лицо, спросила:

— Марин, что с тобой? Ты как призрак ходишь.

Марина рассказала — всё, от детства до кредитов. Коллега обняла:

— Иди на группу поддержки для близких зависимых. Там не учат спасать, а учат жить.

Первое собрание было в подвале ДК: круг стульев, кофе из термоса, женщины (и пара мужчин) с усталыми глазами. Одна рассказала:

— Я десять лет спасала мужа. В итоге он умер от цирроза, а я осталась с пустотой и кредитами.

Марина услышала впервые:

— Вы не можете вылечить другого человека. Вы можете только перестать разрушать себя.

Эта мысль долго не укладывалась. Её учили, что «хорошая женщина» — это та, которая терпит и спасает. Дома мать говорила:

«Мужчина — голова, женщина — шея. Поворачивай шею, и он куда надо посмотрит».

Но на второй встрече одна женщина сказала Марине лично:

— Ты не мать ему. Ты — жена. А жена имеет право на свою жизнь.

Марина начала ходить регулярно. Там она:

— делилась страхами: «А если он без меня сопьётся насмерть?»;

— слышала ответы: «Его жизнь — его выбор. Твоя — твой»;

— составляла свой список границ: не брать кредиты за него, не врать на работе, не сидеть ночами у подъезда.

Решение уйти было мучительным. Она собрала вещи тайно, поговорила с родными (мать плакала: «Не повторяй моих ошибок»). Ночью написала Егору:

— Я ухожу. Я люблю тебя, но не могу больше быть твоим спасателем. Иди к врачу сам.

Он проснулся, позвонил:

— Ты серьёзно? Куда ты без меня? Вернись, я изменюсь!

Она плакала, но не вернулась.

После развода было очень страшно: съёмная квартира вдвоём с кошкой, новый статус «разведёнка», вопросы родственников: «А что, он такой плохой был?»

Зато впервые за много лет:

— ночами никто не будил её звонками из полиции;

— не надо было считать, сколько он выпил;

— можно было думать о том, чего хочет она сама — курсы, подруги, путешествия.

Егор продолжал свой путь. Писал:

«Вернись, я трезвый месяц!», потом — «Ты меня убила!».

Марина уже знала: его жизнь — его, её — её.

Однажды на группе она сказала вслух:

«Я не твой спасатель. Я — человек, у которого есть своя жизнь».

Это решение эхом отдавалось в ней. Теперь она встречала мужчин, смотрела не на «потенциал спасения», а на «равноценность». Первое свидание после развода было неловким, но честным:

— У меня был муж-алкоголик, — сказала она сразу.

— Расскажи, — ответил он, не отводя глаз.

Марина поняла: мир не рухнул. Она не одинока. Спасая себя, она открыла дверь для новой жизни.

Глава 3. Я больше не вторая

Наташа почти всегда чувствовала себя «немного запасной». В детстве старшую сестру хвалили:

— Лена у нас красавица, отличница.

Про Наташу говорили:

— А эта у нас добрая. Помогать любит. Никуда не денется.

В школе и на первых курсах университета парни:

— открыто ухаживали за другими;

— к ней приходили «по настроению», когда с теми «не заладилось».

Она привыкла к роли:

«Я не та, ради которой бросают всё.

Я та, к которой приходят, когда удобно».

Сестра выходила замуж первой, Наташа была подружкой невесты. Родители радовались за Лену: «Нашла себе хорошего». Наташе доставались фразы: «Твоя очередь тоже придёт». Но очередь не приходила.