«Можно ли любоваться лишь вишнями в разгар цветения и полной луной на безоблачном небе? Тосковать по луне, скрытой пеленой дождя; сидя взаперти, не видеть поступи весны – это тоже глубоко волнует своим очарованием. Многое трогает нас и в веточках, что должны вот-вот распуститься, и в садике, что осыпается и увядает… Все на свете имеет особенную прелесть в своём начале и в завершении.
1 Ұнайды
основному святилищу хондэн примыкает молитвенный зал – хайдэн. И, поскольку попасть внутрь святилища нельзя, единственное, что остаётся – это помолиться и поклониться божеству, обитающему в храме. Правильная последовательность действий этого ритуала такова:
• бросить монетку (в идеале – 5 или 50 иен, с отверстием посередине);
• позвонить в колокольчик, дёрнув за красно-белый канат.
• два раза поклониться;
• два раза хлопнуть в ладоши;
• поклониться и почтительно замереть, обращаясь про себя к божеству этого храма.
Вначале нужно пролить воду на левую руку, потом на правую, в самом конце – наклонить ковшик хисяку чуть на себя, чтобы омыть ручку, за которую вы держались: абсолютная гигиена, даже в мелочах.
Вторая важная составляющая актёрской игры – это мономанэ («подражание»). «Для того, чтобы передать на сцене тот или иной образ, актёр должен был изучить объект подражания настолько внимательно, насколько это возможно, поскольку даже если самый маленький нюанс будет неточным, всё представление будет фальшивым», – говорит Дзэами. По его мнению, молодые актёры часто считают, что такие качества, как элегантность или сила, существуют отдельно от объектов, и играют отдельно персонажа, а отдельно – присущие ему качества. Но на самом деле они неразделимы, и задача в том, чтобы сыграть не элегантность как таковую, а элегантность именно конкретного объекта.
Нужно вживаться, врастать в своего персонажа, становиться им до такой степени, чтобы имитация становилась неимитацией. Передать внешность, скопировать движения и манеры – это не так сложно, но это лишь поверхностное подражание и не является полноценным превращением. Гораздо сложнее и важнее – почувствовать хонъи – «истинную сущность», заложенную в каждом существе. Если она не поймана – да, это будут похожие объекты, но это будет всё же не то.
Хана – по-японски означает «цветок». Под этим словом подразумевается талант актёра, его харизма. Цветок – то, что надлежит бережно растить в течение всей жизни, только тогда актёр будет востребован не только в 16 лет (когда многие огрехи прощаются из-за юности и красоты, а потому куда легче добиться успеха), но и в 50 и 60 лет – время истинного расцвета цветка при должной заботе о нём и непрерывном самосовершенствовании.
Дзэами разделяет временные цветки (дзибун-но хана) и истинные цветки (макото-но хана): первые являются сочетанием красоты и физической привлекательности, а вторые – результатом долгих лет тренировок и оттачивания техники. Поэтому главная цель актёра – дать раскрыться своему истинному цветку.
Третьим ключевым элементом театрального представления Дзэами называет сложное метафизическое понятие югэн. Изначально это слово относилось к буддийской терминологии в ханском Китае (22–220 гг. н. э.) и означало скрытый за поверхностью сутр смысл, а в Японии начинает использоваться в X столетии в качестве модного термина при оценке стихотворений на поэтических турнирах. Это слово в то время, как правило, означало изящество и элегантность, но Дзэами, вводя его в театральный обиход, добавляет ещё большей глубины.
Югэн для него не просто элегантная красота, но красота, несущая в себе тот самый глубокий смысл вселенной, который от нас сокрыт, однако мы знаем о его присутствии. Это сложно описать, мы не можем ни увидеть это своими глазами, ни дать чёткое определение, но зато мы способны это почувствовать, и лишь по-настоящему талантливые произведения искусства содержат в себе югэн.
Для многих исполнителей, выбиравших актёрскую профессию в качестве основной деятельности, это не являлось способом получения социальных благ: можно даже сказать, всё было наоборот. Зачастую они обитали в специальных деревнях сандзё, жители которых освобождались от уплаты налогов, но за это были фактически исключены из общества, считаясь неприкасаемыми. В этих сандзё жили мясники, разделыватели шкур, производители товаров из кожи (считавшиеся нечистыми, поскольку были связаны с убийством животных), могильщики, проститутки, прорицатели и, в этой прекрасной компании – танцовщицы, актёры и музыканты.
В японском языке есть одна важная поговорка (аналога которой нет в русском языке): нарау ёри нарэру, которая дословно означает: не учить, а привыкать. Её порой используют учителя японского, объясняя студентам, устающим от новых нелогичных грамматических правил, что самую суть языка не постичь упражнениями из учебника: к ней нужно постепенно привыкать и ждать, пока она станет частью тебя.
Эта поговорка кажется актуальной и во многих других случаях, связанных с японской культурой. Ключевое слово тут именно «привыкать». Сперва она вызывает недоумение, потом – любопытство, потом – попытку найти аналоги в знакомой культуре. Потом эти попытки отбрасываются за ненадобностью. Всё это – те важные фазы привыкания, которые нужно пройти для того, чтобы японское искусство смогло открыть свою истинную прелесть, доступную лишь тем, кто сумел отключиться от стереотипов, заложенных в нас европейской традицией, и почувствовать себя представителем совершенно другой культуры.
Мыслитель Токутоми Рока даже приезжал к Толстому в Ясную Поляну в 1906 году, незадолго до смерти писателя, чтобы набраться у него мудрости. Эта встреча оказала на него большое влияние. По возвращении в Японию он передал своё имение в дар Токио, переехал в деревню и старался жить «по-толстовски», отказавшись от слуг и богатств. Но что-то пошло не по плану: он постепенно снова обрастает достатком и, в осознании, сколь далёк он от величины Льва Николаевича, в 1913 году пишет повесть «Бормотания земляного червя», в которой описывает свой не слишком успешный «толстовский» путь.
Когда японские читатели познакомились с «Записками охотника» Ивана Тургенева, они сперва подумали, что это писал японец – настолько внимательно и с любовью была описана там природа. Гоголевские «Записки сумасшедшего» тут называли изящным примером дзуйхицу. «Капитанскую дочку» Александра Пушкина издали с очень японским названием: «Сердце цветка и думы бабочки. Удивительные вести из России». А «Война и мир» Льва Толстого в японской версии стала называться «Плачущие цветы и скорбящие ивы. Последний крах кровавых битв в Северной Европе».