Художественное оформление и оформление обложки Вадима Пожидаева

 

Подбор иллюстраций Екатерины Мишиной

 

Составление и подготовка текста Андрея Степанова

 

В оформлении книги использованы старинные открытки
и иллюстрации из периодической печати XIX — начала ХХ века,
а также иллюстрации @Shutterstock/fotodom/

 

Светлый праздник Пасхи : Рассказы русских писателей. — СПб. : Азбука, Издательство АЗБУКА, 2026.

 

ISBN 978-5-389-32380-3

 

12+

 

 

Пасха, или Светлое Христово Воскресение, — самый главный христианский праздник, который отмечают во всем мире. Это праздник света и добра, символизирующий победу жизни над смертью и напоминающий о Воскрешении Иисуса Христа. Пасха имеет большое значение для русской культуры, именно в России сложилась уникальная традиция пасхального рассказа: его главные сюжеты — любовь и милосердие, всепрощение, духовное преображение, путь к Богу. К жанру пасхального рассказа обращались многие писатели, в том числе классики литературы конца XIX — начала ХХ века, чьи произведения объединены в этом издании. Рассказы Н. А. Лейкина, А. П. Чехова, И. А. Бунина, Л. Н. Андреева, А. И. Куприна и др. позволяют ощутить теплую, проникнутую любовью к ближнему атмосферу светлого праздника и узнать, как он отмечался по всей России. Некоторые рассказы, вошедшие в сборник, воспроизводятся по дореволюционным источникам впервые.

В оформлении книги использованы старинные открытки и иллюстрации из периодической печати XIX — начала ХХ века. Издание адресовано самому широкому кругу читателей и станет прекрасным подарком к светлому празднику Пасхи.

 

© А. Д. Степанов, составление, 2026

© Оформление.

ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука^®

Николай Лейкин

В толпе

 

Четверг Вербной недели. На галереях Гостиного двора, мимо выставленных столиков с разным мелким товаром движется нераздельная лента пестрой толпы народа. Разумеется, толкотня, давка.

Протискивается жирный купец с красным лицом и ведет за собой двух маленьких сынишек в длинных «пальтах», шитых на рост, взрослую дочку и жену. Жена замыкает шествие. Все идут гуськом и перекликаются друг с другом. Впереди купца пожилая дама с девочкой и то и дело грозно оглядывается на купца.

— Послушайте, это уж ни на что не похоже! Вы мне все платье оборвали! — восклицает она.

— А вы, сударыня, хвост-то укоротили бы, коли в публику пришли, — отвечает купец. — Фиона Максимовна, ты чего по сторонам зеваешь? — оглядывается он на жену. — Ты не отставай! Прилипай ближе, а то так ототрут, что и потеряться можешь. Главное — напирай. Чего тут церемониться!

— Да я напираю, — говорит жена. — А меня вот сейчас кто-то за ногу ущипнул, так, думаю, не мазурик ли в карман лез.

— Однако это уж слишком! Вы мне кулаками в спину упираетесь, — опять обращается дама к купцу.

— А вы зачем под ногами вертитесь? Кто хочет вербное удовольствие приять, тот должен и сам напирать да и хвост-то дома оставить. Галдарею мести нечего. Ее и без вашего хвоста сторожа метлами метут.

— Это уж невежество!

— Когда вежество-то по домам разносили, нас дома не было, — огрызается купец. — В толпе впору на ногах стоять, а не об вежестве думать. Я вам в спину уперся, а вы обернитесь да упритесь мне в грудь — слова не скажу.

— Боюсь руки замарать. Послушайте, ежели вы не прекратите ваши безобразия, я обращусь к защите публики. Как же вы чихаете над самым моим ухом!

— Да что ж делать, коли чихнуть захотелось? Засвербит в носу, так не удержишься.

— Тогда отвернитесь.

— Отвернусь, так кому-нибудь брызгами в лицо попаду. А вам все-таки в затылок... Ну, вся беда, что цветы на шляпке смокнут. Петрушка, не отставай! Держись за отцовские карманы. Во-первых, платок мой от какого-нибудь банкового кассира убережешь, а во-вторых, и самого тебя не раздавят. Отец твой яко дуб стоит, а ты тростинка тоненькая! — кричит купец сыну.

— Поставьте вы хоть мальчика-то впереди себя.

— Нельзя, сударыня. Мальчик у вас кисти на бурнусе теребить начнет, потому ему соблазн... Да и порешили уж мы так идти, чтоб я впереди, жена сзади, а ребятишки в середине шли. Сеничка! А ты Петрушку за шиворот держи. Вот и будет неразрывная цепь. Ну что? Осмотрели все финтифлюшки? Чего вам покупать на вербах? — обращается купец к детям.

 

 

— Пойдемте дальше, папенька, там, может быть, будет еще что-нибудь почудеснее, — говорит дочь.

— Пойдем дальше. Но главное — при покупке из ассигновки не выходить. Есть вам из моего карманного банка ассигновка пять рублей на всех, и уж больше с текущего счета из-за голенища ничего не прибавлю. Чек в пять рублей на всю братию.

— Купите Амура мне на комод да два розана.

— Раненько еще об Амурах-то помышлять. Изволь, Амура куплю, но только в придачу к нему не два розана, а гуттаперчевый хлыст. Хочешь?

— Тише вы... Как вам не стыдно. Оконфузили совсем! — шепчет дочка. — Вон сзади два офицера идут и смеются.

— Еще бы: ты, дура, улыбки им строишь, так за неволю они смеются, — говорит мать. — Иди, иди, не оглядывайся!

— Что вы меня в загорбок-то, маменька, тычете! Это уж совсем не благородно!

— А ты мужчин за собой не приваживай! Еще за шиньон буду дергать, а не токма что в загорбок.

— Ах боже мой, вот конфуз-то! И зачем я пошла с родительскими извергами! — горячится дочь. — Где же я приваживаю, коли они сами сказали «пардон»? Должна же я улыбнуться в ответ. Тут деликатная образованность, и больше ничего. Они первые начали, а не я. Завсегда при публике заставите со стыда гореть!

— Сама-то ты гори сколько хочешь, только нас не подожги, — острит купец на слова дочери.

— Послушайте, идите вы вперед, а я сзади вас пойду! — восклицает дама. — Иначе я от ваших ног домой не в платье приду, а в отрепьях.

— Мы, сударыня, своей семейной жилой идем и посторонних лиц в середину не пускаем, — отвечает купец.

— Да не могу же я, ежели вы над самым моим ухом сопите!

— Что ж делать, коли нос залег. Третьего дня сходил в баню и насморк схватил. А вы, сударыня, потерпите. В толпе все должны друг друга тяготы носить. Да и зачем вы у меня под ногами вертитесь? Пролезайте вперед.

— Куда же я полезу, ежели впереди меня целая стена спин?

— Ну так уж — ау, брат, ничего не поделаешь! Иначе нужно дома сидеть, ежели на тесноту жалиться. А то погода прекрасная, и прогуляться по вербам каждому лестно.

— Вот навязался спутник! — переругивается дама.

— Да уж и спутница тоже хороша! Черту подарить, да незнакомому, чтоб назад не принес, — не отстает купец и, оборотясь к дочери, кричит: — Грушенька! Эво какое пряничное сердце продается! Купить, что ли, тебе в суприз?

— Я не девчонка, чтоб меня пряничными сердцами потешать! — огрызается та.

— Дура, да может, это сердце мужское, так зачем пренебрегать? А посмотри, пламя-то как из него пышет! Господин пряничный коммерсант, почем сердца-то продаете? — спрашивает он торговца.

— С кого три гривенника фунт, а с вас четвертак! — раскланивается продавец. — Купите, ваше степенство, парочку... Товар свежий, теплый. Сейчас только еще мальчишка из куреня принес.

— Да это какое сердце-то? мужское или женское? — останавливается купец.

— Самое что ни на есть гусарское на казацкий манер.

— Ежели вы мне сердце купите, я его все равно брошу! — говорит дочь.

 

 

— А коли бросишь, то я тебе палку куплю! Почем пряничная палка?

— Батон-с? Батоны по восьмнадцати копеек фунт. Медовые-с... Пистолеты в той же цене.

— А ты по пятиалтынному возьми и отвесь нам пяток пистолетов.

— Свою цену даете, да уж Бог с вами!

— Я и пистолета не возьму, — не унимается дочь.

— Отчего же? Авось кавалера по дороге подстрелишь.

— Да уж и так наказание! — говорит мать. — Ты вот смотри: мы остановились — и кавалеры ейные с нами. Ну что за охальники! Вы чего, господа? что вам? — обращается она к каким-то двум франтам.

— Ах боже мой! Да неужели и смотреть нельзя? — слышится у тех.

— Маменька, Бога ради!.. — дергает мать за рукав дочь. — Один из них подрядчицкий сын, и я с ним на свадьбе у Жилиных две кадрили танцевала. Ежели он мне поклонился, то не могу же я ему вместо учтивости язык выставить.

— Танцевала на свадьбе, а чего ж он теперь буркулы пялит?

— Ах, срам какой! Другие бы рады были, что на физиономию их дочери любуются, а вы...

Дама, шедшая впереди купца, опять встретилась рядом с ним около столика продавца.

— Еще раз здравствуйте! — кланяется ей купец. — Говорите, что я вам в спутники навязался, а сами за мной как нитка за иголкой. Нет, уж верно, Бог нас связал.

— Я, сударь, для ребенка. Должна же я девочке сластей купить.

— Так неужто другого-то прянишника впереди нет? Нет, сударыня, я в ваше головное соображение как раз в центру попаду. Теперича вы думаете так: хотя купец хвост у моего платья и оторвал, хотя и чихнул на меня, но все-таки он человек обстоятельный, а не мазурик, и ежели идет у меня по пятам, то карманы мои от мазуриков охраняет, значит, мне с ним расставаться не след. Верно?

Дама улыбается.

— Да уж верно! — прибавляет купец. — У нас эта умственная-то пронзительность есть! Примите от нас в презент вашей девочке пряничного петуха и заключимте мировую! — говорит купец и протягивает девочке пряник.

1881

Паутинные дни

 

Четверг Страстной недели. Полдень. В трактир средней руки входит гладкобритый мужчина пожилых лет с орденской бутоньеркой в петлице, поправляет очки на носу и, подойдя к стойке буфетчика, говорит:

— Налейте рюмку водки большого калибра.

— Это в Страстной-то четверг рюмочный калибр увеличивать! Прекрасно! Ай да Иван Иваныч! — приветствует его сидящий за бутылкой пива красноносый человек с косматыми бакенбардами во всю щеку и спрашивает: — Какими судьбами? Ведь сегодня целый день делами дома заниматься хотел.

— И действительно хотел, братец ты мой, потому дел пропасть, но что ж ты поделаешь, коли жена не дала. Вот оттого с досады и увеличиваю калибр, — отвечал гладкобритый и протянул руку красноносому.

— Из дома выгнали?

— Выгнали. То есть это истинное наказание! С самого раннего утра все бабы в доме словно с ума сошли: бегают с мочалками, с тряпками, трут, моют, чистят, выколачивают, проветривают. Всю квартиру выстудили отворенными окнами.

— Чистоту наводят перед праздниками? Это уж завсегда так. И у меня то же самое. Сегодня поутру как начали выколачивать камышовками зорю по мебели, так что твой взвод барабанщиков! Жена сегодня ни об чем и разговаривать не может, как только об паутине да об пыли.

Гладкобритый проглотил рюмку водки, поморщился и сказал:

— Но я одного не понимаю: отчего чистота нужна только перед праздником, а не в остальное время? Отчего в остальное время надо сидеть в грязи по уши, а перед праздником чиститься?

— А оттого, господин, что праздник светлый, — откликнулся наливавшийся чаем бородатый купец. — Перед праздником всякая тварь облизывается, а домашняя баба, известно, рада; ей дай только пополоскаться. Ну и перед мужем выслужиться хочет, чтоб подарочек поинтереснее получить. У меня сегодня дома еще хуже инструкция. Даже стряпни нет. Жена такие слова: «Иди, — говорит, — ты, Амос Вавилыч, на все четыре стороны и ешь что хочешь, потому мы сухоедением питаться будем». И точно, гляжу — баранки жует. Делать нечего, пошел по хмельным палестинам скитаться да солянки хлебать.

— Вы — дело другое. У вас лавка есть, где можете приткнуться, а мне дома нужно было деловые бумаги писать.

— Лавка моя, господин, в мусорных койках свой сюжет имеет, так как мы подрядные дела по очищению мусора ведем, так на койке не велик скус приткнуться. И хотя это самое амбре нам деньги дает, но тоже нюхать-то его перед праздниками невесело. Значит, мы с вами вровень. Сегодня я дома тоже хотел на счетах пощелкать, но никакой булгактерии не вышло из-за этой самой паутины, а только меланхолия.

— Именно меланхолия-с, выражаясь по-вашему, — поддакнул гладкобритый. — Кроткий я человек, а сегодня чуть не перекусал всех домашних — вот до какого бешенства меня довели! Только присел к письменному столу, входит жена. «Ты, — говорит, — сиди, я тебе не помешаю, а только легонечко по потолку да по стенам щеткой пройдусь». Гляжу — над головой моей половая щетка с тряпкой гуляет. Стиснул зубы — молчу. Вдруг сверху тряпка трах — и на бумагу. Все, что написал, то и размазали. Ругался-ругался, убежал в другую комнату и сел к подоконнику. Поломойка с тазом идет. «Вы бы, барин, ушли бы отселева, потому надо стекла перетереть». Послал к черту. Жена заступилась за нее и уж ругать начала. А свояченица стоит на коленях перед диваном и двумя камышовками мелкую дробь выколачивает. Пыль столбом. В горле засаднило, чихать начал. «Ах ты господи! — думаю. — Вырву-ка я у ней эти камышовки да брошу в печь». Подкрался к ней сзади и только хотел схватить ее за руки, а она как хватит меня камышовкой, да по очкам... И вот стекло разбила. Конечно, невзначай, но тут я в такую ярость пришел, что схватил чернильницу и вылил ее ей на голову. «Чисться же и сама, коли уж ежели такая ревность к чищенью пришла!» А сам схватил шапку, накинул пальто и сюда. Нацедите-ка мне еще рюмку водки такого же калибра, — обратился гладкобритый к буфетчику.

 

 

— Да-с, это действительно... Во время обметания пыли к бабе не суйся. Тут она что твоя тигра, — сказал купец. — Хорошо еще, что только очки разбила, а могла и узор на лике изобразить.

— Да и то изобразила легонький рисуночек над глазом, — проговорил красноносый, вглядываясь в физиономию гладкобритого.

— Что ты! Неужели? — воскликнул тот и бросился к зеркалу. — Ах боже мой! И в самом деле рубец! А я давеча сгоряча-то и не почувствовал. И припухлость, и царапина, и синяк. Вот мерзость-то! Ну как я буду в Пасху с генералом христосоваться? А он у нас такой подозрительный, сейчас скажет: «Пьян был». Каково это будет за свою ревность-то к делу претерпеть! Не сядь писать бумаг, ничего бы этого не вышло.

— Говорю, в паутинные дни к бабе не подступайся! — зудил купец.

— Какие там еще паутинные дни выискали! — огрызнулся гладкобритый. — У Бога все дни равны.

— Все равны, это точно, но в эти дни и в Писании паутину обметать предписано, — стоял на своем купец. — Что четверговую соль жечь, что паутину обметать, так уж на это четверг перед Пасхой и положен.

— Где же это, в каком таком Писании положение?

— В книжном. Там все передпраздничное очищение и приготовление обозначено.

— И вы сами читали?

— Сам не читал, но мне старые люди сказывали. Четверг на соль и на паутину предназначен, пятница на окраску яиц и чтоб пасху из творогу делать, а суббота на банное удовольствие и чтоб окорок запекать да куличи в печку сажать. Что четверговая соль, сударь, что четверговая паутина, она в обстоятельных домах целый год в банках сохраняться должна.

— Это зачем же?

— А через свою пользительность на потребу. Четверговая соль от глаза помогает, а что насчет четверговой паутины, то ничем так кровь при порезе не остановишь, как ей. Она и ушибы живит, и синяки поправляет. Вот ежели бы вы даве паутинки-то на синяк положили бы, так уж его бы теперь не было.

— Да вы не врете? — спросил купца гладкобритый.

— Спросите у простого старого человека. Да вон вам и буфетчик скажет.

— Точно так-с, Иван Иваныч, — откликнулся буфетчик. — Что супротив порезу, что супротив ушибу — паутина самая пользительная вещь.

— Так дай мне, братец, скорей паутины, пошарь по углам...

— Теперь уж поздно, теперь рисунка не сведешь! — махнул рукой купец. — Вот ежели бы давеча дома, то другое дело, а теперь ваш узорчик вавилончиком все больше и больше в тень ударять будет. Сегодня он синева, завтра в бисмарковый цвет ударит, а к самой Пасхе бланжевой радугой разольется.

— Вы меня пугаете... Как же я с генералом-то?

— Тогда с генералом уж надо одной стороной христосоваться и боком. Будто у вас шея на сторону свернулась, оттого что за заутреней сквозным ветром надуло, — дал совет купец.

— Вот не было-то печали! — крикнул гладкобритый. — Налейте, коли так, мне еще рюмку водки такого же калибра.

— Иван Иваныч, что ты с одного на каменку поддаешь? Передохни малость, — остановил его красноносый.

— Теперь уж все равно! Будешь пьян или не будешь, а при синяке все-таки скажут, что пьян был, так уж лучше не понапрасну терпеть! — махнул рукой гладкобритый и с каким-то остервенением проглотил рюмку водки.

1881

Должников разыскал

Время под вечер. Страстная неделя. Купец Никита Алексеевич Крутов только что вошел к себе домой.

— Вообрази, какой случай!.. — проговорил он встретившей его жене.

— Вечно с случаями... — перебила его жена. — Что это, батюшка, отправился в церковь на исповедь, сказал, что через час вернешься, и вдруг до вечера!

— Нет, ты представь, какое происшествие!..

— Знаю я твои происшествия!.. Встретился в церкви с кем-нибудь из знакомых... тары да бары... начали из пустого в порожнее переливать... а там отправились в трактир чай пить — вот и все происшествие.

— Да дай ты мне сказать...

— Нечего тут говорить. Я дожидаю тебя дома, чтобы идти вместе окорок покупать, а ты в церкви с знакомыми бобы разводишь и по трактирам чаи распиваешь.

— Однако выслушай меня...

— Нечего и слушать... С знакомыми мог бы поговорить и на Пасхе...

— Но ведь прежде всего нужно тебе знать, с какими знакомыми...

— Исповедался ли, по крайней мере, у попа-то?

— В лучшем виде сподобился. Отец Афанасий тебе кланяется, желает встретить праздник в радости, обещался к нам на второй день праздника с крестом приехать... «К завтраку, — говорит, — потрафлю, чтобы ветчинки у вас поесть». Ты про случай-то выслушай...

— Что случай!.. Вон даже священнослужители на ветчину к нам сбираются, а мы до сих пор сидим еще без окорока.

— Но ведь сегодня еще только пятница. Пасха послезавтра. Окорок мы могли бы очень чудесно купить и завтра.

— Где уж тут завтра покупать! Все хорошие окорока разберут, и останется нам оборыш. Надо хороший, жирный, полновесный, с горбинкой...

— Да сегодня окорок и купим. Ну, чего раскудахталась-то! Словно курица перед яйцом. Сейчас пойдем и купим окорок. А ты выслушай только случай-то... То есть собственно два случая... — продолжал муж.

— Нечего мне и слушать... — махнула рукой жена. — Не раздевайся. Мы сейчас за окороком пойдем. Нужно еще ногу телятины купить, потом индейку.

— Да присядь, присядь на минутку... Фу, какая ретивая!

Купец схватил жену за руку и посадил ее на стул.

— Ведь я в церкви-то должников ловил... — прибавил он.

— Пришел исповедоваться, а сам должников ловишь! Хорош говельщик! — сказала жена.

— Да что ж мне делать, ежели люди от меня скрываются, а тут вдруг попались. Не могу же я им дарить десятки рублей. Больно жирно будет.

— Ну и что же? Получил? Деньги-то отдали тебе?

— Нет, не получил... Денег мне не отдали, но все-таки... Да ты дай мне рассказать по порядку.

— Не дыши ты на меня, пожалуйста. От тебя водкой пахнет.

— Это еще с давешнего... Я за обедом пил...

— Знаю я твое давешнее! Сейчас с кем-нибудь в трактир забегал.

— Ну вот!.. Стану я тебе врать сейчас, после исповеди! Так вот какой случай. Чиновник один... Забрал он у меня в лавке год тому назад на двадцать восемь рублей разных разностей... Чудесно... Раз двадцать к нему посылал за деньгами — нет дома, да и шабаш. На Рождестве встретил его на Невском... Только хотел к нему подойти, а он на другую сторону улицы перебежал... Я за ним... А он вскочил на извозчика — пошел! — да и был таков. А сегодня вдруг сталкиваемся в церкви нос с носом... И где же? у свечной выручки. Я свечку для исповеди покупаю, и он покупает. Я говею, и он, оказывается, говеет. Я купил в полтину серебра, он — в пятиалтынный. Я гляжу на него, и он глядит и будто не узнает меня. Даже делает такой вид, как будто я ему и не знаком. Взял свою свечку да и в сторону... Я к нему, он от меня. Я за ним, он — в толпу да к ширмам и протискивается, за которыми исповедаются. Я тоже протискиваюсь. Вижу, стоит в уголке, притаившись, и рожи корчит, чтоб я его не узнал. Один глаз прищурил и губу нижнюю скривил — думает, что авось я подумаю, что это не он. Вижу, фуражкой лицо прикрывает. Потом сторожу что-то шепчет и сунул ему в руку. Только я к нему сквозь толпу-то приблизился, а он шмыг от меня за ширмы! Ну, само собой, сторож, от него на чай получивши, не в очередь его за ширмы пропустил. Такая мне досада... Нет, стой, думаю, голубчик, я тебя укараулю, не уйдешь ты от меня. Не век у попа будешь за ширмами сидеть, когда же нибудь и выйдешь оттуда.

— Да деньги ты с него все-таки получил? — перебивает жена.

— Постой, не перебивай. Получить не получил, но зато в лоск оконфузил. Да ты слушай... Ну-с, жду его, притаясь в уголке, — продолжал купец. — Вижу, вышел и на иконы крестится. Я к нему ближе... Он в землю кланяется. Ладно, думаю: подожду, пока ты отмолишься. А он видит, что я поджидаю его, когда он кончит молиться, — не кончает, да и что ты хочешь! Уж он в землю-то кланялся, кланялся... Наконец устал и стал отходить от образов. Только отошел — я прямо к нему... «Что же, мол, барин, должок-то? Когда же? Пора уж...» А он вытаращил на меня глаза да и говорит: «Какой должок? Вы, верно, ошиблись». — «Как, — говорю, — ошиблись! Разве вы у нас в фруктовой лавке не забирали чай, сахар и всякие разности?» — «Никогда я в долг ничего не забираю». — «И лавку Крутова не знаете?» — «И лавку Крутова не знаю». — «И меня не знаете?» — «И вас не знаю». Что ж ты думаешь? Ведь отрекся. Сейчас только с исповеди вышел и отрекся! Посмотрел я, это, на него да при всей-то публике и брякнул ему: «Стыдно, мол, барин, так делать, а еще исповедались!»

— Да он ли это, не ошибся ли ты? — спросила жена.

— Ну вот! Будто я его не знаю! На щеке бородавка с волосом, и лик на манер как бы у обезьяны. Наконец, его Петром Захарычем зовут, и я сам слышал, как одна дама, здороваясь с ним в церкви, Петром Захарычем его называла... — рассказывал купец и прибавил: — Так вот какой низкой совести на свете люди бывают!

 

 

— Только-то?

— Чего же тебе еще? Человек сейчас после исповеди — и от двадцати восьми рублей отрекся.

— Да и ты тоже хорош! Идешь на исповедь, а сам должников ловишь!

— Я дело другое. Я перед исповедью... Я за ширмы сходил да сейчас и покаялся.

— Перед исповедью всем прощать надо.

— Двадцать-то восемь рублей? Покорнейше благодарю, — поклонился купец. — По двадцати восьми рублей каждому встречному и поперечному прощать, так слишком жирно будет. Что он мне? Кум, брат, сват? Да наконец, коли бы ежели он путный человек был, то дело другое, а то явно — ярыга! Нет, уж я теперь так не оставлю! Я на Фоминой неделе к мировому... У меня свидетели есть. Надо проучить его, обезьянью морду!

— Полно тебе после исповеди-то! — остановила жена. — Сократись.

— А он зачем после исповеди не сокращается?

— То его грех... А ты сам-то воздержись от греха. Ну, идем окорок покупать.

— Постой, надо же и второй случай рассказать.

— Второй случай расскажешь по дороге. Надевай скорей пальто.

Купец стал надевать пальто и говорил:

— А второй случай был у меня с барыней... Только, это, я от отца Афанасия с исповеди-то выхожу и иду к дьякону, чтоб записаться... вдруг барыня навстречу. Три месяца тому назад взяла она у нас голову сахару... Взяла, посылаем за деньгами — сказывают: отметилась в Царское Село. Чудесно.

— Иди, иди... На дороге расскажешь... — проговорила жена и протолкнула купца на лестницу.

1885

Два игрока

Дело было на Страстной неделе.

— Праздник-то у меня вот где сидит! Вот где! — колотил себя по шее купец, выходя из своей квартиры на лестницу и прощаясь с женой.

В то же время отворилась дверь другой квартиры, находившейся напротив, и вышел пожилой чиновник в форменной фуражке, который, услыхав слова купца и увидав его жесты, сказал:

— Совершенно разделяю ваше мнение, сосед! Ох как труден праздник для всякого человека! Всем дай. В один день какой-нибудь можешь растаять до последнего полтинника в кармане.

Купец посмотрел ему на фуражку и сделал такой ответ:

— Вам что! Вам с полгоря и праздник-то можно с хлебом есть! Вы, ваше благородие, к оному награды денежные получаете.

— А вы, ваше степенство, на товары в своей лавке надбавляете, да и торговля шире идет.

— В моей лавке не надбавишь, ваше благородие, да и торговля-то к празднику делается поуже вместо ширины. Я песком да известкой торгую. Кирпич есть, изразец.

— А я к празднику-то к чину представлен вместо денежной награды. От него не укусишь. Да кроме того, проигрался в воскресенье в мушку в Благородном собрании. А где теперь отыграешься? Все клубы заперты на Страстной неделе. В картежные вертепы боюсь сунуться — совсем разденут.

— Представьте себе, ведь и меня в прошлое воскресенье выпотрошили на двенадцать красненьких. Вот судьба-то в одинаковой участи встретиться! А на этой неделе и в гости-то к себе никто не зовет, потому все говеют. Очищение души у всех на уме, а не карты.

— А вы сами-то уже говели? — спросил чиновник.

— На первой неделе еще отхватал, — отвечал купец.

— А я на Середокрестной неделе все грехи с себя снял. Знаете что: устройте у себя сегодня игру в стуколку и меня позовите. Хотя мы и незнакомы, но все-таки соседи. Честь имею рекомендоваться: коллежский советник... А имя, отчество и фамилию сказывать не надо. Вы их по моей дверной дощечке знаете. Как вас зовут и кто вы — я тоже знаю.

— Эк что хватили! Зачем же я на Страстной неделе свою квартиру картежным грехопадением поганить буду? Да и кавардак у меня теперь дома: окна и двери моют, паутину из углов и с потолка снимают, дверные замки кислотой чистят. Устройте лучше вы у себя и меня к себе позовите. Важно бы по три рублика постукали.

— Я бы и устроил, да мне жена не позволит.

— И у меня жена брыкаться начнет. А вы лучше пугните вашу жену.

— Ну нет, это уж лучше вы сделайте. В нашем кругу жен не пугают, а в вашем, купеческом, даже и ткнуть женщину кулаком раза два ни за что не считается.

— Хорошему же вы меня наущаете! А вы, ваше благородие, вот что сделайте: вы ушлите куда-нибудь жену-то вон из дома по делу, а мы тем временем придем и засядем; значит, у меня без домашнего кровопролития обойдется.

— Что ж, это можно. Только смотрите: вернется она домой, так, пожалуй, ругать вас начнет. Она женщина мстительная, и я за нее не отвечаю.

— Ничего, ругательства стерпим. В одно ухо будем впущать, а из другого выпущать. Так приходить вечером-то, что ли? — спросил купец.

— Очень вам благодарен, что вы такой снисходительный игрок, но вот беда: у меня не может составиться стуколки. Где на этой неделе игроков собрать? И пятерых-то не загонишь. Вот ваше дело — другое, ваше дело — купеческое, у вас среди купечества игроков много да и бумажники-то у них обширнее. Ну чем тут дом опоганится, ежели в стуколку поиграть? Выбросьте это из головы! Ведь мы живем в девятнадцатом столетии. Ну что за предрассудки! Вот ежели бы у вас совсем в доме карт не было. А то все равно лежат же они у вас в квартире.

 

 

Купец задумался.

— Чудак-человек, ваше благородие! Да у меня и мебель-то вся кверху ногами опрокинута, шторы и занавески все сняты, всё выколачивают, вытряхают, — сказал он.

— Ничего, мы и при опрокинутой мебели поиграем. А что до штор и занавесок, то можно и скатертью от посторонних взоров окна завесить.

— Все это так-то так... Но вдруг ежели и моя жена вас ругать начнет? Каково в вашем-то чине от купчихи такую словесность стерпеть? Ведь купеческие-то каламбуры чище чиновничьих.

— Любезность за любезность. Вы изъявили готовность от моей жены претерпеть неприятности — извольте, и я к вашим услугам! Брань на вороту не виснет. Да и что такое чин? Да и оскорбления от женщины ни во что не считаются. Так прикажете ужо вечером приходить к вам?

— Нет, не рука. Мне еще труднее, чем вам, собрать стукольщиков-то, — отвечал купец. — Купцы много благочестивее чиновников. Они на Страстной-то неделе и с маслом не вкушают, так какие тут карты!

— Что правда, то правда. Вот незадача! — почесал у себя в раздумье за ухом чиновник и тут же спросил: — Вы в палки играете?

— В лучшем виде.

— Ну вот и отлично! Чего ж нам горевать-то? Ведь тут игра один на один. В палки можно вдвоем играть. Значит, мы вот как сделаем: я приду ужо к вам как покупатель, под видом того, что будто песок и известку покупать для постройки, поговорим об изразцах, о кирпиче, а потом удалимся в комнату, запремся, засядем за зеленый стол да и сразимся. Согласны?

— Нет, вдвоем не расчет. Вы хотите отыграться, и я хочу непременно отыграться, какая же тут картежная музыка может изо всего этого выйти? Ведь кто-нибудь один из нас должен будет проиграть, оба мы выиграть не можем.

— Конечно не можем, но тут уж чье счастье.

— Этого-то мне и не хочется. Только что мы с вами познакомились и вдруг глаз на глаз резаться будем. Мне хотелось бы так, чтобы мы оба выиграли и тем самым для первого знакомства закрепили сердечность наших чувств. А то обыграю я вас — вы на меня коситься будете, обыграйте вы меня — я могу вам какой ни на есть каламбур отпустить.

— Что правда, то правда. Разойдемся! Прощайте! Тогда на праздниках ко мне милости просим, — сказал чиновник.

— Прощенья просим! и ко мне на праздниках пожалуйте. Таким купеческим окороком угощу, что просто на славу! — отвечал купец.

Соседи раскланялись и разошлись в разные стороны.

1879

Антон Чехов