Главной достопримечательностью их с Надей комнаты была клизма с длиннющим шлангом, которая почему-то висела прямо на стене. Надя хоть и уважала мужа, который был ее намного старше, но постоянно громко и матом, что тогда было редкостью у девушек, ругалась с ним. Еще минусом был огромнейший черный ньюфаундленд. Его редко расчесывали и не всегда вовремя выводили гулять. Про то, чтобы мыть псину, и речи не было, поэтому в квартире стоял тяжелый смрад. Однажды, когда хозяева вдруг срочно разбежались по делам, меня попросили выгулять пса. Надо сказать, что я собак никогда не выгуливал, а единственный пес, с которым я дружил в жизни к тому времени, был соседский Рекс, который свободно, без ошейника, разгуливал по всем купавинским дачам, где калитки были открыты, ожидая подачек и ласки. Этому я решил тоже дать свободно побегать и, когда вошел в пустынный по осени парк Кусково, просто спустил его с поводка. Молодое животное тут же резко рвануло, как ракета, вперед и через пять минут уже переплывало протоку очень изрезанного кусковского пруда, вокруг которого мне пришлось бегать два часа в надежде изловить зверюгу. Пес прекрасно наигрался и еле-еле дал себя посадить на поводок. Я и сам наполовину был мокр от того, что временами сползал в воду, и от брызг отряхивавшегося мастодонта.
До лета 1985 года мне казалось, что все было очень затаенно, никто особенно не вылезал ни в «Этажерку» (так мы называли булочную-кондитерскую с кафе на втором этаже) на улице Горького (теперешней Тверской), ни на Стрит (улица Горького), ни на Кировскую, и знакомств чисто хипповых было мало. Про «Гоголя´» (памятник Гоголю в начале Гоголевского бульвара) я не знал, но, кажется, именно в то время разгон повсюду был полнейший, и пипл отсиживался по домам. Через всякие художественные тусовки и студии я знал Анюту Зелененькую, которую мы рисовали вместе с Антоном Лайко и компанией человек в двадцать таких же бездарей, стремившихся по
эстонский хиппи Владимир Джа Гузман в книге «Тропой Священного Козерога, или В поисках абсолютного центра» (СПб., 2005).
этой гнуснейшей червивой породе подслушивателей, подсматривателей, фальсификаторов, запугивателей верить нельзя
И еще про один концерт Цоя у Наташи Ворониной (Вороны) на Коровинском шоссе, где была такая уйма народа, что все стояли как в часы пик в метро, плотно прижимаясь сиськами друг к другу, чуть не вываливаясь с балкона и даже под балконом. Так соседи вызвали ментов, которые пришли и спросили, что тут происходит. На ответ, что тут празднуют день рождения, менты обвели помещение взглядом и спросили опять: «А тогда почему не пьете?»
Позднее я познакомился с Борисом Жутовским, легендой еще хрущевских времен, увидев работы которого Никита Сергеевич назвал этих необычных колхозному взору творцов пидарасами.
в России эти ведущие и «гвозди» программ на улицах и в магазинах несут надменные лица постоянно занятых и торопящихся куда-то людей, причем улыбнуться и выслушать могут только кого-то тоже известного. Просто чинопочитание и гонор повсюду, даже в якобы демократических кругах. Пока это в России не закончится, не ждать нам других, более значительных перемен.
я издалека, анализируя сегодняшнюю ситуацию с полным фиаско оппозиции в России и контркультуры, могу сказать, отчего это. Каждый чуточку заметный человек начинает у нас считать себя полубогом по отношению к той самой аудитории, без которой он ничто… Контрастом было его более чем скромное поведение со мной в Париже, и понятно почему: страны и языка он не знал, в городе и обычаях не ориентировался и чувствовал себя неизвестным и какой-то лишней букашкой, на которую, по его ощущению, смотрели свысока местные. Может, я не точно передаю его состояние, но вся его российская спесь слетела как пена, и он превратился в обычного человека, который хоть и будет выступать в центральном парижском театре, тем не менее не уверен ни в успехе этого выступления, ни в том вообще, насколько он соотносится с тысячелетней богатой западной культурой. И тут он говорил и отвечал долго, откровенно и вообще интересно. Потому что в чем-то тут я ему был ровня. В российской же нормальной обстановке эти знаменитости вообще не считают обычных людей за тех, с кем надо разговаривать.
Так вот, я просматривал у них эти журналы с бытовыми товарами, ухоженными женщинами, необыкновенной домашней техникой и вообще невиданными у нас предметами, а также фоторепортажами о всяких заморских землях и людях. Но время от времени у профессора проходили обыски, проводимые комитетчиками, в ходе которых у Турчиных изымалось очень много вещей, в том числе эти журналы и книги. А совершенно случайно квартира одного из проводивших обыски у диссидентов, некоего полковника Сысуева, находилась напротив квартиры моих знакомых немцев из ГДР в 35‐м или 37‐м доме по моей улице Островитянова. Самого этого невзрачного и даже на вид чмошного полковничка я частенько видел, и даже приходилось здороваться с ним, но оказалось, что его единственный сын является приятелем моего ближайшего друга Володи Никольского, с которым и я, и этот полковничий сын, страшный дурак и урод, имели дела по перезаписи рок-дисков и магнитофонных лент. Никольский ему еще помогал по примитивной школьной математике, для того чтобы этот осел сразу же не провалился на вступительных экзаменах, даже имея такого папу. И как-то раз Никольский привел меня к Сысуеву домой, и я у него увидел как раз те журналы и вещи, которые неделю назад конфисковали у Турчиных, как вражеские… Тогда-то я и понял, чем занимается его папаша. Они просто грабили вещи у нормальных людей и с помощью обысков и изъятия вещей унижали достойных людей. Все эти аппаратчики, коммуняки и комсюки, кагэбэшники и номенклатура хотели хоть каких-то западных благ исключительно для себя за счет остальных граждан, которые должны были жить в страхе, нищете, унижении, подчинении и «идеалах коммунизма» в совковых вещах страшенного ширпотреба, похожего на лагерное обмундирование