Оглавление

К 80-тилетию Великой победы!..

ПРОЛОГ

Порт Одессы. 1944 год. В ложе побережья с восходящей к серому небу и памятнику Дюку щербатой гребёнкой знаменитой потемкинской лестницы красавица Одесса была обезображена чёрными зубьями зданий, разрушенных войной.

Весёлые, возбужденные радостью люди праздновали в порту освобождение города от фашистов. В блёклом, тряпичном кругу замерли счастливые, выжившие гражданские в телогрейках и поношенных пальто. Более оживленно вели себя в серо-чёрных шинелях солдаты, в чёрных бушлатах матросы и младшие офицеры. Под гармошку лихо, вприсядку отплясывал, светлоголовый, юный морячок в синей, рабочей робе, размахивал бескозыркой с ленточками. Чуть поодаль, в другом кругу, более сдержанном, чёрном кругу морских кителей и больших звёзд на погонах, офицеры танцевали танго в парах с одесситками и приезжими, женщинами в нарядных, цветастых, ситцевых и шифоновых платьях. Потёртые кроличьи, каракулевые женские шубки, старенькие пальто были аккуратно сложены на рядок стульев, принесенных из ближайших, полуразрушенных домов. Апрель был не самым тёплым. С моря сквозило влажным, прохладным ветром. Танцующие офицеры пытались прикрывать своими телами нарядных женщин от ветра, не позволяли себе прижимать их с плохо скрываемыми чувствами мужчин, истосковавшихся по любви.

Скрипуче звучала музыка из старого ящика патефона, стоящего на табурете. Трогательный тенор Павла Михайлова завораживал танцующие пары, возвращал их воспоминаниями в довоенные времена.

— Утомлённое солнце

Нежно с морем прощалось,

В этот час ты призналась,

Что нет любви, — совсем не к общему праздничному настроению собравшихся звучали грустные слова известной песни.

К этому важному, праздничному дню у заведующего патефоном, пожилого грека Димитриоса — инвалида с одной ногой, других пластинок не сохранилось. Одессит по рождению, среди своих — просто Дима, с прозвищем Колотушка, из-за грубой палки с ремнями вместо правой голени, притоптывал в такт музыке, хрипло подпевая известному всей Одессе тенору:

— Мне немного взгрустнулось

Без тоски, без печали.

В этот час прозвучали

Слова твои.

Расстаёмся, я не стану злиться,

Виноваты в этом я и ты…

На ленивых перекатах свинцовых волн Чёрного моря, распуская по бортам плавные крылья пенных завихрений, торпедный катер «Г-5», за номером 072, на малом ходу возвращался с задания, расстреляв весь боезапас. Сбросив обе торпеды, одной значительно повредив немецкий транспортник фашистов, отплывающих восвояси. Настроение у команды было праздничное. Бравый старшина в бушлате нараспашку форсил перед командой в семь человек, исключая рулевого, на спор и на время лихо отбивал на носу катера чечёточку. Без леерных ограждений с покатой палубой «торпедник» напоминал стальную сигару, несущуюся по волнам. Лихая чечётка старшины первой статьи Федотова, орденоносца и смельчака, даже на малом ходу, была рисковой. При накате волны на палубу перед рубкой, Федотов мог запросто соскользнуть в воду, если бы не успел зацепиться рукой за турельный пулемёт ДШК. Утонуть — не утонет, даже в бушлате, морских клёшах и ботинках, но нагоняй от капитана получил бы с нарядами вне очереди. Надводный флот фашиста отогнал не только от Одессы, родного города капитана, но и, по верным сведениям, загнали супостата в Констанцу.

Капитан Ромашин свинтил со своего кителя орден «Красной звезды», принялся прикручивать молоденькому, кучерявому морячку на бушлат.

— Вечером идешь на танцы, — заявил капитан юнцу.

Морячок поморщился, покраснел, как девушка на выданье, возразил смущённо:

— А вдруг остановит патруль, комендатура проверит? Это лишнее. Зачем?

— Для форсу! — пояснил капитан, прихлопнул ладонью по ордену и груди морячка. — Моряк без форсу, что катер без торпед! Находишь приятную во всех отношениях девушку лет восемнадцати, знакомишься и влюбляешься. Раз и — навсегда! На всю жизнь! Эт-то пр-риказ! Как понял?! Выполнять!

В это же время в чёрном чреве немецкой подводной лодки U-15 перед колонкой перископа напряжённо стоял старший помощник капитана, опытный моряк, одутловатый, бледный, скептически посматривал на капитана, белобрысого юнца, по сравнению с ним. Старпом, родом из Австрии, дважды был ранен, контужен при надводных атаках на английский конвой. Он был твёрдо убеждён, война Германией проиграна.

— Это бессмысленно, Генрих, — пробормотал старший помощник.

Не отрываясь от окуляра перископа, капитан подлодки решительно отдал приказ:

— Товсь!.. Пуск! Опустить перископ! Срочное погружение!..

Торпедный катер шёл параллельным подлодке курсом. Кучерявый морячок первым заметил исчезающий бурунчик перископного следа.

— По правому борту — подлодка! — срывая голос, крикнул он.

Старшина катера резко застыл, заметил под сизой толщей воды пузырьковый след торпеды.

— Полундра-а-а! — заорал он. — Торпеда по правому борту!

Пузырьковое веретено торпеды было направлено острием на порт, в толпу гуляющего люда.

— Эх, зараза, пустые идём! — с отчаяньем крикнул пулемётчик.

— Всем по местам стоять! — рявкнул капитан Ромашин. — Самый полный вперед! Право руля! Перехват! — сорвав от волнения голос, хрипло добавил:

— Команде покинуть судно!

Никто не сдвинулся с места.

— Всем за борт! — гаркнул капитан, оглядел команду… неожиданно встряхнул за грудки морячка, крикнул ему в лицо:

— Приказываю — жить. За всех нас!

Морячок сдёрнул бескозырку, смахнул рукавом пот со лба, отчаянно помотал кучеряшками волос, не соглашаясь.

— Приказы не обсуждаются! Выполнять! — крикнул капитан Ромашин и резко вытолкнул морячка из пустой ложи для торпед за борт. Черный бушлат морячка исчез в пенных волнах за кормой.

Торпедный катер приподнялся на мощной кипени бурунов от взревевших двигателей, с крутым разворотом, устремился на перехват торпеды. Команда катера принялась очередями стрелять в торпеду из личного оружия, автоматов ППШ, пулемета ДШК, расходуя последние патронные ленты, пытаясь попасть в смертоносную сигару, несущуюся под самой поверхностью воды.

Когда катер перекрыл бортом курс немецкой торпеды, капитан Ромашин гаркнул:

— Стоп машина!

Катер грузно осел, погрузился в чёрную воду, укутавшись до рубки седой пеной волн. Торпеда вонзилась в покатый борт катера. В серое небо всплеснулся столб воды. Глухо прогремел мощный взрыв.

Люди в порту обернулись на звук взрыва, увидели водяное дерево, мгновенно выросшее из свинцовых волн.

— Не уж то катер Ромашина подорвался? — прохрипел капитан третьего ранга, отчаянно взмахнул пустым рукавом чёрной шинели, указывая в сторону акватории порта.

— На мину нарвались, — предположил капитан первого ранга, опираясь подмышкой на костыль.

Они не танцевали. Один энергично размахивал в ходе разговора пустым рукавом чёрной шинели, где пряталась культя правой руки, ампутированной выше локтя, словно семафорил товарищу. Другой вяло жестикулировал, приподнимая самодельный костыль с тряпичной обмоткой под мышку.

— Похоже на мину, — согласился сам с собой каперанг.

Оба сняли фуражки, один левой рукой, другой — правой.

На чёрную, «стеклянную» поверхность моря опадали после взрыва седые потоки воды.

Люди на пирсе замерли. Громкая, разудалая гармошка стихла. Танцы закончились.

— На мине!.. Точно на мине подорвались, — предположил седовласый мичман, коренастый, кряжистый мужик. Широко расставив ноги, он прочно стоял на причальной стенке, будто на палубе корабля при шторме.

— Как думаешь, кто-то из наших? — спросил лейтенант с белой повязкой, забинтованной левой руки.

— Не ж то наши? — печально прохрипел мичман.

— Надо бы уточнить…

— Есть уточнить, — проворчал мичман, нехотя побрел к развалинам здания порта.

Люди на пирсе стояли неподвижно, вспомнив, что война откатила не так уж и далеко от Одессы. Негромко продолжал играть патефон, пока не взвизгнула игла, оборвав танго. Грек Дима-Колотушка бережно прикрыл чёрную крышку патефона.

ИНТРИГА

Ранним утром свинцовые волны лениво перекатывались пологими валами. На лавочке травянистого воротника песчаного пляжа долгое время сидела унылая девушка с яркими рыжими волосами. Она вдруг резко выпрямила спину, будто проснулась, приосанилась, увидев, как метрах в тридцати в море, без всплеска, появилась из воды светловолосая голова морячка. Медленно всплыла, как буек, затем из-под воды показался сам морячок в синем рабочем комбинезоне, не вынырнул, но, будто воин из сказки, возник из волн. Он приветственно помахал рукой в сторону берега, лихо напялил на голову мокрую бескозырку, тяжело вышагивая, преодолевая сопротивление воды, направился к берегу, где ожидала его рыжеволосая.

Ялта. 1986 год. Три широких, составных окна в просторной гостиной частного дома засинились к рассвету. На плотных полотнах жёлтых штор исчезли чёрные кресты рам. За высоким дощатым забором в переулке погас неоновый фонарь, затаив до вечера в стеклянной колбе мертвенную стылость. Шум прибоя усилился, будто огромное море просыпалось, вздыхало, потягивалось, зевало.

В доме, над круглым столом низко свисала лампа в старомодном, проволочном, оранжевом абажуре. В жёлтом пятне света на зелёном сукне стола были раскинуты игральные карты. На расчерченном листке бумаги велась запись партий, набранных очков, выигрышей, проигрышей игроков. В утренних сумерках лица преферансистов были едва различимы. За столом — четверо. Военный китель с тремя звёздами на погонах капитана первого ранга, небрежно накинутый на спинку стула, обозначал одного из игроков — офицера ВМФ в отставке Николаенко. Сам каперанг был плотным мужчиной в возрасте военного пенсионера, чуть более пятидесяти лет. С морщинистым, суровым лицом истинного морского волка. Выразительность лица нарушалась крупным носом-бульбой в лёгких оспяных кратерах. Трое других игроков — из гражданского населения курортной Ялты. Доктор Блюменкранц, вялый, рыхлотелый, лысеющий с макушки, из-за круглых очков напоминал бухгалтера заштатной конторы по перепродаже рыбы. Подтянутый, с шёлковым нашейным платком — ювелир Римантас, чьи тонкие, холёные пальцы в перстнях ловко перебирали веер карт, выдавали в нём заядлого преферансиста. Ювелир был строен, с восковой кожей на щеках ухоженного аристократа, которому, с времён революции, явно было не по пути с пролетариатом. Римантас сидел за игровым столом, напряжённо выпрямив спину, выглядел усталым, но держал вид надменный, с презрительным прищуром глаз, говорящим о материальном превосходстве над другими игроками. Четвёртый — хозяин квартиры Ромашин Виктор Николаевич, сорока пяти лет, писатель, редактор районной газеты и философ местного значения. Он был красавцем-мужчиной, в расцвете физических сил. Густая, русая шевелюра делала его похожим на Есенина. Ромашин намеренно носил пробор на обе стороны лба, явно подражая внешности поэта.

После очередной раздачи доктор Блюменкранц блеснул в сумерках круглыми стёклами очков, поверх очков близоруко присмотрелся к своим картам, рассортировал по мастям, откровенно зевнул, аккуратно отложил на стол карточный веер «рубашками» вверх.

— Пас, — негромко сказал он.

— Играй, Блюм. Играй! — раздражённо потребовал Римантас. — Не сливай партию.

— Я — пас, — устало отозвался Блюменкранц. — Блюм кончился…

— В Израиле выспишься! — неприязненно и громко прохрипел капитан Николаенко, намеренно переставил ударение в названии государства.

Тучный Блюменкранц привстал из-за стола, ничком повалился на скрипучую, студенческую раскладушку, раскинутую у стены под окном, поджал колени в растянутых, полушерстяных бриджах, отгородился ото всех, будто занавесом, широкой плотной шторой. Каперанг Николаенко пробормотал невнятные ругательства. Римантас нервно сбросил свои карты на сукно.

— Твою мать, Блюм! — возмутился ювелир. — Такую прекрасную партию слил!

— Успокойся, Рим! Неделя у вас в запасе. Успеете нас взгреть, — добродушно отозвался хозяин дома Ромашин.

— Легко! — повеселел Римантас. — Взгреем, как пить дать!

— Бешенного краба тебе в штаны, шулер! Рим нашелся! Римус-примус! Взгреет он! — рассвирепел Николаенко. — Пять колод заказал у Морица в Одессе. Новьё! Все запечатанные на ленточку! Без крапа — тебе конец, катала.

— Ты меня подловил хоть раз, кэп?! — взвился Римантас, нервно поправил шейный платок. — Подловил?! Не-ет?! То-то и оно!

— Подловлю! — ярился Николаенко. — И набью морду! Наглую прибалтийскую морду, — в сторону уже дремлющего доктора добавил:

— И тебя, еврей, разденем! Голый отвалишь!

— От хохла даже еврею спасу нет, — послышался тихий, умирающий шепот Блюменкранца.

Устав от гостей, сонный хозяин дома отошёл от игорного стола в угол гостиной, где было оборудовано запасное писательское место, включил настольную лампу на антикварном, письменном столе конца прошлого столетия, со стрёкотом валика вставил новый лист бумаги, не удержался, намеренно громко отстучал по клавишам пишущей машинки «Ундервуд» заглавными буквами: «ОЖИДАНИЕ ЛЮБВИ».

Капитан Николаенко, правильно понимая намеки засидевшимся, проворчал недовольно:

— Под утро муза тюкнула писаку в темечко?! Прогоняешь?

— Ребята, дадим выспаться бедному Блюму! — миролюбиво попросил Ромашин. — Ему уже все органы нашей соввласти, кому не лень, порядком нервы истрепали…

— Бедному? — засомневался Римантас. — Блюм, колись, куда все богатства спустил? Или припрятал до лучших времён? Доверься верным друзьям.

Блюменкранц, не отвечая, намеренно громко засопел.

— Хватит доктору нервы бередить! — потребовал Ромашин. — Он государству всё отписал. Всё, что мог. Заставили.

— Нечего Родину за шекели и доллары продавать! — вредничал Николаенко. — Голым отчалит.

— Блюм на земле обетованной пропишется, я следом двину! — поддержал Римантас будущего эмигранта, а ныне — спящего бездомного.

— Тебя, латыш, даже на малую родину не пустят! — упорствовал в праведном гневе Николаенко.

— Пустят, — возразил Римантас. — С деньгами куда угодно пустят. А уж на Родину тем более.

— Кур вожжои! — будто ругательство прохрипел Николаенко, слегка взбодрённый первыми признаками ссоры. С каперанга утреннюю дрёму сняло, как туман порывом бриза. — Язык свой позабыл, небось, прибалтийский лось!

— Лось?! Что-то новенькое, полкан!

— Полкан — на суше, каперанг — в море! — зарычал Николаенко.

— Успокойся, морской волк! Кур вожжои — это по-литовски! Означает «куда едем?» А едем, я вам, ребята, скажу, в «Никуда»! — заявил Римантас. — Напомню. Да будет тебе известно, кэп, я — латыш по рождению! Но имя — литовское.

— По вырождению, — негромко пробормотал Ромашин.

Но его не услышали.

— Один хрен — Речь Посполитая! — мудрствовал Николаенко. — Пшичики.

— Какая Речь? — тихо возмутился эрудированный Ромашин. — Латвия — это скорее Ливония.

— А вот вы украинцы — с боку-припёку! — сопротивлялся Римантас. — Поселились с краю, — вот и получилась У-края-ина!

— Сам ты — крайний, прибалт! — засопел от злости Николаенко.

— Националист! — возмутился Римантас, отступая спиной к выходу из гостиной.

— Это я-то националист?! — нагревался для серьёзной ссоры Николаенко.

— Хватит вам орать, фашисты! Орут и орут! Спасу нет, — громко простонал из-за шторины проснувшийся Блюменкранц, устраиваясь удобнее, жалобно поскрипел пружинами раскладушки.

На это неожиданное заявление терпеливого еврея ни прибалт, ни хохол от усталости после бессонной ночи не нашлись что ответить. Услышав мирное сопение доктора, Римантас первым, не прощаясь, покинул гостеприимный дом.

Капитан Николаенко сдёрнул китель со спинки стула, сохраняя достоинство морского офицера, не спеша, вышел из гостиной. За ним громко захлопнулась дверь дома, затем грохнула железная дверца ворот во дворе.

— Девочек разбудит, скотина, — негромко проворчал Блюменкранц из своего брезентового ложа. Никто его не услышал. Ромашин выстукивал на пишущей машинке первые строки новой повести:

«В розовом спортивном костюмчике Руся бежала вдоль пенной кромки моря…»

Неожиданно над писателем навис Римантас, громко прочитал название повести:

— Ожидание любви? Банально! — иронично заявил он.

Ромашин вздрогнул от неожиданного возвращения ювелира.

— Сначала был вариант лучше — «Приказано жить!». «Последний звонок» — тоже было неплохо, — сказал Римантас. — Окончание школы — последний звонок прежней, беспечной жизни девочки. Символично.

— Зачем вернулся, тихушник?! — тихо возмутился Ромашин и возразил:

— Может, и банально, за то — романтично. И потом… это — рабочее