автордың кітабын онлайн тегін оқу Птицы и другие истории
Daphne du Maurier
THE BIRDS AND OTHER STORIES
Copyright © The Estate of Daphne du Maurier, 1952
HAPPY CHRISTMAS
Copyright © The Estate of Daphne du Maurier, 1940
This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK
and The Van Lear Agency
All rights reserved
Перевод с английского
Александры Глебовской, Ирины Комаровой, Вероники Салье,
Азалии Ставиской, Николая Тихонова
Серийное оформление Вадима Пожидаева
Оформление обложки Валерия Гореликова
Дюморье Д.
Птицы и другие истории : рассказы / Дафна Дюморье ; пер. с англ. А. Глебовской, И. Комаровой, В. Салье и др. — СПб. : Азбука, Азбука-Аттикус, 2023. — (Азбука-классика).
ISBN 978-5-389-22601-2
16+
Имя Дафны Дюморье (1907–1989) мир узнал в 1938 году, после выхода в свет романа «Ребекка», седьмой по счету книги молодой английской писательницы. Всего же за долгую творческую жизнь она выпустила полтора десятка романов, несколько сборников рассказов (новелл, повестей — в разное время Дюморье по-разному именовала произведения своей малой прозы), а также три пьесы, биографии и книгу о Корнуолле.
Сборник рассказов Дафны Дюморье, в 1977 году озаглавленный по знаменитой новелле «Птицы», впервые был опубликован в 1952 году под названием «Яблоня», а в 1953-м — «Поцелуй меня еще раз, незнакомец». Помимо шести рассказов, составляющих авторский сборник, в издание на русском языке включен никогда прежде не переводившийся рассказ «Счастливого Рождества» (1940).
© А. В. Глебовская, перевод, 2022
© И. Б. Комарова, перевод, 2022
© В. М. Салье (наследник), перевод, 2022
© А. А. Ставиская (наследник), перевод, 2022
© Издание на русском языке, оформление.
ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016
Издательство АЗБУКА®
Птицы
В ночь на третье декабря ветер переменился и наступила зима. До этого осень стояла на редкость мягкая и теплая: на деревьях все еще держались листья, а живые изгороди так и не пожелтели. Земля там, где ее взрыхлил плуг, была черная и жирная.
Нат Хокен как инвалид войны получал пенсию и работал с неполной нагрузкой. Он приходил на ферму три раза в неделю, и ему давали работу полегче — поставить изгородь, подлатать крышу, подремонтировать хозяйственные постройки.
Хотя он был человек семейный, по складу своему он был скорее нелюдим и предпочитал работать в одиночку. Он бывал доволен, если ему поручали укрепить земляную насыпь или починить калитку в дальнем конце мыса, где море с двух сторон омывало территорию фермы. В полдень он обычно прерывал работу, съедал пирог, который жена давала ему с собой, и сидел какое-то время на краю обрывистого берега, наблюдая за птицами. Осень для этого самая благодарная пора, лучше весны. Весной птицы улетали на материк, организованно и целеустремленно; они знали, куда летят, ритм и весь ритуал их жизни не допускал промедлений. Осенью птиц, остававшихся зимовать, обуревала та же безудержная жажда перемещения в пространстве, но поскольку улетать им было не нужно, они утоляли эту жажду по-своему. Огромными стаями они скапливались на полуострове, непоседливые и беспокойные, и растрачивали себя в движении: то кружили и носились по небу, то садились покормиться на жирной свежевспаханной земле, но клевали как-то неохотно, будто не испытывали голода. И тут же беспокойство снова гнало их ввысь.
Черные и белые, галки и чайки, объединившись в этом странном товариществе, словно искали какого-то освобождения — и не находили его, не могли успокоиться. Стаи скворцов с шелковистым шелестом перелетали с места на место, подгоняемые все той же жаждой движения, а птицы помельче, зяблики и жаворонки, как заведенные перепархивали с деревьев на изгороди и обратно.
Нат внимательно наблюдал и за ними, и за морскими птицами. Внизу, в заливе, они ждали, когда спадет вода. У этих птиц было больше терпения. Кулики-сороки, песчаники, травники, кроншнепы подолгу сидели у самой кромки воды, но как только ленивое море отступало, насытив влагой берег и обнажив полосу морской травы и переворошенной гальки, они начинали суетиться и бегать по песку. Потом та же жажда полета толкала их в небо. С шумом, гомоном, свистом, почти задевая крыльями морскую гладь, они покидали берег. Быстрей, еще быстрей, вперед, вперед — но куда? зачем? Не дающий покоя зов осени, тревожный и печальный, заколдовывал их, заставлял собираться в стаи, кружить и кричать; возможно, у них была потребность растратить весь свой запас энергии до того, как наступит зима.
Сидя у края обрыва и дожевывая пирог, Нат думал о том, что осенью птицы наверняка получают некий знак, предупреждение. Надвигается зима. Многим из них не суждено ее пережить. И они ведут себя совсем как люди, которые в предчувствии близкой смерти с головой уходят в работу или пускаются в разгул.
В эту осень птицы сильнее обыкновенного проявляли свое беспокойство; их возбуждение было особенно заметно, потому что дни стояли тихие. Когда на западных склонах работал трактор, по временам он полностью скрывался из виду, вместе с силуэтом фермера за рулем, в туче орущих, кружащихся птиц. Их было непривычно много — Нат не мог этого не заметить. Осенью птицы всегда летали за плугом, но не такими огромными стаями, не с таким гамом.
Нат поделился своими мыслями с фермером, мистером Тригом, когда управился с изгородью.
— Да, птиц нынче многовато, я и сам вижу, — отозвался фермер, — совсем обнаглели, даже трактора не боятся. Сегодня пара чаек пролетела у меня прямо над головой, чуть шапку не сбили! Я вообще пахал почти вслепую — над головой чайки, в глаза солнце бьет. Должно быть, к перемене погоды. Зима предстоит суровая. Вот птицы и сходят с ума.
Шагая домой через поле, а потом вдоль дороги, обсаженной деревьями, Нат видел птичьи стаи в догорающих лучах солнца над западными холмами. Ветра не было; свинцовое море с высокой водой казалось неподвижным. В живых изгородях еще цвел лихонос, воздух был теплый. Но фермер оказался прав: в ночь погода переменилась.
Спальня в доме у Ната выходила окнами на восток. Он проснулся в третьем часу и услыхал, как в дымоходе завывает ветер. Это не был порывистый юго-западный ветер, предвестник дождя; ветер был восточный, сухой и холодный. Он глухо гудел в трубе, и на кровле брякала отставшая шиферная плитка. Нат прислушался, и до него донесся рев волн, бушевавших в заливе. В маленькой спальне стало холодно — на кровать дуло из-под двери. Нат плотнее завернулся в одеяло и покрепче прижался к спящей жене, но не заснул, а лежал, напрягая слух, полный беспричинных тревожных предчувствий.
Вдруг раздался негромкий стук в окно. Было похоже, что по стеклу стучит обломок какого-то засохшего вьющегося растения, но на стенах у них ничего не росло. Он прислушался — стук продолжался. Раздосадованный, он вылез из постели и подошел к окну. Когда он поднял раму, что-то мазнуло его по пальцам, ткнулось в руку, оцарапав кожу. Мелькнули крылья и тут же исчезли, рванувшись через крышу за дом.
Это была птица — какая, он не разобрал. Должно быть, ветер загнал ее сюда, на подоконник.
Он закрыл окно и снова лег, но почувствовал на пальцах что-то мокрое и, поднеся руку к губам, понял, что это кровь. Птица поранила его в темноте; наверно, сбилась с пути, перепугалась. Он улегся поудобнее, пытаясь уснуть.
Вскоре снова раздался стук, на этот раз более энергичный, более настойчивый, и, потревоженная им, проснулась жена.
— Нат, посмотри, что там такое. Окно дребезжит.
— Я уже смотрел. Там птица, просится в дом. Слышишь, какой ветер? Восточный ветер гонит птиц — вот они и ищут, где бы схорониться.
— Прогони их прочь. Я не могу спать при таком шуме.
Он второй раз подошел к окну, открыл его и увидел на подоконнике птиц — не одну, а добрых полдюжины; все разом ринулись на него, норовя клюнуть в лицо.
Он вскрикнул и стал отбиваться от них руками. Как и первая птица, они взмыли над крышей и исчезли. Он быстро опустил оконную раму и защелкнул задвижку.
— Смотри, что творится, — сказал он. — Они на меня набросились! Едва глаза не выклевали!
Он стоял у окна и вглядывался в темноту, но ничего не видел. Жена, еще не совсем проснувшись, пробормотала что-то недоверчивое.
— Я не выдумываю, — возразил он сердито. — Говорю тебе — птицы сидели на подоконнике, просились в дом.
Неожиданно из комнаты в конце коридора, где спали их двое детей, донесся испуганный крик.
— Это Джил, — сказала жена. От крика дочки она окончательно проснулась и села в постели. — Пойди к ним, узнай, что там.
Нат зажег свечу, но когда он открыл дверь в коридор, сквозняк задул ее.
Снова раздался крик ужаса — на этот раз дети кричали оба, и, вбежав в комнату, Нат услыхал в темноте хлопанье крыльев. Окно было раскрыто. Через него влетали птицы, ударялись с налету о потолок и стены и поворачивали к детским кроваткам.
— Не бойтесь, я здесь! — крикнул Нат, и дети с плачем кинулись к отцу, а птицы в темноте взлетали к потолку и тут же пикировали вниз.
— Что там, Нат? Что случилось? — услыхал он голос жены из спальни. Он поскорее вытолкнул детей в коридор и захлопнул дверь, оставшись с птицами один на один.
Он сорвал одеяло с ближайшей кровати и начал размахивать им над головой. Он слышал хлопанье крыльев, шмяканье птичьих тел, но птицы не отступали, они нападали снова и снова, целились в руки, в лицо, их разящие клювы кололи, как острые вилки. Одеяло теперь превратилось в орудие защиты. Он обмотал им голову и, не видя уже ничего, молотил по птицам голыми руками. Подобраться к двери и открыть ее он не решался из страха, что птицы полетят следом.
Он не знал, сколько времени он бился с ними в темноте, но в конце концов почувствовал, как хлопанье крыльев мало-помалу стихает; постепенно оно прекратилось совсем, и сквозь одеяло он увидел, что в комнате стало светлей. Он ждал, слушал — нигде ни звука, только кто-то из детей хныкал в спальне. Свист и шелест крыльев смолкли.
Он стянул с головы одеяло и огляделся. В комнату просачивался холодный, серый утренний свет. Живые птицы улетели через открытое окно, мертвые лежали на полу. Нат глядел на них со стыдом и ужасом: всё мелюзга, ни одной крупной птицы, и погибло их не меньше полусотни. Малиновки, зяблики, воробьи, синички, жаворонки, юрки — эти птахи по законам природы всегда держались каждая своей стаи, своих привычных мест, и вот теперь, объединившись в ратном пылу, они нашли свою смерть — разбились о стены или погибли от его руки. Многие во время битвы потеряли перья, у многих клювы были в крови — в его крови.
Чувствуя подступающую дурноту, Нат подошел к окну и поглядел на поля, начинавшиеся сразу за их огородом.
Было очень холодно, и земля почернела и затвердела. Это был не белый мороз, не иней, который так весело сверкает в утренних лучах, а мороз бесснежный, черный, каким сковывает землю восточный ветер. Море, еще сильнее разбушевавшееся с началом прилива, все в гребнях белой пены, яростно билось о берег. Птиц видно не было. Ни один воробьишка не чирикал в садовой изгороди; даже самые ранние птахи, рыжие и черные дрозды, не рылись в земле в поисках червей. Не было слышно ни звука, кроме шума ветра и моря.
Нат закрыл окно и, затворив за собой дверь детской, пошел к жене. Она сидела на кровати, возле нее спала старшая девочка, а младшего, с забинтованным лицом, она держала на руках. Шторы на окнах были плотно задернуты, горели свечи. Лицо жены в желтом свете поразило его своей бледностью. Она сделала ему знак молчать.
— Уснул, — прошептала она, — еле я его угомонила. Он чем-то поранился, под глазом ссадина. Джил говорит — это птицы. Говорит, проснулась, а в комнате полно птиц.
Жена смотрела на него, ища в его лице подтверждения. Вид у нее был испуганный и растерянный, и ему не хотелось показывать ей, что он тоже потрясен, сбит с толку событиями последних часов.
— Там, в детской, птицы, — сказал он, — мертвые, с полсотни или больше. Малиновки, крапивники, разные мелкие местные птички. Они все будто с ума посходили от этого ветра. — Он опустился на кровать рядом с женой и взял ее за руку. — Дело в погоде. Все, наверно, из-за этой ужасной погоды. Может, и птицы не здешние. Их сюда пригнало откуда-то.
— Погода-то переменилась только ночью, — прошептала жена. — Снега еще нет, что их могло пригнать? И голодать они пока не голодают. В полях хватает корма.
— Да нет, это погода, — повторил Нат. — Поверь мне, все дело в погоде.
Лица у обоих были утомленные и осунувшиеся. Какое-то время они молча глядели друг на друга.
— Пойду вниз, приготовлю чай, — сказал он.
Вид кухни его успокоил. Чашки с блюдцами, аккуратно расставленные на буфетных полках, стол, стулья, вязанье жены в ее плетеном кресле, детские игрушки в угловом шкафчике.
Он опустился на колени, выгреб прогоревшие угли и заново разжег плиту. Зрелище дружно занявшихся щепок, закипающий на огне чайник и другой, коричневый, для заварки, укрепили ощущение уюта и надежности. Он напился чаю сам и отнес чашку жене. Потом умылся в закутке за кухней и, натянув сапоги, отворил наружную дверь.
Небо было тяжелое, свинцово-серое, а бурые холмы, еще день назад блестевшие на солнце, теперь казались почти черными и мертвыми. Восточный ветер оголил деревья, как бритвой, и каждый его порыв вздымал в воздух опавшую листву, сухую и ломкую. Нат потопал по земле сапогом — земля была скована холодом. Он еще не видывал такой резкой, внезапной перемены. Черная, бесснежная зима сошла на землю в одну ночь.
Наверху проснулись дети. Джил что-то говорила без умолку, а маленький Джонни снова плакал. Нат слышал, как жена их утешает, уговаривает. Вскоре все спустились вниз. У него был готов для них завтрак, день входил в привычную колею.
— Папа, ты прогнал птиц? — спросила Джил. Она совсем успокоилась, увидав огонь в очаге, дневной свет за окном и завтрак на столе.
— Да, да, они все улетели, — ответил Нат. — Их напугал восточный ветер. Они растерялись, сбились с пути, искали, где бы укрыться.
— Они на нас набросились, — сказала Джил, — хотели Джонни глаза выклевать.
— Это они со страху, — сказал Нат. — В комнате темно было, птицы не соображали, что к чему.
— Хорошо бы они больше не прилетали, — сказала Джил. — А то давай накрошим им хлеба на подоконник, может, они склюют его и улетят.
Она кончила завтракать и пошла за курткой и школьной сумкой. Нат молчал, но жена поглядела на него со значением. Они поняли друг друга без слов.
— Пойду провожу ее до автобуса, — сказал он. — Сегодня на ферму мне не надо.
И пока Джил собиралась, он добавил:
— Держи все окна закрытыми, и двери тоже на всякий случай. Я загляну на ферму. Разузнаю, не слыхали ли они там чего ночью.
Он пошел с дочерью к проезжей дороге. Девочка, очевидно, успела забыть о ночном происшествии и бежала вприпрыжку впереди, наперегонки с сухими листьями; ее личико под капюшоном раскраснелось от ветра.
— Пап, а снег скоро пойдет? — спросила она. — Уже ведь холодно!
Он взглянул на бесцветное небо, чувствуя спиной пронизывающий ветер.
— Нет, снега пока не предвидится. Это бесснежная зима, черная.
Пока они шли, он все время искал глазами птиц в живых изгородях, оглядывал поля, высматривал их в лесочке над фермой, где обычно собирались грачи и галки. Птиц нигде не было.
Жившие поблизости дети уже толпились на автобусной остановке, все закутанные, в капюшонах, как Джил, с бескровными, озябшими лицами.
Джил побежала к ним, выкрикивая на бегу:
— А мой папа говорит — снега не будет! Будет черная зима!
О птицах она ни словом не обмолвилась и тотчас же затеяла возню с другой девочкой — обе принялись толкаться и бороться. Наконец показался автобус; он поднимался в гору, пыхтя и покачиваясь. Нат подождал, пока дочка сядет, потом повернул обратно и пошел по дороге к ферме. У него был свободный день, но он заранее решил сходить проверить, всё ли там в порядке.
Джим, работник, смотревший за коровами, громыхал чем-то во дворе.
— Хозяин дома? — спросил Нат.
— На рынок уехал. Сегодня вторник, забыл?
Грохоча сапогами, Джим ушел за сарай. Некогда тут стоять да разговоры разговаривать. Умничает он больно, этот Нат. Всё книжки, говорят, читает.
Нат и в самом деле забыл, что сегодня вторник. Да, ночные события порядком выбили его из колеи. Он подошел к заднему крыльцу и услышал, как миссис Триг напевает на кухне под музыку из радиоприемника.
— Это я, хозяюшка! — окликнул он ее.
Миссис Триг появилась в дверях — дородная, добродушная, улыбчивая.
— Здравствуйте, мистер Хокен. Может, вы мне растолкуете, откуда этот холод? Из России, что ли? Не припомню ничего похожего — чтобы вот так вдруг, ни с того ни с сего, могли ударить холода. И дальше будет холодать, по радио сказали. Что-то происходит за Полярным кругом.
— Мы сегодня еще не включали радио, — сказал Нат. — Ночь была беспокойная.
— Что-нибудь с ребятишками?
— Нет, нет. — Он не знал, как ей объяснить. Сейчас, при свете дня, рассказ о ночном сражении с птицами, разумеется, прозвучал бы дико.
Он попытался изложить все по порядку, но по глазам миссис Триг понял, что она не принимает его историю всерьез, считает ее попросту плодом дурного сна.
— Вы уверены, что птицы были настоящие, всамделишные? — спросила она, улыбаясь. — С перьями, со всем, что положено? Не такие, какие могут привидеться кой-кому в субботний вечер, когда питейные заведения уже закрылись?
— Миссис Триг, — сказал Нат, — у нас в детской на полу полсотни мертвых птиц. Самые разные — малиновки, крапивники, кого там только нет. Они и на меня напали, и Джонни чуть глаза не выклевали.
Миссис Триг посмотрела на него с сомнением.
— Ну что ж, — проговорила она, — всякое может случиться при такой-то погоде. А уж если они в дом залетели, то, наверно, совсем сбились с толку. Может, они откуда-нибудь издалека, из-за этого самого Полярного круга?
— Нет, птицы местные, самые обычные.
— Странное дело, — сказала миссис Триг, — просто не знаю, что и думать. Вам надо все это описать и послать в «Гардиан». Они уж найдут что ответить. Ну, мне пора, дела ждут.
Она кивнула ему, улыбнулась и ушла обратно в кухню.
Нат, не удовлетворенный разговором, пошагал прочь. Если бы не мертвые птицы на полу — их еще надо собрать и закопать где-нибудь, — он и сам бы принял всю историю за выдумку.
У калитки стоял Джим.
— Птицы часом не докучали? — спросил Нат.
— Птицы? Какие птицы?
— На нас прошлой ночью птицы напали. Целая стая. Залетели в спальню к детям. Странные птицы, прямо кровожадные какие-то.
— Вот как? — До Джима все доходило невероятно медленно. — Никогда не слыхал, чтоб птицы были кровожадные, — отозвался он наконец. — Ручные — это да, это бывает. Прямо на окна прилетают за крошками.
— Те птицы были далеко не ручные.
— Вот как? Может, замерзли? Или голодные были? Вы им крошек насыпьте.
Джим отнесся ко всей этой истории так же безучастно, как миссис Триг. С воздушными налетами во время войны дело обстояло похоже, подумал Нат. Здесь, в этой части Англии, никто и не подозревал, сколько пришлось перевидать и испытать жителям того же Плимута [1]. Чтобы тебя что-то затронуло по-настоящему, нужно самому это пережить.
Он направился к дому — прошел между деревьями, перебрался через перелаз. На кухне он застал жену и Джонни.
— Ну что, видел кого-нибудь? — спросила жена.
— Говорил с миссис Триг и с Джимом. По-моему, они мне не поверили. Но у них все спокойно.
— Ты бы унес этих птиц, — сказала жена. — Я хотела постели застелить, но я туда войти не могу. Страшно.
— Теперь-то чего бояться. Они мертвые.
Нат поднялся наверх с мешком и покидал в него, один за другим, все птичьи трупики. Их оказалось ровно пятьдесят. Самые обычные пташки, сплошная мелочь, даже ни одного дрозда. Только страх мог вызвать такую агрессивность. Синички, крапивники — неужели это их крохотные клювы вонзались ночью с небывалой яростью ему в лицо и в руки? Трудно поверить. Он отнес мешок в сад, и тут встала новая проблема — земля так затвердела от холода, что лопата с ней бы не справилась. Землю намертво сковало стужей, но снега при этом не было; да и вообще за последние часы ничего не произошло — разве что задул восточный ветер. Все это странно, необъяснимо. Те, кто составляет прогнозы погоды, должно быть, правы — похолодание каким-то образом связано с Полярным кругом.
Ветер пронизывал его до костей, пока он стоял в нерешительности с мешком в руках. Внизу, в заливе, бушевали волны — были хорошо различимы их пенистые гребни. Он решил отнести птиц на берег и закопать там.
Когда он добрался до мыса, ветер задул так свирепо, что Нат еле устоял на ногах. Ему было больно дышать, голые руки закоченели. Он в жизни не испытывал такого холода, не помнил такой стужи — даже в самые суровые зимы. Был отлив. Хрустя галькой, он прошел туда, где песок был порыхлее, повернулся спиной к ветру и стал копать каблуками яму. Но едва он раскрыл мешок, налетевший вихрь подхватил мертвых птиц, поднял их в воздух, понес вдоль пляжа и в считаные секунды разметал и развеял, как перышки. В этом зрелище было что-то отталкивающее. Ему стало не по себе. Ничего, начнется прилив — вода их смоет.
Он перевел взгляд на море, всматриваясь в белопенные зеленые буруны. Они вздымались отвесной стеной, закручивались и снова разбивались; грохот волн, ослабленный расстоянием, казался не таким оглушительным, как во время прилива.
И тут он увидел их. Чайки! Они качались на волнах вдали от берега.
То, что он поначалу принял за буруны, были белые чайки. Сотни, тысячи, десятки тысяч... Они поднимались и падали вместе с волнами, держа головы по ветру, будто мощная боевая флотилия, бросившая якорь в ожидании прилива. Чайки заполняли все видимое пространство. Они двигались развернутым строем, бесконечными, тесно сомкнутыми рядами, колонна за колонной. Будь на море штиль, они покрыли бы белым облаком весь залив, голова к голове, бок к боку. И только восточный ветер, нагонявший высокие волны, по временам скрывал их от глаз.
Нат повернулся, пошел прочь от берега и по крутой тропке стал подниматься к дому. Надо срочно кому-то сообщить, кого-то предупредить. Погода тому виной или восточный ветер, только творится что-то непонятное. Пойти к телефонной будке у автобусной остановки, позвонить в полицию? Но что они могут сделать? Что вообще можно сделать? Ну, он скажет, что в заливе собрались сотни, тысячи чаек, потому что их пригнал туда шторм или голод. В полиции решат, что он пьяный или сумасшедший, или, что еще хуже, выслушают с полнейшим равнодушием: «Спасибо. Нас уже оповестили. Действительно, из-за неблагоприятных погодных условий в окрестностях скопилось большое количество птиц». Нат огляделся по сторонам. Других птиц пока видно не было. Может, все они летят из центра страны, всех гонит холод?
Жена встретила его у порога:
— Нат, объявили по радио! Только что передавали специальный выпуск новостей. Я записала.
— Что объявили по радио?
— Насчет птиц. Они не только у нас, они повсюду. В Лондоне, по всей стране. На птиц что-то нашло.
Они вместе прошли на кухню. Он прочел то, что жена записала на листке бумаги.
«Сообщение Министерства внутренних дел от 11 часов утра. С начала дня ежечасно поступают сведения о том, что в городах, деревнях и отдаленных районах страны огромными стаями собираются птицы. Они создают помехи движению транспорта, причиняют ущерб домам и даже нападают на людей. Предполагается, что арктические воздушные потоки, в зоне которых в настоящее время находятся Британские острова, заставляют птиц массами перемещаться на юг; сильный голод, по всей видимости, вынуждает их атаковать людей. Предупреждаем домовладельцев: плотно закройте окна и двери, проверьте дымоходы и примите все необходимые меры, чтобы обеспечить безопасность ваших детей. Ждите дальнейших сообщений».
Ната вдруг охватило непонятное возбуждение. Он торжествующе взглянул на жену:
— Ну вот, что я тебе говорил? Надеюсь, на ферме тоже слушают радио. Миссис Триг теперь убедится, что я ничего не сочинил. Все так и есть. Они повсюду. Недаром я с утра себе твержу: что-то тут неладно. Я сейчас с берега видел в море чаек — там тысячи, десятки тысяч чаек, вплотную друг к дружке, булавку между ними не просунуть, — качаются себе на волнах, будто чего-то ждут.
— Чего ждут, Нат? — спросила жена.
Он пристально посмотрел на нее, потом снова на листок бумаги.
— Не знаю, — выговорил он наконец. — Здесь сказано про сильный голод...
Он подошел к ящику, где хранил молоток и инструменты.
— Что ты надумал, Нат?
— Хочу забить окна, перекрыть дымоходы, как велят.
— Думаешь, птицы смогут пробраться в дом, если окна просто закрыть? Воробьи, малиновки и прочая мелочь? Каким образом?
Он не ответил. Воробьи, малиновки — это пустяки. А вот чайки...
Он поднялся наверх и работал не покладая рук всю первую половину дня — забил досками окна в спальнях, заделал основание дымоходов. Хорошо еще, что у него выходной и что он не занят на ферме. Работа с молотком и гвоздями напомнила ему давние времена, самое начало войны. Он тогда еще не был женат, жил у матери в Плимуте, и когда ввели затемнение, сколотил для всех окон ставни. И бомбоубежище соорудил. Правда, пользы от него оказалось немного, когда начались налеты. Интересно, примут ли фермер с женой хотя бы такие простые меры предосторожности? Вряд ли, не похоже на них. Беззаботные они люди. Могут просто посмеяться, и все. Уедут на танцы или отправятся к соседям в карты играть.
— Обед готов! — крикнула из кухни жена.
— Слышу, сейчас спущусь!
Он был доволен своей работой — щиты отлично легли на окна, распорки прочно встали в основание дымоходов.
После обеда, когда жена мыла посуду, Нат включил радио — в час дня передавали известия. Сперва повторили утреннее сообщение — то, которое записала жена, — но в сводке новостей появились дополнительные подробности. «Стаи птиц нарушили привычный распорядок во всех районах страны, — объявил диктор. — В Лондоне в десять часов утра птицы закрыли небо так плотно, что могло показаться, будто над городом нависла гигантская черная туча. Птицы рассаживались на шпилях, на оконных карнизах, на дымоходах. Преобладающие породы — дрозд черный, дрозд обыкновенный, домовый воробей; кроме того, что естественно для столицы, в большом количестве представлены голуби и скворцы и, разумеется, завсегдатай лондонской Темзы — чайка черноголовая. Зрелище было столь поразительное, что на многих магистралях остановилось уличное движение, лавки и конторы опустели, а тротуары и мостовые были запружены толпами любопытствующих».
За этим последовало описание имевших место инцидентов; еще раз было сказано, что наиболее вероятная причина этого явления — голод и стужа; напоследок диктор повторил предупреждение владельцам домов. Голос у него был спокойный, слегка надменный. У Ната сложилось впечатление, что диктор воспринимает происходящее не всерьез, словно речь идет о не в меру затянувшемся розыгрыше. И он такой не один, их много, сотни, и они понятия не имеют, каково это — биться в кромешной тьме с тучей птиц. В Лондоне наверняка устроят народное гулянье, наподобие тех, что бывают по вечерам после выборов. Люди будут толпиться на улицах, шуметь, хохотать, напиваться... «Птиц-то сколько! Пошли поглядим!»
Он выключил радио и принялся за окна на кухне. Жена молча следила за ним; маленький Джонни не отходил от матери.
— Нат, а здесь-то доски зачем? — спросила она. — Теперь придется зажигать свечи чуть ли не в два часа дня. И вообще я не понимаю, какой толк в этих досках.
— Лучше перестраховаться, чем потом локти кусать, — ответил Нат. — Не хочу рисковать.
— Куда смотрят власти? — сказала жена. — Давно пора вызвать войска и начать отстреливать птиц. Живо бы их распугали.
— Ну, допустим. И как именно, по-твоему, надо действовать?
— Посылают же военных в доки, когда докеры бастуют. Бросают солдат на разгрузку судов.
— Верно, — сказал Нат, — только в Лондоне восемь миллионов жителей или даже больше. А сколько всяких зданий, жилых домов, особняков! Это сколько же нужно солдат — отстреливать птиц со всех крыш?
— Не знаю, но что-то надо делать. Власти должны что-то предпринять.
Нат подумал про себя, что власти, наверно, как раз сейчас ломают голову в поисках выхода, но что бы они ни придумали для Лондона и других больших городов, здесь, за три сотни миль от столицы, это людям не поможет. Каждый хозяин должен сам побеспокоиться о своем доме.
— Как у нас со съестным? — спросил он.
— Господи, Нат, что еще тебе придет в голову?
— Неважно. Какие есть припасы?
— Завтра среда, наш закупочный день, ты сам знаешь. Я не храню ничего лишнего в сыром виде, все ведь портится. Мясник приедет только послезавтра. Но я могу что-нибудь мясное привезти и завтра из города.
Нат не хотел пугать жену понапрасну, но сам подумал, что намеченная на завтра поездка в город вряд ли состоится. Он заглянул в кладовую и заодно в буфет, где жена держала банки с консервами. На ближайшие дни довольно, только хлеба маловато.
— А с хлебом что?
— И булочник будет завтра.
Муки тоже было немного. Впрочем, на одну буханку хватит, если булочник завтра не приедет.
— В старое время мы бы забот не знали, — заметил Нат. — Женщины пекли хлеб два раза в неделю, сами рыбу солили, и в доме всегда были запасы еды. Можно было бы осаду выдержать, если б понадобилось.
— Я пробовала давать детям рыбные консервы, им не понравилось, — сказала жена.
Нат продолжал забивать досками кухонные окна. И вдруг вспомнил: свечи! Свечи тоже на исходе. Значит, завтра надо и свечей докупить. Но ничего не попишешь. Сегодня хорошо бы лечь пораньше. Если, конечно...
Он встал, прошел через заднее крыльцо в огород и поглядел на море. Солнце весь день не показывалось, и теперь, хотя было всего три часа, вокруг сгустилась мгла, небо было тяжелое, мрачное, бесцветное, как соль. Он слышал, как волны злобно барабанят о скалы. Он зашагал вниз по тропке к берегу и на полдороге вдруг замер. Был прилив; вода уже стояла высоко. Прибрежные скалы, утром еще обнаженные, теперь полностью скрылись под водой, но Нат смотрел сейчас не на море. Он смотрел на чаек. Чайки как по команде снялись с места. Сотни, тысячи их кружили над водой, напрягая крылья, борясь с ветром. Чайки затмили небо — потому и стемнело вокруг. Они летали молча, не издавая ни звука. Они парили, кружили, взмывали вверх и снижались, борясь с ветром.
Нат повернулся и бегом бросился к дому.
— Я пошел за Джил, — сказал он жене. — Хочу встретить ее на остановке.
— Что случилось? — спросила жена. — На тебе лица нет.
— Не выпускай Джонни из дому. И запри дверь. И лучше задерни шторы и зажги свечи.
— Но ведь только три часа дня!
— Неважно. Делай, как я сказал.
Он заглянул под навес у заднего крыльца, где хранился огородный инвентарь. Подходящего мало. Лопата слишком тяжелая, вилы не годятся. Он взял мотыгу — ее, по крайней мере, легко нести.
Он обогнул дом и пошел к автобусной остановке, то и дело оглядываясь через плечо на море. Чайки поднялись выше и теперь описывали более широкие круги, выстраиваясь в небе в боевом порядке.
Нат прибавил шагу. Он знал, что автобус доберется до вершины холма не раньше четырех, но все равно спешил. На пути он никого, к счастью, не встретил — не то время, чтобы стоять и лясы точить.
Он дошел до остановки и принялся ждать. Конечно, он зря спешил — до автобуса оставалось добрых полчаса. Он потопал ногами, чтобы согреться, подул на закоченевшие руки. Вдалеке перед ним простирались меловые горы, чистые и белые на фоне мрачного блеклого неба. Неожиданно из-за гор поднялось что-то черное, как мазок сажи; потом пятно стало разрастаться, приобрело объем и превратилось в тучу, которая тут же распалась на части, поплывшие на север, на запад, на восток и на юг; и это были вовсе не тучи: это были птицы. Нат следил за их движением по небу, и когда одна стая пролетала над ним на высоте двух или трех сотен футов, он понял по их скорости, что они направляются от побережья вглубь страны: им не до людей здесь, на полуострове. Это были грачи, вороны, галки, сороки, сойки — птицы, которые не прочь поживиться другими, более мелкими пташками; но сегодня они имели в виду добычу совсем иного рода.
«Им поручены города, — подумал Нат. — Они четко знают, что им надо делать. Им наплевать на нас. С нами расправятся чайки. А эти летят в города».
Он вошел в телефонную будку и снял трубку. Достаточно, если ему ответит коммутатор. Там уж передадут кому нужно.
— Я звоню с шоссе, от автобусной остановки, — начал он. — Хочу сообщить, что мимо меня летят целые полчища птиц. Чайки тоже скапливаются в заливе.
— Ясно, — ответил женский голос, усталый, безразличный.
— Могу я быть уверен, что вы передадите мое сообщение куда полагается?
— Да, да, конечно. — На этот раз в голосе явно звучали раздраженные нотки. Затем послышались короткие гудки.
«Такая же, как все, — подумал Нат, — ни до чего нет дела. Целый день ей звонят, надоедают. А ей охота вечером пойти в кино. Повиснет на каком-нибудь парне и будет ахать: „Ты только посмотри, сколько птиц!“ Ничем такую не проймешь...»
Автобус, пыхтя, подкатил к остановке. Джил спрыгнула на землю, за ней еще трое или четверо ребят. Автобус тут же поехал дальше, в сторону города.
— Пап, а это зачем?
Ребятишки со смехом окружили его, показывая пальцами на мотыгу.
— Просто так взял, на всякий случай, — сказал он. — А теперь по домам. Сегодня холодно, нечего болтаться на улице. Ну-ка, живенько! Я постою, пока вы пробежите через поле, погляжу, кто быстрее всех бегает.
Он обращался к детям, которые жили в поселке, в муниципальных домах. Наискосок, через поле, туда было ближе.
— Мы хотели немножко поиграть по дороге... — протянул кто-то из мальчиков.
— Никаких игр. Марш по домам, а не то я вашим мамам нажалуюсь.
Дети пошептались, поглядывая на него круглыми от удивления глазами, а потом стремглав помчались через поле. Джил смотрела на отца, недовольно надув губы:
— Мы всегда играем по дороге из школы.
— Только не сегодня. Сегодня игры отменяются. Идем скорей, не будем время терять.
Он теперь ясно видел чаек — они держали курс на сушу, кружили над полями, все так же молча, так же беззвучно.
— Пап, погляди! Смотри, сколько чаек!
— Я вижу. Давай скорее!
— А куда это они? Куда они летят?
— Подальше от наших мест, наверно. Ищут, где теплее.
Он схватил ее за руку и потащил за собой.
— Пап, не так быстро, я не поспеваю!
Чайки проделали то же, что до них грачи и вороны: они развернулись строем по небу и разделились на четыре многотысячных отряда.
— Пап, что это? Что чайки делают?
Разделившись, чайки не стали сразу разлетаться по сторонам: они продолжали кружить и не торопились набирать высоту, будто ждали какого-то сигнала. Как будто окончательное решение еще не принято. Еще не сформулирован приказ.
— Хочешь, я тебя понесу, Джил? Давай-ка забирайся ко мне на спину.
Он надеялся, что так будет быстрее, но не рассчитал — Джил была тяжелая, все время сползала вниз. При этом она еще и плакала. Ей передался отцовский страх, предчувствие опасности.
— Противные чайки! Пускай улетают. Смотри, они совсем низко!
Он поставил девочку на землю и перешел на бег, таща ее за собой. На повороте у фермы он увидал, что мистер Триг выкатывает из гаража машину. Нат окликнул его:
— Не подбросите нас до дому?
— Что за спешка?
Фермер повернулся на сиденье и удивленно уставился на них. Но тут же его веселая румяная физиономия расплылась в улыбке.
— Похоже, скоро начнется забава, — сказал он. — Видели чаек? Мы с Джимом хотим их немного пощелкать. Все свихнулись на этих птицах, ни о чем другом не говорят. Слышал, они вас ночью навестили. Ружье не требуется?
Нат отрицательно покачал головой. Фермерская малолитражка была загружена до предела. Места хватило бы только для Джил, и то если посадить ее на пустые канистры на заднем сиденье.
— Ружья мне не надо, но вы бы меня очень выручили, если б подвезли Джил. Она боится птиц.
Он говорил отрывисто и быстро — не хотел вдаваться в объяснения при ребенке.
— Ладно, я ее доставлю, — сказал фермер. — Не хотите, значит, поучаствовать в нашей охоте? А зря! Дадим им прикурить! Перья полетят — только держись!
Джил уселась в машину, и фермер, развернувшись, покатил по дороге. Нат зашагал следом. Триг просто спятил! Что может какое-то ружье против целого неба птиц?
Теперь, когда ему больше не надо было беспокоиться за Джил, он мог как следует оглядеться. Чайки все еще кружили над полями. В основном это были серебристые чайки, но среди них было и немало черноголовых. Обычно эти две породы держатся врозь, но нынче что-то их объединило. Что-то свело их вместе, и свело не случайно. Он слыхал, что черноголовки нападают на птиц помельче, а бывает, и на новорожденных ягнят. Своими глазами ему, правда, ничего такого видеть не приходилось. Но сейчас, глядя на небо, он это вспомнил. Чайки определенно держали курс на ферму. Они кружили гораздо ниже, и черноголовые были впереди. Черноголовые возглавляли атаку. Значит, их цель — ферма. Туда они и летят.
Нат прибавил шагу. Он видел, как фермерская машина отъехала от их дома и повернула ему навстречу. Поравнявшись с ним, фермер рывком затормозил.
— Девчушка на месте, — сказал он. — Мать ее поджидала. Ну, как вам все это нравится? В городе ходят слухи, что это русские виноваты. Окормили птиц какой-то отравой.
— Каким образом?
— Почем я знаю! Кто-то сболтнет — и пошло. Не надумали с нами поохотиться?
— Нет, я домой. Жена будет волноваться.
— Хозяйка моя считает, что в охоте был бы смысл, если б чаек можно было есть, — сказал Триг. — Мы бы их жарили, пекли, мариновали... Вот погодите, выпущу несколько обойм в этих тварей — только пух и перья полетят.
— А вы окна забили? — спросил Нат.
— Еще чего! Чушь это все. По радио любят запугивать. У меня и так дел невпроворот, не хватало еще с окнами возиться.
— На вашем месте я бы заколотил.
— Да бросьте! Совсем вас застращали. Хотите — приезжайте ночевать.
— Большое спасибо, мы уж как-нибудь дома.
— Ну, тогда пока. Увидимся утром. Зажарим на завтрак пару чаек.
Триг ухмыльнулся и сверн
