И когда меня спросят мои дети: «Отец, в чем смысл жизни?», я им отвечу без труда: «В самой жизни»
1 Ұнайды
В один момент из дамской комнаты появилась Ксеня, шепнула ему:
– Представляешь, какая дикость – туалет здесь общий!
– Не может быть! – чувствуя ее интонацию, но все еще думая о своем, автоматически отозвался он.
– Да, захожу в комнату, там несколько дверей. Дергаю первую попавшуюся – а там сидит мужчина. Я тут же захлопнула дверь, успела смутиться и одновременно поняла, что это Маяковский… И тут у меня мгновенная мысль: «Отчего же я с ним не поздоровалась? Надо исправиться». Все, что я тебе рассказала от начала до конца, было как в конвейере: секунда – я открыла дверь, секунда – закрыла ее, секунда – я вновь ее открыла, сказала: «Здравствуйте» и тут же снова закрыла.
Эта история наконец вырвала Промова из цепкой задумчивости. Зажимая себе рот в припадке смеха, он спросил:
– Как отреагировал на тебя Маяковский?
– Не знаю, – просто ответила она. – После того, как я закрыла дверь во второй раз, он так ничего и не сказал, а я пошла искать свободную кабинку.
1 Ұнайды
перекидывались по очереди палиндромами, кто больше знает. Начинали, как и положено, с известных:
– А роза упала на лапу Азора.
– Аргентина манит негра.
– Лимузин изумил.
Исчерпав их, доставали из памяти не такие избитые:
– Лилипут сома на мосту пилил.
– А кобыле цена дана, да не целы бока.
Землетрясение в горах затихало. Спустя несколько дней говорили, что оно не пощадило даже средневековую крепость, выстроенную генуэзцами.
– Явился в район наш этнограф, а с ним комиссар: «Раз мы у себя церкви валим, так и здесь следует идолов уничтожить». С борта парохода спустился «Фордзон» на железных колесах. Он прошел через вечную мерзлоту к туземным капищам, вывернул из земли священные камни с петроглифами каменного века и раскрашенных оленьей кровью истуканов. Мигом пошли катаклизмы, бедствия, голод, болезнь и парша на оленьих стадах. Как же реагировать аборигенам? Любой дурак свяжет эти два события – пока мы чтили и не давали в обиду наших богов, у нас все было в порядке. Как же им не бунтовать? Может быть, мы больше забираем у них, чем приносим в дар?
но стоит ему напомнить о его родной деревне, и увидите – глаза его наполнятся соленой водой.
Загонит нас этот харизматичный туда, где Макар телят не пас. А точнее – где белые медведи по-большому ходить боятся.
Почему человек постоянно должен меряться силами с себе подобным? То во время мировой войны меряются пушками, то теперь, когда тишина, – меряются аэростатами, чей толще. Нобиле с Амундсеном, Шмидт с Ворониным. Все дерутся, будто ведут эволюционное выживание. Дай человеку все блага мира, даже такому непредвзятому, как Яшка, обеспечь его роскошью и всеми возможными изысками, он завесит небо против своей избы аэростатом с портретом любимой девушки, выйдет утром на крыльцо и вместо радости от увиденного скажет: «А у соседа дирижабля жирнее, нагулянней против моей». И снова станет завидовать, и снова начнет искать способ, как обскакать соседа».
По плечу Промова дружески
Как смотрит современный читатель на казака Мелехова? Или, скажем, на товарища О. Бендера в желтых ботинках? Оба контрреволюционеры, оба мелкие собственники, не способные разглядеть из-за близорукого своего взгляда завтрашних великих далей.
В словах главного пожарного, как и в его обстоятельных движениях, не было суеты:
– Дамочка! Успокойте нервы! Не мешайте работать! – И – к своим топорникам: – Болотный! Лестницу на второй этаж! Рубите балконы, с них пламя на крышу скачет! Кравчук с Иванычем – крышу разбирать!
Глядя на брандмайора в ту ночь, Промов убедился, что действовать скоро – это выполнять четкие движения с минимальным промежутком времени между ними. А все остальное – глупая суета.