— Я тебя раздражаю... Вот посмотри мне в глаза: я тот из двух, кого ты не целовала. Мое тело тебе незнакомо. Каково это — видеть тот же облик и не знать, что внутри? И в то же время знать? Это упоительно, может быть... или страшно?
— Шел бы ты домой, Пол. Мне еще работать.
— Неужели не интересно? То же лицо, тот же голос... А поцелуй? Хочешь, я поцелую тебя, и ты будешь знать?
Фредерика сидит, прихлебывая «Нескафе» из черной кружки с розовым нутром, бывшей с ней и в Кембридже, и во Фрейгарте. Не разница между братьями бередит в ней что-то, а их одинаковость. Джон умеет быть недвижен и мягок, как большой ленивый кот. Пол — нет: он нервно потирает колени, колени дрожат, голова чуть слышно кивает в такт музыке, резко звенящей в мозгу. Но улыбка у него Джонова, и глаза, и пальцы тоже. Голос, ясный и теплый, — голос Джона.
— Я не хочу знать, — отвечает она. — Иди-ка ты, правда, подобру-поздорову. Свои чувства к Джону я выясню с ним самим, если он того хочет.
— Он не рассердится, если ты меня поцелуешь. Он этого даже ждет. Мы как стороны одной монеты, два лица одной гермы [222]. Дорогая и сердитая Фредерика, пойми, его поцелуй без моего несовершенен — ни для тебя, ни для него. И он это знает. Не сердись. Поцелуй меня. Он знает, что я здесь, он этого ждет. У нас всегда так. Берешь одного — бери второго. Оттолкнешь меня — оттолкнешь и его... Но может, это и к лучшему. Может, нас для тебя слишком много.
— Может. Особенно тебя. Но об этом я поговорю с Джоном.
Пол вскакивает с места:
— Я уйду, и ты пожалеешь. Ты захочешь узнать, еще как захочешь! До боли!
— Ничего, рискну.
