автордың кітабын онлайн тегін оқу  Гоголь

Мария Гречко

Избранные цитаты

«Скажу вам одно слово насчет того, какая у меня душа, хохлацкая или русская. Я сам не знаю, какая у меня душа. Знаю только то, что никак бы не дал преимущества ни малороссиянину перед русским, ни русскому перед малороссиянином. Обе природы слишком щедро одарены богом, и, как нарочно, каждая из них порознь заключает в себе то, чего нет в другой: явный знак, что они должны пополнить одна другую».

Из письма матери: «Я больше испытал горя и нужд, нежели вы думаете; я нарочно старался у вас всегда, когда бывал дома, показывать рассеянность, своенравие и проч., чтобы вы думали, что я мало обтерся, что мало был прижимаем злом. Но вряд ли кто вынес столько неблагодарностей, несправедливостей, глупых, смешных притязаний, холодного презрения и проч. Все выносил я без упреков, без роптания, никто не слыхал моих жалоб, я даже всегда хвалил виновников моего горя. Правда, я почитаюсь загадкою для всех; никто не разгадал меня совершенно. У вас почитают меня своенравным, каким-то несносным педантом, думающим, что он умнее всех, что он создан на другой лад от людей. Верите ли, что я внутренне сам смеялся над собою вместе с вами? Здесь меня называют смиренником, идеалом кротости и терпения. В одном месте я самый тихий, скромный, учтивый, в другом – угрюмый, задумчивый, неотесанный и проч., в третьем болтлив и докучлив до чрезвычайности, у иных умен, у других глуп. Только с настоящего моего поприща вы узнаете настоящий мой характер».

«Первые мои опыты, первые упражнения в сочинениях, к которым я получил навык в последнее время пребывания моего в школе, были почти все в лирическом и серьезном роде. Ни я сам, ни сотоварищи мои, упражнявшиеся также вместе со мной в сочинениях, не думали, что мне придется быть писателем комическим и сатирическим, хотя, несмотря на мой меланхолический от природы характер, на меня часто находила охота шутить и даже надоедать другим моими шутками; хотя в самых ранних суждениях моих о людях находили уменье замечать те особенности, которые ускользают от внимания других людей, как крупные, так и мелкие и смешные. Говорили, что я умею не то передразнить, но угадать человека, то есть, угадать, что он должен в таких и таких случаях сказать, с удержанием самого склада и образа его мыслей и речей. Но все это не переносилось на бумагу, и я даже вовсе не думал о том, что сделаю со временем из этого употребление».

«Не подумайте, чтобы я был против вступления в замужество сестер; напротив. По мне, хоть бы даже и самая последняя вздумала пожертвовать безмятежием безбрачной жизни на это мятежное состояние, я бы сказал: «С богом!» – если бы возможны были теперь счастливые браки. Но брак теперь не есть пристроение к месту, – нет: расстройство разве, – ряд новых нужд, новых тревог, убивающих, изнуряющих забот. Только и слышишь теперь раздоры между родителями и детьми, только и слышишь о том, что нечем вскормить, не на что воспитать, некуда пристроить детей! И как вспомнишь, сколько в последнее время дотоле хороших людей сделалось ворами и грабителями из-за того только, чтобы доставить воспитание и средства жить детям! И пусть бы уж эти дети доставили им утешение, – и этого нет! Только и слышишь жалобы родителей на детей. Вот почему сердцем так неспокойно за сестер!.. А к сестрам моя теперь просьба. Если желают, чтобы супружество это было счастливо, то лучше не составлять вперед никаких радужных планов. Лучше заранее приуготовлять себя ко всему печальному и рисовать себе в будущем все трудности, недостатки, лишения и нужды; тогда, может быть, супружество и будет счастливо».

«Дорога действует лучше лечения холодной водой, видно, на то воля Божья и мне нужно, более чем кому-либо, считать свою жизнь беспрерывной дорогой и не останавливаться ни в каком месте иначе, как на временный ночлег и минутное отдохновение. Голове моей и мыслям лучше в дороге: даже я зябну меньше в дороге, и сердце мое слышит, что Бог мне поможет совершить в дороге то, для чего орудия и сила во мне доселе созревали».

«На немцев гляжу, как на необходимых насекомых во всякой русской избе. Они вокруг меня бегают, лазят, но мне не мешают; а если который из них взлезет мне на нос, то щелчок, – и был таков».

«“Предприятие Чичикова, – стали кричать все, – есть уже уголовное преступление”. – “Да, впрочем, и автор не оправдывает его”, – заметил мой цензор. – “Да, не оправдывает, а вот он выставил его теперь, и пойдут другие брать пример и покупать мертвые души”. – Вот какие толки! Это толки цензоров-азиатцев, то есть людей старых, выслужившихся и сидящих дома. Теперь следуют толки цензоров-европейцев, возвратившихся из-за границы, людей молодых. “Что вы ни говорите, а цена, которую дает Чичиков (сказал один из таких цензоров, именно Крылов), цена два с полтиною, которую он дает за душу, возмущает душу. Человеческое чувство вопиет против этого; хотя, конечно, эта цена дается только за одно имя, написанное на бумаге, но все же это имя – душа, душа человеческая; она жила, существовала. Этого ни во Франции, ни в Англии и нигде нельзя позволить. Да после этого ни один иностранец к нам не приедет”».

«…В самом деле, куда забросило русскую столицу – на край света! Странный народ русский: была столица в Киеве – здесь слишком тепло, мало холоду; переехала русская столица в Москву – нет, и тут мало холода: подавай бог Петербург! Выкинет штуку русская столица, если подсоседится к ледяному полюсу. Я говорю это потому, что у ней слюна катится поглядеть вблизи на белых медведей».

«Вы знаете, какой я охотник до всего радостного. Вы одни только видели, что под видом, иногда для других холодным, угрюмым, таилось кипучее желание веселости (разумеется, не буйной), и часто, в часы задумчивости, когда другим казался я печальным, когда они видели или хотели видеть во мне признаки сентиментальной мечтательности, я разгадывал науку веселой, счастливой жизни, удивлялся, как люди, жадные счастья, немедленно убегают, встретившись с ним».

«Слышно страшное в судьбе наших поэтов: как только кто-нибудь из них, упустив из виду свое главное поприще и назначенье, бросался за другое или же опускался в тот омут светских отношений, где не следует ему быть и где нет места для поэта, внезапная, насильственная смерть вырывала его вдруг из нашей среды. Три первостепенных поэта: Пушкин, Грибоедов, Лермонтов, один за другим, в виду всех, были похищены насильственной смертью, в течение одного десятилетия, в поре самого цветущего мужества, в полном развитии сил своих – и никого это не поразило. Даже не содрогнулось ветреное племя».

«Да будет же благословен бог, посылающий нам все! И душе, и телу моему следовало выстрадаться».

«Жизнь наша – трактир и временная станция: это уже давно сказано».

«Малейший призрак истины – против тебя восстают, и не один человек, а целые сословия…Досадно видеть против себя людей тому, который их любит между тем братскою любовью».

«Не доверчивый ни к кому, скрытный, я никому не поверял своих тайных помышлений, не делал ничего, что бы могло выявить глубь души моей. Да кому бы я поверил и для чего бы высказал себя? Не для того ли, чтобы смеялись над моим сумасбродством, чтоб считали пылким мечтателем, пустым человеком? Никому, и даже из своих товарищей, я не открывался, хотя между ними было много истинно достойных».

Люди, сыгравшие важную роль в жизни Гоголя

Мария Ивановна Гоголь-Яновская (1791–1868) – мать Гоголя. Обожала своего сына.

Василий Афанасьевич Гоголь-Яновский (1777–1825) – отец Гоголя. Украинский и русский поэт, драматург, театральный деятель.

Казимир Варфоломеевич Шапалинский (1776–1867) – выдающийся педагог. Один из преподавателей Нежинского лицея, в котором учился Гоголь. За свое «вольнодумство» был отправлен в ссылку.

Александр Семенович Данилевский (1809–1888) – ближайший и постоянный друг Гоголя. «Ты мне роднее родного брата», – писал ему однажды Гоголь.

Николай Яковлевич Прокопович (1810–1857) – поэт, литературовед, редактор первого 4-томного «Собрания сочинений» Н.В. Гоголя, его многолетний корреспондент и близкий друг.

Петр Александрович Плетнев (1792–1865) – русский литературный критик, поэт и журналист. Плетнев стал помощником Гоголя в издательских делах. Он помогал цензурному «прохождению» «Мертвых душ», позднее редактировал и издавал «Выбранные места из переписки с друзьями».

Михаил Петрович Погодин (1800–1875) – историк, писатель, журналист, академик. Издавал журнал «Москвитянин», в котором печатал некоторые статьи и рассказы Гоголя. Приезжая в Москву, Гоголь много раз останавливался в его доме – знаменитой «Погодинской избе» в Хамовниках.

Сергей Тимофеевич Аксаков (1791–1859) – писатель, прозаик, мемуарист, критик. Его «История моего знакомства с Гоголем» является одним из важнейших источников сведений о жизни писателя.

Василий Андреевич Жуковский (1783–1852) – поэт, один из основоположников романтизма в русской поэзии. Автор элегий, посланий, песен, романсов, баллад и эпических произведений. Также известен как переводчик поэзии и прозы, литературный критик и педагог. Был верным другом Гоголя, часто ссужал его деньгами и помогал советами.

Александра Осиповна Смирнова (урожденная Россет) (1809–1882) – российская мемуаристка, хозяйка литературного салона. Устраивала литературные вечера, которые посещали В.Ф. Одоевский, П.А. Плетнев, А.И. Тургенев, Ф.И. Тютчев и другие. Была близким другом Гоголя и верной поклонницей его творчества.

Графиня Анна Михайловна Виельгорская (1823–1861) – по утверждению В.А. Соллогуба, она «кажется, единственная женщина, в которую влюблен был Гоголь». Возможно, послужила прототипом Уленьки во втором томе «Мертвых душ». Вышла замуж за князя А.И. Шаховского.

Матвей Александрович Константиновский (1791–1857) – священник, протоиерей ржевского Успенского собора, проповедник. Поддерживал близкие отношения с Гоголем. По мнению одних, был его духовным наставником, согласно другим – его злым гением.

Граф Александр Петрович Толстой (1801–1873) – генерал-лейтенант, член Государственного совета, обер-прокурор Святейшего Правительствующего Синода. Был близким другом Гоголя. В его усадьбе (Никитский бульвар, 7а) Гоголь провел последние четыре года жизни.

Начало

Неизвестный художник. Портрет Василия Гоголя-Яновского. XIX век

Неизвестный художник. Портрет Марии Гоголь-Яновской. 1830-е

Федор Антонович Моллер. Портрет Николая Васильевича Гоголя. 1840-е

Отчий дом Гоголя – дом доктора Трохимовского в Сорочинцах.1890-е

Внешность Гоголя

Гоголь далеко не сразу выработал свой стиль.

Свою знаменитую прическу – каре – Гоголь стал носить только в зрелом возрасте. В те годы это называлось причесаться а-ля мужик. В юности он был белокурым, волосы у него вились, и он взбивал их в пышный кок, делавший его похожим на молодого петушка. Поняв, что выглядит это несколько смешно, Гоголь обрился наголо и надел парик – именно так и появилось каре. Потом волосы у него потемнели, стали меньше виться, и он уже их укладывал в такую прическу.

Сергей Тимофеевич Аксаков оставил для нас несколько воспоминаний о наружности Гоголя. По ним можно проследить, как менялся внешний облик писателя. О совсем молодом Николае Васильевиче Аксаков писал: «Наружный вид Гоголя был тогда… невыгодный для него: хохол на голове, гладко подстриженные височки, выбритые усы и подбородок, большие и крепко накрахмаленные воротнички придавали совсем другую физиономию его лицу: нам показалось, что в нем было что-то хохлацкое и плутоватое. В платье Гоголя приметна была претензия на щегольство. У меня осталось в памяти, что на нем был пестрый светлый жилет с большой цепочкой».

Плутоватость, лукавство отмечал у Гоголя и знаменитый цензор Никитенко, добавляя, что наружность его в целом приятна, но вот это лукавство «возбуждает к нему недоверие».

Очевидно, что Гоголь понимал, насколько важно то впечатление, которое известный человек производит на окружающих. Он экспериментировал, пытаясь выработать свой стиль, а оставаясь в уединении, доходил в своих опытах до комизма. Так, неожиданно нагрянув вместе с Жуковским в гости к писателю, Аксаков остался поражен его нарядом: «Передо мной стоял Гоголь в следующем фантастическом костюме: вместо сапог – длинные шерстяные русские чулки, выше колен; вместо сюртука – сверх фланелевого камзола, бархатный спензер[1]; шея обмотана большим разноцветным шарфом, а на голове бархатный, малиновый, шитый золотом кокошник, весьма похожий на головной убор мордовок[2]. Гоголь писал и был углублен в свое дело, и мы, очевидно, ему помешали. Он долго, не зря, смотрел на нас, по выражению Жуковского, но костюмом своим нисколько не стеснялся».

Последнее данное Аксаковым описание уже соответствует знакомому нам образу Гоголя: «Наружность Гоголя так переменилась, что его можно было не узнать. Следов не было прежнего, гладко выбритого и обстриженного, кроме хохла, франтика в модном фраке. Прекрасные белокурые густые волосы лежали у него почти по плечам; красивые усы, эспаньолка довершали перемену; все черты лица получили совсем другое значение; особенно в глазах, когда он говорил, выражалась доброта, веселость и любовь ко всем; когда же он молчал или задумывался, то сейчас изображалось в них серьезное устремление к чему-то невнешнему. Сюртук, вроде пальто, заменил фрак, который Гоголь надевал только в совершенной крайности; сама фигура Гоголя в сюртуке сделалась благообразнее.

Он часто шутил в то время, и его шутки, которых передать нет никакой возможности, были так оригинальны и забавны, что неудержимый смех одолевал всех, кто его слушал; сам же он всегда шутил, не улыбаясь».

Другие современники тоже оставили нам описания внешности Гоголя. Иван Иванович Панаев вспоминал:

«Наружность Гоголя не произвела на меня приятного впечатления. С первого взгляда на него меня всего более поразил его нос, сухощавый, длинный и острый, как клюв хищной птицы. Он был одет с некоторою претензиею на щегольство, волосы были завиты и клок напереди поднят довольно высоко, в форме букли, как носили тогда. Вглядываясь в него, я все разочаровывался более и более, потому что заранее составил себе идеал автора «Миргорода», и Гоголь нисколько не подходил к этому идеалу. Мне даже не понравились глаза его – небольшие, проницательные и умные, но как-то хитро и неприветливо смотревшие… За обедом он говорил мало и ел много. Разговор его не был интересен, он касался самых обыкновенных и вседневных вещей; о литературе почти не было речи… Я слышал, что, когда Гоголь бывал в духе, он рассказывал различные анекдоты с необыкновенным мастерством и юмором; но после издания «Миргорода» и громадного успеха этой книги, – он принял уже тон более серьезный и строгий и редко бывал в хорошем расположении…»

Вера Александровна Нащокина писала о знакомстве своего мужа с великим писателем: «Гоголь скоро стал своим человеком в нашем доме. Он был небольшого роста, говорил с хохлацким акцентом, немного ударяя на о, носил довольно длинные волосы, остриженные в скобку, и часто встряхивал головой, любил всякие малороссийские кушанья, особенно галушки, что у нас часто для него готовили. Общества мало знакомых людей он сторонился. Обыкновенно разговорчивый, веселый, остроумный с нами, Гоголь сразу съеживался, стушевывался, забивался в угол, как только появлялся кто-нибудь посторонний, и посматривал из своего угла серьезными, как будто недовольными, глазами, или совсем уходил в маленькую гостиную в нашем доме, которую он особенно любил. Когда Гоголь бывал в ударе, а это случалось часто до отъезда его за границу, он нас много смешил. К каждому слову, к каждой фразе у него находилось множество комических вариаций, от которых можно было помереть со смеху. Особенно любил он перевирать, конечно, в шутку, газетные объявления. Шутил он всегда с серьезным лицом, отчего юмор его производил еще более неотразимое впечатление».

Петр Петрович Каратыгин со слов своего отца Петра Андреевича Каратыгина так описывал Гоголя: «Невысокого роста блондин с огромным тупеем, в золотых очках на длинном птичьем носу, с прищуренными глазками и плотно сжатыми, как бы прикуснутыми губами. Зеленый фрак с длинными фалдами и мелкими перламутровыми пуговицами, коричневые брюки и высокая шляпа-цилиндр, которую Гоголь то порывисто снимал, запуская пальцы в свой тупей, то вертел в руках, все это придавало его фигуре нечто карикатурное».

Павел Васильевич Анненков, знавший Гоголя уже в зрелом возрасте, писал о нем: «Гоголь постарел, но приобрел особенного рода красоту, которую нельзя иначе определить, как назвав красотой мыслящего человека. Лицо его побледнело, осунулось; глубокая, томительная работа мысли положила на нем ясную печать истощения и усталости, но общее выражение его показалось мне как-то светлее и спокойнее прежнего. Это было лицо философа. Оно оттенялось, по-старому, длинными, густыми волосами до плеч, в раме которых глаза Гоголя не только что не потеряли своего блеска, но, казалось мне, еще более исполнились огня и выражения».

Николай Васильевич Берг оставил довольно яркое описание: «Гостиная была уже полна. Одни сидели, другие стояли, говоря между собою. Ходил только один, небольшого роста человек, в черном сюртуке и брюках, похожих на шаровары, остриженный в скобку, с небольшими усиками, с быстрыми и проницательными глазами темного цвета, несколько бледный. Он ходил из угла в угол, руки в карманы, и тоже говорил. Походка его была оригинальная, мелкая, неверная, как будто одна нога старалась заскочить постоянно вперед, отчего один шаг выходил как бы шире другого. Во всей фигуре было что-то несвободное, сжатое, скомканное в кулак. Никакого размаху, ничего открытого нигде, ни в одном движении, ни в одном взгляде. Напротив, взгляды, бросаемые им то туда, то сюда, были почти что взглядами исподлобья, наискось, мельком, как бы лукаво, не прямо другому в глаза, стоя перед ним лицом к лицу. Для знакомого немного с физиономиями хохлов – хохол был тут виден сразу. Я сейчас сообразил, что это Гоголь, больше так, чем по какому-либо портрету».

Автор статьи о Гоголе Дмитрий Константинович Малиновский записал свои впечатления: «Небольшой рост, солидный сюртук, бархатный глухой жилет, высокий галстух и длинные темные волосы, гладко падавшие на острый профиль. Разговаривая или обдумывая что-нибудь, Гоголь потряхивал головой, откидывая волосы назад, или иной раз вертел небольшие красивые усы свои; при этом бывала и добродушная, кроткая улыбка на его лице, когда он, доверчиво разговаривая, поглядывал вам в лицо. Когда беседа не оживляла его, он сидел, немного откинувшись назад и несколько сгорбившись, как будто утомленный или углубленный в продолжительную думу. Бывали также минуты, когда он быстро ходил и почти бегал по комнате, говоря, что этого требует его нездоровье и остывшая будто бы его кровь».

Лев Иванович Арнольди, брат А.О. Смирновой-Россет, так описывал Гоголя: «Ровно в шесть часов вошел в комнату человек маленького роста с длинными белокурыми волосами, причесанными а-ля мужик, маленькими карими глазками и необыкновенно длинным и тонким птичьим носом. Это был Гоголь. Он носил усы, чрезвычайно странно тарантил ногами, неловко махал одной рукой, в которой держал палку и серую пуховую шляпу; был одет вовсе не по моде и даже без вкуса. Улыбка его была очень добрая и приятная, в глазах замечалось какое-то нравственное утомление».

«Иногда Гоголь поражал меня своими странностями. Вдруг явится к обеду в ярких желтых панталонах и в жилете светло-голубого, бирюзового цвета; иногда же оденется весь в черное, даже спрячет воротничок рубашки и волосы не причешет, а на другой день, опять без всякой причины, явится в платье ярких цветов, приглаженный, откроет белую, как снег, рубашку, развесит золотую цепь по жилету и весь смотрит каким-то именинником. Одевался он вообще без всякого вкуса и, казалось, мало заботился об одежде; зато в другой раз, наденет что-нибудь очень безобразное, а между тем видно что он много думал, как бы нарядиться покрасивее. Знакомые Гоголя уверяли меня, что иногда встречали его в Москве у куаферов и что он завивал свои волосы. Усами своими он тоже занимался немало. Странно все это в человеке, который так тонко смеялся над смешными привычками и слабостями других людей».

Ольга Васильевна Гоголь-Головня писала о своем знаменитом брате:

«Брат мой был немножко глуховат, но только на одно ухо, и при разговоре иногда склонялся ухом к говорившему и спрашивал: «А?» Волосы у него были русые, а глаза – коричневые. В детстве у него были светлые волосы, а потом потемнели. Росту был ниже среднего; худощавым я его никогда не видела; лицо у него было круглое, и всегда у него был хороший цвет лица, я не видала его болезненно-бледным. Немножко он был сутуловат, это заметнее было, когда он сидел. Говорят, где-то кто-то слышал, как он малороссийские песни пел, а я не слышала, как он пел. Он любил слушать, как поют или играют. Меня часто просил играть ему на фортепиано малороссийские песни. «А ну-ка, – говорит, – сыграй мне Чоботы». Стану играть, а он слушает и ногой притопывает. Ужасно любил он малороссийские песни. Видела я, как он раз нищих позвал, и они ему пели».

Священник Петр Соловьев, встречавшийся с Гоголем во время его путешествия в Иерусалим, так описывал его: «…маленький человечек с длинным носом, черными жиденькими усами, с длинными волосами, причесанными a la художник, сутуловатый и постоянно смотревший вниз. Белая поярковая с широкими полями шляпа на голове и итальянский плащ на плечах, известный в то время у нас под названием «манто», составляли костюм путника».

Иван Сергеевич Тургенев вспоминал: «Его белокурые волосы, которые от висков падали прямо, как обыкновенно у казаков, сохранили еще цвет молодости, но уже заметно поредели; от его покатого, гладкого белого лба по-прежнему так и веяло умом. В небольших карих глазах искрилась по временам веселость – именно веселость, а не насмешливость; но вообще, взгляд их казался усталым. Длинный, заостренный нос придавал физиономии Гоголя нечто хитрое, лисье; невыгодное впечатление производили также его одутловатые, мягкие губы под остриженными усами; в их неопределенных очертаниях выражались – так, по крайней мере, мне показалось – темные стороны его характера: когда он говорил, они неприятно раскрывались и выказывали ряд нехороших зубов; маленький подбородок уходил в широкий бархатный черный галстук. В осанке Гоголя, в его телодвижениях было что-то не профессорское, а учительское, – что-то, напоминавшее преподавателей в провинциальных институтах и гимназиях. «Какое ты умное, и странное, и больное существо!» – невольно думалось, глядя на него. Помнится, мы с Михаилом Семеновичем и ехали к нему как к необыкновенному, гениальному человеку, у которого что-то тронулось в голове… Вся Москва была о нем такого мнения».

И уже совсем незадолго до смерти писателя лечивший его врач Алексей Терентьевич Тарасенков составил такое впечатление: «Ходил Гоголь немного сгорбившись, руки в карманы, галстук просто подвязан, платье поношенное, волосы длинные, зачесанные так, что покрывали значительную часть лба и всегда одинаково; усы носил постоянно коротенькие, подстриженные; вообще видно было, что он мало заботился о своей внешней обстановке. Когда встречался, протягивал руку, жал довольно крепко, улыбался, говорил отчетливо, резко, и хотя не изысканно сладко, но фразы были правильные, без поправки, слова всегда отчетливо выбранные».

Родня по отцу

Принято считать, что Николай Васильевич происходил из «старинного дворянского рода». Однако это не совсем так, а вернее – совсем не так! Дело в том, что сведения о предках Гоголя биографы черпают из единственного источника – показаний деда Гоголя, Афанасия, которые он представил в 1788 году в Киевское дворянское депутатское собрание. Ну, а Афанасий мог присочинить, и скорее всего, так и сделал.

До присоединения Украины к России наряду с польскою шляхтой существовала шляхта русская – люди православной веры, служившие польским королям и получившие от них шляхетство. Во второй половине XVIII века у зажиточных малоросских казаков, у казацких старшин, которых давно уже величали «панами», появилась традиция выводить свой род именно от этих православных шляхтичей.

В 1782 году в Малороссии по указу Екатерины Второй была проведена административно-территориальная реформа, что повлекло за собой необходимость в установлении юридического дворянства. Казацкая старшина должна была доказать свое «благородное происхождение», связать себя с «благородными» предками. Вот тогда-то и явилась на подмогу память о старинном шляхетстве.

По словам Афанасия, родоначальником Гоголей был казацкий Могилевский полковник Евстафий (Остап) Гоголь, получивший в 1674 году от польского короля село Ольховец в наследственное владение.

Остап Гоголь сам по себе заслуживает внимания: в марте 1674 года в Переяславле, на знаменитой Раде, он присягал русскому царю, а потом переметнулся назад к полякам. Впрочем, возможно, он поступил так потому, что его сын находился в заложниках во Львове.

Остап сдал Могилев отряду коронного гетмана Александра Собесского. Неизвестно, сразу ли он подчинился или сначала бежал в Молдавию, а уже оттуда прислал Собесскому письмо о своеем желании подчиниться, только вышеупомянутое село Ольховец Остап получил именно в награду за лояльность. Где точно располагалось село, достоверно не установлено, вероятнее всего, где-то недалеко от Винницы.

Впоследствии полковник Гоголь стал гетманом Правобережной Украины. У этого Остапа-Евстафия был сын Прокофий, а у Прокофия – Ян, и оба были «польскими шляхтичами». Есть сведения, что они приняли католицизм, очевидно, из благодарности польскому королю, но эти сведения малодостоверны.

У Яна был сын Демьян, священник Лубенского села Кононовки, а от этого Демьяна родился сам Афанасий (Опанас) Гоголь, дослужившийся до чина секунд-майора по Табели о рангах. Этот чин сам по себе давал ему право на дворянство, но Афанасию-Опанасу очень важно было доказать, что и с родословной у него все в порядке. Дело было в том, что Афанасий влюбился. Сын деревенского священника и на тот момент всего лишь полковой писарь полюбил панночку Татьяну Лизогуб, происходившую из очень знатного рода: она приходилась родственницей легендарному гетману Дорошенко и гетману Скоропадскому. Девушка ответила взаимностью, и между молодыми людьми завязалась любовная переписка: послания Афанасий передавал возлюбленной, пряча их в скорлупу грецкого ореха.

Он просил ее руки, но родители Татьяны согласия на брак не дали, и тогда Афанасий похитил возлюбленную и тайно с ней обвенчался.

Лизогубы смирились с их браком и простили своевольную дочь. Даже выделили ей приданое – хутор Купчин, где числилось 268 крестьян обоего пола. Этот хутор на реке Говтве, притоке Псёла, стал родовым имением Яновских и поэтому поменял свое название на Яновщина; но чаще его называли Васильевка – по имени единственного сына Татьяны и Афанасия – Василия, родившегося в 1777 году.

Конечно, Афанасию очень хотелось, чтобы тесть не попрекал его «худородством», и он из кожи вон лез, стараясь доказать свое шляхетское происхождение. И очень может быть, что по этой причине допустил «неточность»: нет никаких подтверждений тому, что Ян Гоголь был сыном Прокофия Остаповича. Биографы Гоголя находили юридические акты, в которых отчество Яна указывалось как «Яковлевич». Был ли тот Яков сыном или братом Прокофия – остается неизвестным, однако, по всей видимости, какое-то родство наличествовало, так как королевская грамота на Ольховец хранилась в его семье.

Афанасий называл своего деда шляхтичем, но и это было неточно: Ян (Иван) был никаким не шляхтичем, а викарием Лубенской Троицкой церкви, а в 1723 году уже священником в селе Кононовка. Священником был и его сын – Демьян Иванович (Янович), сыновья которого тоже обучались в семинарии. Только один из них – Кирилл – выбрал духовную карьеру, а Афанасий предпочел светскую. Оба молодых человека носили фамилию не Гоголь, а Яновские – по имени деда, что было бы странно для шляхтичей.

Родня по матери

Куда сложнее обстоят дела с происхождением матери писателя – Марии Ивановны Гоголь, урожденной Косяровской. Она располагала весьма скудной информацией о своих даже ближайших предках, признаваясь, что «о предках наших по детской моей беспечности дальше не приходило на мысль расспросить у родителей и других знавших, а теперь уже и не у кого расспрашивать».

В своих автобиографических записках Мария Ивановна приводит некоторые сведения о своем отце, Иване Матвеевиче, и деде, Матвее Васильевиче Косяровских, вскользь касается семейства бабушки и дедушки, по матери – Шостак, упоминает своих прадедушку и прабабушку Щербак со стороны бабки Косяровской (притом на русский манер называя их Щербаковыми).

Известно, что отец Марии Ивановны – Иван Косяровский – родился в 1760 году в селе Ведмежье Хмелевской сотни (ныне это Сумская область) в семье коллежского асессора Матвея Косяровского и дочери военного Феодосии Андреевны (в девичестве Щербак). Кроме Ивана в семье было еще трое детей, все они получили очень хорошее воспитание.

Иван Матвеевич служил в Санкт-Петербурге и вел светскую жизнь. Он влюбился, женился… но его обожаемая супруга умерла при первых же родах. Не выжил и младенец. Безутешный вдовец бросил гвардию и перевелся в провинциальный полк. Себя он не щадил и, казалось, искал смерти: однажды, выполняя какое-то поручение, он попал в метель, заплутал и сутки провел на холоде, получив страшные обморожения: у него вымерз один глаз.

После этого бравого офицера отправили в отставку. Так Косяровский стал почтмейстером сначала в Орле, потом – в Харькове, а затем и в Лохвице. Он стал чиновником V