1.

Жизнь была,

как та позёмка,

     что пониже уровня могил.

Я играл

той жизнью тонко,

     и частенько водку пил…

Ехал

на трамвае как-то.

     Сразу ясно — в Петербурге.

Сан лежал,

     как холод в морге.

Встретил

старика седого.

     И подумалось — Горбовский.

Разговаривать пытался.

Отмахнулся и упёрся

     в книжку с чьими-то стихами.

Она была

     желта, как он.

Надумал

про него такого.

Не знал я только, что он скоро…

     На Богуславское снесут…

Где Цой,

    где вечная крапива…

Где…

угольники могил

      стоят старухой Изергил…

2.

Совсем

зимою

это было.

2025 г.

Годы меня прокалили.

Просолили.

И вышел я за порог, как неизвестный вам бог.

Среди тем о ворах и мошенниках

я стою перед вами

монахом-отшельником.

Какие

смешные стихи:

«мы живём в пузырике-пузырике…».

А мы живём на Карла Маркса,

где каждый день

каждый пьян

от работы или водки.

Каждый

бродит по дому

его единственный хвост

и не вернули после.

Кто-то

подъезжает к дому на машине:

Участковый в телефонную трубку

кричит:

«Без этого дома

мне не жить»…

Вечерком

стены квартиры чуть тронь —

труха просыплется

по подъезду.

Здесь

каждый живёт как царь.

карты:

или бинокль:

или,

на худой конец,

или Керенского, —

монокль.

Отсюда

самых бойких вывозят в «деревню» —

это вроде курортных мест,

где подживают синяки у царя и царевны.

Там они будут,

пока им

не надоест.

Когда

взбаламутили воду,

вышли оттуда, на тих бережок:

черти, русалки…

Рыбы,

забытый

мешок…

Повсюду

стал слышен шорох,

Рыбы ртами

ловили воздух,

зубами

кусали всех.

Русалки,

надев на голову по горшку,

разбрелись

по берегу…

Черти

заиграли в прятки:

нацепив на рожки резинки,

каждый сделал

себе по рогатке:

застреляли

чем попало…

­­­­­­­­

Это я —

седой Гаврош,

которого запросто не убили на баррикадах,

штурмую

небо.