Глава 1

Алекс

Мельбурн, Australian Open

полгода назад, 12–26 января

– Да вы издеваетесь, – первые слова, которые я произношу, ступая по земле славного города Мельбурна, куда прилетел ради участия в Australian Open[1].

На VIP-парковку меня провожают в обход поджидающих папарацци, а там уже стоит спонсорский «Порше» с водителем. И все бы ничего, если бы не проклятый номер «002» на автомобильном знаке, который преследует меня. Впору поверить в конспирологию, на которой помешана моя мама, подозревающая Джей-Зи и Бейонсе в поклонении дьяволу.

«Всегда второй», – эхом проносится в голове.

Со злостью застегиваю фирменную ветровку с логотипом ADV под узнаваемым «крокодилом» (Алекс Де Виль и Lacoste). В автомобиль сажусь уже на взводе. В прессе вечно обсуждают мои контракты, но для меня вся эта амбассадорская тема – отличный повод не забивать себе голову лишними проблемами: что носить, на чем ездить и каким парфюмом пользоваться. Потому что по факту я не пользуюсь никаким, если Артур Мендес, мой менеджер, не напомнит мне.

Кстати, о нем.

– Ты был недоступен сутки, совсем из ума выжил? – как девка, визжит на французском в динамик, когда отвечаю на звонок. – Еще пару часов, и я собирался объявить тебя в международный розыск!

– Я выключил телефон, – отвечаю спокойно, наблюдая в окно за монотонно-серой картинкой, которая усыпляет. Я чертовски хреново спал.

После благотворительного матча, который по задумке организаторов должен был пройти в дружественной обстановке, но закончился скандальным удалением меня с корта, я не хотел говорить ни с кем. И без них все знал. Улетел на несколько дней раньше запланированной даты в Мельбурн, чтобы больше времени посвятить тренировкам.

– Я, мать твою, знаю, что ты выключил телефон! Ты хочешь, чтобы у меня случился инфаркт? Я человек в возрасте, между прочим!

– Тебе нет и пятидесяти, а инфаркт ты схватишь скорее потому, что чаще, чем следует, прикладываешься к бутылке коньяка.

– Хороший французский коньяк продлевает жизнь, чтобы ты знал, – слышу теперь усмешку в голосе менеджера. После следуют длинная пауза и театральный вздох. – И что это было, Алекс?

Это риторический вопрос?

– Не понимаю, о чем ты.

– Ты швырнул кроссовкой в зрителей.

– Меня освистывали и мешали сосредоточиться.

– Фирменной кроссовкой, между прочим, – продолжает Артур, игнорируя моя замечание. – Немцы оборвали мне телефон. Обещали расторгнуть контракт, если твои выходки продолжатся, а размер компенсации по нему…

– Они знали, с кем имеют дело, когда заключали его. Пусть идут на хрен, я увеличил им продажи спортивной линии втрое.

– Скажешь это в суде.

– Если понадобится, скажу. Меня вообще и Lacoste устраивают, – говорю, глядя на спортивные кеды, которым не изменял много лет. Но Артур уломал меня выйти на благотворительный матч в новых, чтобы порадовать очередных спонсоров.

– Ты оскорбил судью! Обозвал его жирным черным козлом…

– Это было не оскорбление, а констатация фактов.

– Пресса уже подхватила волну, тебя обвиняют в расизме и…

– Если бы он был белым, я бы назвал его жирным БЕЛЫМ козлом.

Как будто есть разница, какого цвета у тебя кожа, если ты козел, который подсуживает любимчику публики.

– Ты сломал дорогущую ракетку и разбил нос бол-бою[2], когда послал тот мяч в стену после удаления!

– А вот за это я извинился! – перекрикиваю ударившегося в истерику Артура. – Не за ракетку, сколько бы она ни стоила. За пацана. Я дал его родителям твои контакты, они свяжутся с тобой. Компенсируй им все, что потребуют, и отправь их куда-нибудь отдохнуть. Желательно туда, где есть Диснейленд. Пацан не виноват, что под горячую руку попался, я целился в жирного черного…

– Алекс, твою ж мать! – У меня выгибается барабанная перепонка от вопля менеджера. Убираю телефон чуть в сторону, пока тот продолжает надрываться. – Ты за один матч рушишь все, над чем я работаю месяцами. Это плохо для твоего имиджа. Какая кому разница, что ты выиграл турнир в Аделаиде, если ты снова замешан в скандале?

– Артур, – повторяю его тон. – Мне плевать на имидж. И ты знаешь, что победа в Аделаиде ровным счетом ничего не значит. Клэптон молодец, но в финале я бы предпочел одолеть совсем другого человека.

Холли. Джеймс Холлиуэлл по прозвищу Святоша, первая ракетка мира и мой личный криптонит, чтоб его. Как бы отвратительно сопливо это ни звучало, но было чистой правдой: я проигрывал ему всегда и несмотря ни на что, будь то погода, настроение, фазы луны и расположение звезд. Я уступал ему на любом покрытии, в любой стране и на любом турнире. В Аделаиде его не было – он экстренно снялся из-за проблем со здоровьем. Но именно с ним состоялся скандальный благотворительный матч, собравший нуждающимся детям в далекой Африке баснословную кучу денег.

Наше противостояние «Дьявол против Святоши»[3] обозвали противостоянием добра и зла. А добро с белозубой сияющей улыбкой и блондинистой шевелюрой, по общественному мнению, всегда побеждает.

– Ты слишком зациклился на Холлиуэлле. Это плохо закончится.

Мне этот разговор уже порядком надоел. Даже если так, что с того? Раньше, пока я взбирался на вторую строчку в мировом рейтинге, как сквозь гребаные тернии к звездам, Артур был терпимее к моим выходкам.

– Фонду нужна была куча денег – они ее получили. Что снова не так? – цежу я.

Еще один неимоверно раздражающий вздох. Артур мог бы стать тренером по выводящим из себя дыхательным упражнениям.

– У тебя не получится стать первой ракеткой мира, если ты будешь сам себе портить все. А вторых никто не помнит, знаешь ведь?

Молчу, потому что согласен. Но это не делает Артура менее противным.

– Ну и, конечно, меня бесит, что ты, как благотворитель, постоянно отваливаешь приличную часть призовых в дисциплинарку.

– Плевать.

– Мне не плевать! Я на проценте, если ты помнишь.

Напряжение исчезает так же внезапно, как повисло в трубке. Я не сдерживаю ироничный вздох, и Артур негромко смеется в ответ. Он отличный мужик и хороший менеджер. Почти единственный мой друг. Если бы еще не вел себя как наседка и не учил жизни, было бы зашибись.

– Слушай, тебе правда надо браться за голову, – продолжает он, но уже аккуратнее, будто двигаясь по минному полю, потому что знает – меня в любой момент рванет, и я повешу трубку. – У всех бывают черные полосы, но это зашло слишком далеко. Похоже на манию. Если это из-за запястья…

– Это не из-за запястья.

Артур продолжает, не слушая меня.

– Может, свернемся ненадолго? Подлатаешь себя, потренируешься спокойно, без давления. Я не хочу, чтобы второе место стало твоим лучшим достижением.

– Из-за статуса первого и твоего процента от возможных контрактов?

– Типа того, – с гулким смешком отвечает мне он.

Я не люблю подобную степень откровенности, но терплю иногда. От Артура и еще нескольких людей, которых можно пересчитать по пальцам одной руки. Все они часть моей команды и хотят для меня лучшего, поэтому я стискиваю зубы и вместо того, чтобы продолжать гавкаться, бросаю ему короткое «я в порядке».

– Тогда скоро увидимся, оставайся на связи, – просит он.

Я отключаю вызов, не ответив, смахиваю сообщение от младшего брата, который аплодирует очередной тупой видеонарезке, где меня выставляют законченным психом. Откидываюсь на сиденье, прикрываю глаза и пытаюсь заставить тело расслабиться, но бывает так, что не выходит – когда ты весь один большой спазм. Нервы натянуты, сердце долбится в ребра, а мозг давит на лоб. Мысли хаотично крутятся в голове, сталкиваются друг с другом, множатся.

Зациклился, плохо, имидж, скандал, далеко, мания, запястье…

Не могу усидеть на месте спокойно. Стучу пальцами по кожаной обивке до тех пор, пока не срываюсь и не лезу в интернет, чтобы по запросу на свою фамилию найти завирусившееся видео полета моей кроссовки. А сразу под ним выпуск какой-то спортивной программы, где за столом на фоне экрана с этим самым видео сидит целая куча ничего не добившихся в жизни умников: бывшие тренеры, травмированные на заре карьеры или на голову спортсмены, вообще хрен-пойми-кто.

«Ну, так, может, все-таки нужно было раньше приходить в профессиональный теннис? – умничает какой-то хрен с залысинами на голове. – Федерер вон ракетку в руки взял в три с половиной года. Надаль, тот начал тренироваться, когда ему еще не было пяти лет. Де Виль попал в теннисную секцию во сколько… в семь? И лет до шестнадцати теннис не был для него приоритетом – он учился, играл в шахматы…»

Сука. Хочется спросить, чем ему мои шахматы насолили, но я лишь крепче сжимаю телефон. До побелевших пальцев.

«Хотите сказать, Алексу Де Вилю просто не хватает опыта?» – спрашивает усатый ведущий.

«А мне кажется, по этому чуваку психушка плачет», – вмешивается в разговор вышедший на пенсию теннисист, лучшим местом в карьере которого была лишь третья сотня в рейтинге – так отвечает на мой запрос поисковик.

Чуваку. Кто в наше время вообще говорит «чувак»? Если только ты не старпер, который пытается быть в теме.

Кровь, по ощущениям, будто закипает в жилах – тело горит. Я злюсь. Сильнее. В груди распаляется огонь. Пальцы чешутся. И снова хочется что-нибудь разбить, кого-нибудь ударить… Раньше подобные приступы сдерживать было невозможно. На память о них у меня остались мелкие шрамы на коленях и костяшках – лупил я себя ракеткой знатно. Сейчас, в двадцать семь, после долгой работы с психологом стало проще, но иногда весь прогресс идет в жопу.

Когда заговаривает какой-то приглашенный эксперт с до хрена умным видом, я уже думаю, что меня вот-вот взорвет.

«Я не согласен с вами, – сообщает тот, потушив мой запал. – Есть разница между тем, кто просто вечно ноет и кому не нравится все подряд, и тем, кто в порыве злости разбрасывает игрушки. Алекс Де Виль эксцентричен, гиперэмоционален…»

«И это еще мягко сказано…» – раздаются сальные комментарии, которые я пропускаю мимо, не зацикливаясь на них.

«Но вы не можете отрицать, что он крут. Он две минуты будет рассказывать об отстойном покрытии корта, а потом выйдет и порвет всех».

«Кроме Холлиуэлла», – смеется лысеющий ублюдок. И этот мерзкий звук бьет пульсом мне по ушам.

«Кроме него, – соглашается эксперт. – Но я верю, что Алекс составит реальную конкуренцию Джеймсу, если сумеет взять под контроль эмоции и направить их в игру. Ему сейчас сколько… двадцать семь? У него еще есть время. В конце концов, он вторая ракетка мира. Кто, если не он?»

Когда автомобиль останавливается у отеля, я, убрав телефон в карман, с удовлетворением не замечаю папарацци у входа. Правда, это оказывается обманом зрения. Потому что, стоит выйти из автомобиля даже с накинутым капюшоном, я слышу бесконечные щелчки фотокамер. Надеюсь, гребаным папарацци уготовано специальное место в аду.

Моему водителю приходится постараться, чтобы оградить меня от назойливого внимания, а охране пятизвездочного отеля – чтобы не пустить их на порог. Но я рад, что подобная опция в месте, где селится большинство ведущих спортсменов, существует.

На этом преимущества отеля заканчиваются, потому что я замечаю на экранах телевизоров в холле трансляцию той самой передачи, которую смотрел по дороге сюда. Как раз когда на замедленном повторе моя обувь летит в сторону зрительских трибун, я подкатываю чемодан к стойке ресепшена и передаю паспорт администратору. Та поправляет бейджик на теннисном поло, в которые тут в период проведения турниров выряжены все подряд. Улыбается мне, пока не переводит взгляд с моего лица, спрятанного под капюшоном, на телевизор. Хмурит брови. Прекрасно, очередная «тим-Холли»? Мне подсунут дохлую лягушку в кровать? Потому что такое уже бывало.

«Когда Алекс Де Виль уйдет на пенсию, книга правил станет вдвое толще», – с противным смехом выдает усатый ведущий, когда я получаю магнитный ключ от привычного люкса с видом на город. У Холлиуэлла, как показывали в его недавнем интервью, такой же, только он предпочитает не менее роскошный отель через дорогу.

И вот мозг на самом деле странная штука: иногда может перехватить контроль и управлять телом, как бы сильно ты ни сопротивлялся. Потому что сейчас я изо всех сил стараюсь не думать о старой травме, но вся грязь за сегодня концентрируется в самом уязвимом месте, и привычная тупая боль в запястье резко становится пульсирующей. По ощущениям, кость распирает изнутри и она вот-вот прорвет кожу. Этого не случится, но телу сейчас невозможно доказать обратное. Поэтому я просто изо всех сил сжимаю кулак, чтобы не выдать себя.

Не спеша, хотя с удовольствием бы перешел на бег, подхожу к лифту, который, будто издеваясь, ползет вниз слишком медленно. Все еще не выдыхая, захожу внутрь, когда тот наконец останавливается. И уже судорожно жму кнопку нужного мне этажа, ожидая затянувшиеся несколько секунд, когда наконец створки сойдутся…

– Ой, черт! – слышу на чистом русском, и в последнюю секунду в лифт успевает заскочить девчонка. – Фух!

Она, прижимая к себе целую стопку упакованных в целлофан вещей из химчистки, смотрит на длинную ногу в коротких теннисных шортах, которую едва не прищемил лифт. А затем, убедившись, что та на месте, поднимает на меня голову, ослепляя яркой улыбкой, что раздражает до колик в желудке.

– Я уже подумала, что мы уедем без моей ноги, – смеется она. Звонко, как детский ксилофон. У меня был такой, когда я еще подумывал стать не теннисистом, а музыкантом. Пока не осознал, что бить мячик об стену полезнее. Как минимум потому, что сможешь отмудохать ракеткой прикалывающегося над тобой соседа со двора. С палочками для игры на ксилофоне это сделать сложнее.

Хотя о чем я вообще?

Возвращаю ворвавшейся в лифт блондинке взгляд, полный злости, и та сразу смолкает, опускает голову. Нажав на кнопку своего этажа, отворачивается. К счастью. Видимо, решив, что я ее не понимаю. Но моя мама – бывшая русская легкоатлетка. Она даже на Олимпиаде выступала за СССР, а после вышла замуж за француза-отца. Я прекрасно владею несколькими языками и, взяв от мамы привычку, чаще всего ругаюсь на русском.

Молча наблюдаю за девчонкой и ее длинными обнаженными ногами, которыми та нервно пристукивает по полу. Медленно поднимаю взгляд, ощупывая ее тело: подтянутая задница, белое теннисное поло, небольшая грудь под ним, судя по всему, в спортивном лифчике. Длинная шея, кукольное лицо и затянутые в высокий хвост светлые волосы. Без косметики, но милая. Обычно я не развлекаюсь с прислугой, чтобы избежать лишних скандалов, которых и без того хватает в моей жизни, но сегодняшний день настолько паршиво начался, что хочется хотя бы закончить его красиво.

Я открываю рот, когда лифт останавливается на ее этаже, чтобы предложить прокатиться ко мне и на мне, но блондинка сама оборачивается. Она застывает на пороге – так, что створки не закроются, пока она не уйдет. Молодая совсем. Замечаю это только сейчас, потому что большую часть времени пялился на ее ноги. Надо будет на всякий случай проверить у нее документы…

– Мне жаль, что вы снова проиграли Джеймсу Холлиуэллу, – выдает вдруг на французском с явным акцентом, и член, только привстав в джинсах, падает замертво при упоминании соперника. – Я болела за вас.

Она еще и смотрит на меня щенячьим взглядом. Щеки красными пятнами идут – вообще не мое. Начавшийся паршиво день грозит закончиться феноменально хреново.

– Фанатка, значит? – спрашиваю по-русски, чем еще сильнее вгоняю девчонку в краску. – Так, может, тебе автограф дать? Поднимай майку, распишусь на груди.

Я говорю это громко, злобно, спрятав руки в карманы и не скрывая раздражения, а та только выше задирает идеальные брови, будто не верит моим словам. Поджимает губы, что-то собирается мне в ответ сказать… Это длится долгие три секунды, которые я отсчитываю про себя, ненавидя все живое на планете Земля, потому что от боли в запястье зубы сводит. После девчонка разворачивается и размашистым шагом уносится от меня прочь. А я специально ей вдогонку кричу, чтобы забрала в моем номере одежду для химчистки, в которой должен буду появиться на спонсорском мероприятии.

И наконец, слава богам, в которых я не особо верю, створки съезжаются, оставляя меня одного. Больше не нужно держать лицо, и я утыкаюсь лбом в зеркальную стену сбоку. Лифт уносит меня вверх больше чем на двадцать этажей, а я только сейчас понимаю, что не точно, но, кажется, слышал от девчонки что-то вроде «пошел на хрен, тупой ты придурок» в ответ.

Хотя, возможно, это всего лишь игра моего воображения. Потому что такие скромные куколки из обслуживающего персонала, что млеют перед знаменитостями, к которым я себя не причисляю, просто физически не могут грязно ругаться.

Глава 2

Анна

Алекс. Чертов хрен. Де Виль.

В жизни красивее, чем на фотках, даже с темными, как и его кудри, кругами под глазами. И намного хуже, чем пишут о нем в интернете.

Я не верила слухам, потому что сама не раз становилась жертвой желтой прессы. Обо мне тоже всякое выдумывали, пусть в сравнении с гадостями в адрес Де Виля это и невинный детский лепет. Мы как Канье Уэст и Тейлор Свифт в мире скандалов: я от них неплохо уклоняюсь, а Де Виль их сам плодит. И сегодня он впутал меня в свое дерьмо.

– Ань, ты куда так лупишь! – Мой тренер Патрисия Паскаль хмуро наблюдает за абьюзом теннисных мячей, который я устроила на одном из дальних кортов Мельбурна. – Голову включай. Тебе плечо надо беречь, а ты…

Сейчас она похожа на состарившуюся озлобленную чирлидершу с глубокой морщиной на лбу и проседью в волосах, но все это не мешает ей даже сильно за сорок по-прежнему эффектно выглядеть и без грамма косметики на лице. Тем более не мешает орать на меня и разносить в пух и прах. Патрисия тычет в свой висок, как бы намекая, что в моей голове опилки, но я даже спорить не хочу. Сама знаю, что притащила на тренировку негативные эмоции, а это всегда провальная история. В теннисе мой верный помощник – холодный расчет. Когда на душе раздрай, а кончики пальцев покалывает от раздражения, игра не идет.

Чертов Де Виль!

Я, когда в юниорах играла, едва не молилась на него. Еще бы! Теннисист с русскими корнями, который пять лет назад, будучи уже достаточно взрослым по теннисным меркам, буквально ворвался в элиту мирового спорта. Легко обыгрывал топов, так же легко сдавал матчи ноунеймам, мастерски заводил стадионы и так же мастерски настраивал толпу против себя. Среди работяг, которые годами зарабатывали рейтинг и уважение, Де Виль казался самородком. Было ощущение, что он вообще не тренируется – ненавидит это делать, но в его игре проскальзывало нечто гениальное. Уникальное. Стихийное. Он был как шторм, который с одинаковым успехом мог накрыть с головой и потухнуть в море, так и не достигнув берега. Он был как… чистый талант, за игрой которого невозможно было наблюдать равнодушно.

Соблазнительный, как грех, и дерзкий, как его фамилия. Дьявол? Очень похоже. Особенно теперь, когда я знаю, какой он в реальности засранец.

Удивительно, но до рандеву в лифте мы ни разу не сталкивались лицом к лицу. Хотя в прошлом году я сенсационно дошла до четвертьфинала на US Open[4], где он в финале проиграл Холлиуэллу, а до этого мы параллельно играли на тысячнике в Риме. И сейчас, получается, он меня даже не узнал…

Ну не узнал и не узнал – что такого? Обидно, но… Да что я вру, обидно до слез! И сияющее эго наивной девочки, которая вкалывала как одержимая, чтобы однажды стать лучшей и иметь возможность на равных общаться с кумирами, одним из которых всегда был Де Виль, сегодня потускнело.

– Ань, да что происходит? – Патрисия качает головой, когда очередной мяч летит в глубокий аут по длине. – Ты акклиматизироваться, что ли, никак не можешь?

Надвинув козырек пониже, чтобы спрятать глаза, я ухожу в дальний угол корта и постукиваю ракеткой по кроссовкам. Маленький ритуал, чтобы сбить ритм и немного успокоиться.

Да что я так психую из-за этого козла в самом-то деле? Де Виль, может, сейчас на груди расписывается у какой-нибудь фанатки, а я из-за него сливаю тренировку. Столько труда вложено, столько надежд связано! Я, в конце концов, впервые в основной сетке турнира Большого шлема[5], а расклеилась, как дурочка, просто потому, что кумир оказался с гнильцой.

Задолбало.

С шумом выдохнув, подпрыгиваю на месте, пытаясь вернуть мышцам тонус, а себе – уверенность. Беру новые мячи из корзины. Встаю в стойку на подачу.

– Не лупи! – долетают до меня наставления Патрисии. – Подавай на точность.

Окидываю взглядом пустой корт, выбирая угол подачи. Делаю глубокий вдох. Подкидываю мяч. Замахиваюсь. На выдохе бью ракеткой, наблюдая, как мяч летит через сетку.

Скорость приличная, но не запредельная. Зато мяч ложится четко по центральной линии. Была бы сейчас игра, вполне возможно, что засчитали бы эйс[6].

– Давай и дальше в том же духе! – сложив ладони в виде рупора, кричит тренер.

До окончания тренировки я впахиваю как проклятая, чтобы стереть из воспоминаний любую деталь, связанную с Де Вилем. И даже когда приходит команда другой теннисистки, я еще какое-то время остаюсь на корте, отрабатывая замах.

Плечо у меня действительно побаливает. Не настолько, чтобы причинять серьезный дискомфорт, но в теннисе роковой может стать любая мелочь. Поэтому с физио сегодня надо осторожнее. И массажисту сказать, чтобы этой зоне уделил особое внимание.

Сложив ракетки в сумку и натянув ветровку, я иду к дожидающейся меня у выхода с корта Патрисии.

– Тебя что-то беспокоит? – спрашивает тренер проницательно.

Вместе мы работаем почти два года. И именно в тандеме с ней к девятнадцати годам ко мне пришли первые серьезные победы. Она не только тренер – несмотря на внушительную разницу в возрасте, во многом Патрисия мне как друг. В отсутствие Исабель, которая пропускает второй турнир подряд и шлет мне селфи с бойфрендом из отпуска на Мальдивах, наверное, единственный. Но признаться в том, что меня беспокоит Де Виль и всю тренировку я гнала от себя мысли о нем, я ей не могу. Впрочем, Исе тоже знать об этом необязательно.

– Акклиматизация, – отвечаю коротко. – Я ночью плохо спала.

– Надо брать себя в руки, Аня.

– Да знаю… – фыркаю я. – Возьму.

Патрисия остается поговорить с кем-то из знакомых по туру, а я хочу в отель. До старта турнира остается несколько дней, но уже завтра помимо тренировки меня ждут на пресс-ивенте и съемках для WTA, так что остаток сегодняшнего дня хочется провести в горизонтальном положении в своем номере.

Предварительно заглянув для заминки в спортзал, который расположен под трибунами главного корта, я пишу водителю, чтобы забрал меня с парковки. В этом году у меня впервые личный автомобиль – спонсор предоставил, потому что я теперь в топ–20 мирового рейтинга. Есть чем гордиться, но хочется большего. Это как аппетит, который приходит во время еды. Скажи мне кто год назад, где я буду, я бы завизжала от радости. А сейчас… Уже недостаточно.

Мои мысли снова зачем-то обращаются к Де Вилю. Его противостояние с Холлиуэлом – любимая тема в теннисе. Они оба безусловные звезды. Но я даже представить не могу, каково Де Вилю быть всегда вторым… Он ведь не выигрывал у Джеймса ни разу за последние три или четыре года. Все его титулы, а их у него немало, взяты либо в отсутствие Холли, либо если тот проигрывал до финала другим теннисистам.

Интересно, если бы я была второй в рейтинге… мне бы этого хватило? Или первая строчка маячила бы перед глазами, не позволяя в полной мере насладиться успехом?

Вздохнув, я насильно заставляю себя не думать об этом. Сезон только начинается, до второго места в рейтинге мне еще пахать и пахать, а дела Де Виля… да к черту! Меня его дела вообще не касаются. Пусть разбирается со своими комплексами сам.

«Анюта, как тренировка?»

Сообщение от папы приходит в тот момент, когда я, вяло пережевывая протеиновый батончик, ищу на парковке свой автомобиль. Отец, даже когда не присутствует на турнирах, строго следит за моим расписанием. Мне порой кажется, что они с Патрисией на пару за мной следят. Потому что стоит исчезнуть одной, как обязательно появляется другой. И наоборот.

«Хорошо. Немного штормит из-за разницы во времени».

«Как плечо?»

«Нормально».

«Патрисия сказала, что у тебя есть сложности на подаче».

«Не больше, чем обычно».

«Я приеду послезавтра, Анют. К твоему первому матчу».

«Я помню, пап. Жду».

Проигнорировав очередную порцию отпускных фотографий от Исабель (а их там, судя по уведомлениям, тридцать восемь штук), я прячу мобильный в карман и оглядываюсь по сторонам в поисках водителя. Но вместо этого натыкаюсь взглядом на огромный экран, на котором вот прямо сейчас крутят рекламный ролик с чертовым Де Вилем в главной роли.

Это что, шутка?

Закусив губу, смотрю засранцу в пиксельное лицо, а потом, не сдержавшись, показываю экрану средний палец.

– Мисс? – слышу позади растерянный голос.

Оборачиваюсь, встречая удивленный взгляд своего водителя. Того самого, что утром привозил меня на тренировку.

– Пальцы разминаю, – улыбаюсь невинно, а затем усаживаюсь на заднее сиденье открытого для меня автомобиля.

Глава 3

Алекс

Напор ледяной воды бьет по напряженным мышцам, которые привычно гудят из-за изнурительной тренировки. После череды довольно прохладных дней Мельбурн накрыла настоящая жара – за пару часов на улице я чуть не спекся. Чертовски долго остужаю тело, пока оно не начинает дрожать. Прислушиваюсь к боли в запястье: сейчас важнее всего детали, все складывается из мелочей. Не заметив, по крайней мере, ухудшений, что уже в какой-то степени прогресс, я выхожу из душевой, а после в одних боксерах – и из самой ванной комнаты.

Не удивляюсь, когда застаю своего менеджера Артура, который поселился в соседней гостинице, таскающим фрукты из подарочной корзины от отеля. Уверен, шариковые ручки с логотипом отеля уже рассованы у него по карманам. Он говорит, что коллекционирует их как и чайные ложки из заведений, но, как по мне, это простая клептомания. Надо, кстати, проследить, чтобы банный халат не утащил, как в прошлый раз. Потому что я плачу ему достаточно, чтобы не страдал подобной ерундой и меня не подставлял. У желтой прессы будет отличный день, если они уличат меня еще и в воровстве.

Артур, одетый к мероприятию в один из фирменных спортивных костюмов, предоставленных спонсорами для моей команды, прохаживается к холодильнику с мини-баром. Как раз когда я негромко откашливаюсь, чтобы дать о себе знать, он вздрагивает, оборачивается, приподнимает брови. А затем, спрятав руки в карманы, будто пытается унять в них зуд, усаживается в кожаное кресло и молча наблюдает за тем, как я надеваю принесенный им комплект новой формы, выпущенный специально к Австралийскому чемпионату. Хотя я дал ему запасной ключ не для сеансов вуайеризма.

– Это ты сдал меня прессе? – спрашиваю хмуро.

Сегодня я уехал на тренировочные корты на простом такси, чтобы не привлекать лишнего внимания. Хотел хотя бы размяться без зрителей, но, когда прибыл на место, меня уже ждали. Это часть работы, и давно пора привыкнуть, но я снова чувствовал себя как в зоопарке, где за мной наблюдали. И тянули руки за автографами сквозь ограждающую сетку, будто через прутья клетки. Даже несмотря на жаркую погоду. Хотя австралийцы вообще не обращали на нее внимания, потому что за сутки здесь могло смениться четыре сезона: от адского пекла до холодного ураганного ветра и проливного дождя. Все привыкли.

– Я не сдал, а подсказал, где тебя искать. Как всегда, спасаю твою репутацию.

Я не просил, но Артур упертый. И, признаться, хорошо выполняет свою работу. В этом мы похожи – достигать нужного результата любыми возможными способами. Наверное, поэтому мы с ним и терпим друг друга уже долгое время.

Кстати, о времени. Натянув поло, я смотрю на смарт-часы на руке.

– Мы вроде бы договорились с тобой встретиться уже на месте.

И под местом я подразумеваю крышу отеля, где через полчаса состоится пресс-ивент компании Lacoste. В преддверии турнира я должен присутствовать там как официальное лицо бренда, чтобы представить новую линейку одежды с моим собственным логотипом.

– Нужно обсудить программу.

– Мне прислали, я ознакомился.

Артур удивленно приподнимает брови.

– Похвально, но есть изменения. Я продал час твоего времени.

Не понимаю, о чем он, но формулировка мне заранее не нравится.

– И что это значит?

– Что в течение шестидесяти минут на мероприятии с тобой сможет сыграть любой желающий толстосум или блогер, которому нужен контент. Собранные деньги отправят на благотворительность.

– Играть будем в теннис? – уточняю я.

– В падел, – ржет Артур, прекрасно зная, что я не выношу этот новомодный вид спорта. – Шучу. В теннис, конечно. Специально для тебя на вертолетном поле прямо в эту минуту устанавливают мини-корт.

Мне это чертовски не по душе.

– Тоша с Фабрисом в курсе? – Это мой тренерский состав, так что Артур должен был поставить их в известность, прежде чем договариваться с организаторами.

– Эти двое прилетят только завтра.

– Торговля людьми вроде бы запрещена на законодательном уровне?

Артур отмахивается от меня с противным смешком.

– Пока тебя пытаются отменить, Холлиуэлл красуется на новых фото в обнимку с бездомными животными. И всем плевать, что ты отвалил этому же фонду внушительную сумму денег, если не захотел сниматься с дворняжками. Не запостил – значит, не было, как говорится.

– Я не виноват, что у меня аллергия на шерсть.

– Которую ты, скорее всего, придумал, – парирует мой слабый довод Артур. – Потому что твоя мама в прошлый раз рассказывала о каком-то Кинге, с которым ты в детстве проводил все время. И не помер. Вряд ли это был твой невидимый друг.

Кинг был фокстерьером, а аллергией я не страдал. Но также не видел смысла делать широкие жесты напоказ, как этого просил Артур.

– В общем, не обсуждается, Алекс. – Голос менеджера звучит как никогда требовательно. – Ты отработаешь этот час с улыбкой на лице, чтобы исправить собственные косяки. Так надо.

Ненавижу, когда решают за меня.

– И у меня нет права голоса? Крепостное право отменили… когда… в девятнадцатом веке?

– О, ты очень избирательно вспоминаешь о своей русской мамочке. – И стоит мне только открыть рот, Артур спешит выставить перед собой руки и заговорить меня: – Без сомнения, прекрасной женщине! Ты знаешь, что я без ума от нее и ее борща.

О да, прошлый Новый год я встретил в кругу семьи. Артур был приглашен. И подкатывал к моей маме. При живом отце, который ничего не замечал: у него только в бизнес-делах акулья хватка. Если бы мама его так сильно не любила, жил бы давным-давно один со своими аккумуляторами, которые производит и продает.

– Но этот выпад не засчитан, – продолжает песню Артур. – Ты должен мне еще спасибо сказать за то, сколько заработал тебе денег.

– Или себе, учитывая, что ты на проценте.

– Конечно, я на проценте!

Эта шутка уже заезжена вдоль и поперек, но мы продолжаем на пару смеяться над ней. Более жадного до денег и при этом честного человека, чем Артур, еще поискать надо.

Спустя пятнадцать минут, бросив беглый взгляд на свое отражение в лифте и пальцами зачесав назад непослушные кудрявые волосы, которые все равно лягут так, как хотят они, а не я, поднимаюсь на крышу в сопровождении пресс-секретаря Lacoste, которую уже забалтывает Артур. А там… масштаб, конечно, впечатляет. Особенно плакаты с моим изображением в полный рост. Огромные плакаты. Никогда не перестанут удивлять. Мне тяжело осознать и принять тот факт, что, пока я тут веду свою собственную борьбу, кто-то практически молится на меня. Бог-то один.

Но именно с таким благоговейным изумлением, как смотрят на иконы, на меня пялятся две девушки, потягивающие фуршетные коктейли. Не к месту думаю о блондинке из лифта. После нашей встречи, вспоминая пару-тройку лишних раз ее длинные ноги, я пожалел, что был с ней груб. Мама бы отругала, как пацана, за то, как обошелся с прислугой. Не таким она меня воспитывала, но что поделать: оправдывать чьи-то ожидания – точно не моя миссия по жизни.

И пока я прогуливаюсь по периметру, время близится к закату. Я разглядываю корт, и вправду установленный в центре вертолетной площадки. Вместо привычного покрытия на нем изображены логотипы бренда и моей линейки, видимо, для эффектной съемки с квадрокоптера. К счастью, жара идет на спад, и ткань не липнет к спине, но все равно пока душно. За кортом выстраивают фотозону, к которой прокладывают лимонного цвета дорожку вроде красной ковровой. А в фан-зоне, на небольшой сцене, подсвеченной неоновыми огнями, идет чек какой-то приглашенной певицы.

Чуть позже я узнаю, что ее зовут Игги, она из Австралии и, судя по репертуару, читает рэп, который я не люблю. Но Артур нас все равно настырно представляет друг другу – сваха хренова, а несколько фотографов успевают сделать фото короткого знакомства. Так как я уже давно не появляюсь на публике с особями женского пола, меня шипперят с каждой, кто окажется на расстоянии хотя бы метров пяти от меня. А некоторые таблоиды и вовсе стали намекать, что меня в целом женский пол не сильно интересует.

Может, меня просто интересует теннис?

С новыми турнирами едва ли не каждую неделю, с постоянными травмами и такими нагрузками, что в конце дня еле доползаешь до подушки, именно теннис – та сучка, которая владеет моим вниманием двадцать четыре на семь на протяжении всей более-менее осознанной жизни. Зачем кому-то еще позволять парить себе мозги? Хватило уже, пробовал. С Мелиссой года два как расстались, а она до сих пор нет-нет да напишет ерунду какую-нибудь с обвинениями, что я ей жизнь испортил. Хотя каждый раз после очередных ссор возвращалась именно она.

– Алекс, пора на корт, – зовет Артур, и я сдаюсь, следуя за ним из тени, где прятался от камер.

Затем перед глазами мелькает череда бесконечных лиц и рукопожатий. Люди заходят ко мне по очереди, настороженно, как в клетку к тигру. Чувствую, что боятся. Каждый шутит примерно об одном же – что сыграть с Алексом Де Вилем сродни смертельному номеру. Я натянуто улыбаюсь, пусть Артур и рычит на меня, что пугаю народ. Поддаюсь, как он умоляет, через каждые пять минут, позволяя противнику сделать одну-две подачи, а потом уничтожаю каждого примерно одинаково.

Плевать. Им нравится быть побежденными второй ракеткой мира, судя по тем овациям, которыми меня награждают. Это своего рода честь. А стоит задрать футболку, чтобы вытереть взмокший лоб, я слышу десятки щелчков фотокамер. Стискиваю зубы, продолжая терпеть растраченные впустую минуты, которые мог провести с большей пользой.

В перерыве перед официальной речью спонсоров я переодеваюсь в свежий комплект брендированной одежды. Меняю нижнее белье, и стоит мне только натянуть шорты, как в небольшую палатку за сценой входит та самая певичка, затянутая в тугой корсет, глядя на который задаешься вопросом, как она дышит.

– М-м-м, отличная… форма. – Выпятив грудь и размахивая пластиковым стаканом в руке, она открыто опускает взгляд, чем дает понять, что все необходимое разглядела и ее более чем устраивает.

– Спасибо. – Я делаю шаг в сторону, чтобы обойти ее, она двигается туда же, преграждая мне путь. Демонстративно долго отпивает какой-то яркий напиток вроде пунша, облизывает губы, медлит, поднимая взгляд, – проходится везде. А я с каждой секундой становлюсь раздражительнее и злее.

– Люблю высоких парней, – заключает она, когда наконец смотрит мне в глаза почти на одном уровне.

Она сама не маленькая.

– Я спешу. – Даю понять, что разговор закончен, но она меня будто не понимает, хотя говорю на английском. И практически без акцента.

– Тогда, может, встретимся после? – улыбается мне пошло, предлагая себя, а я, быстро пробежав взглядом по ее телу, вспоминаю, как вымотал себя сегодня на корте и что завтра, в шесть утра, меня ждет продолжение.

На хрен. Не стоит того.

– Спасибо за предложение, но вынужден отказаться, пропустишь? – Ей бы быть благодарной за верх вежливости, на какую способен, но нет. Ее взрывает. И милую заискивающую улыбку сменяет злобный оскал гиены.

– Ты охренел?

– Не люблю, когда девушки берут инициативу на себя. Мужчина по своей сути охотник. С тобой мне неинтересно.

Она приоткрывает неестественно пухлый рот, и на короткий миг я даже жалею, что съехал с темы – разрядка мне бы не помешала. Ровно до той секунды, когда на животе и груди ощущаю холодную и липкую жидкость, которая пахнет алкоголем.

– Мудак, – бросает она высокомерно, испортив мою новую форму, и вылетает из палатки, едва не сбив с ног Артура, чья довольная рожа при взгляде на меня быстро вытягивается.

– Твою ж налево, Алекс! Твой выход через пять минут. Комплект шмоток для сцены с новым лого был всего один.

Он паникует. Глаза мечутся. Пальцами противно стучит по деревяшке. Кажется, он тоже прилично принял на душу и расслабил булки после моего выступления на корте, так как думал, что худшее позади.

Дьявол! Мерзко телу, поэтому я стягиваю с себя мокрое поло и посылаю менеджера предупредить спонсоров об отсрочке, а сам думаю-думаю-думаю…

Выглядываю из палатки, внимательно осматриваю зал. И вдруг совсем рядом замечаю знакомый силуэт горничной из лифта. На этот раз она не с чистыми шмотками, а с подносом в руке. Многостаночница, блин. Дам ей сто баксов чаевыми, если поможет мне выбраться из этого дерьма.

В несколько шагов настигнув девчонку, перехватываю ее за локоть и затягиваю в палатку. Вскрикнув от неожиданности и ухватившись обеими руками за поднос для равновесия, она хлопает глазами. Пока не начинает хмуриться, видимо, соображая, что происходит. И даже такая сердитая она похожа на куклу с затянутыми в высокий хвост светлыми волосами. Точь-в-точь Барби. Только, кажется, настоящая. По крайней мере, я никакой пластики на ее лице не замечаю, несмотря на огромный опыт общения с отретушированными красотками.

Сегодня она в еще более коротких и провокационных шортах и обтягивающем поло. Так что мой взгляд невольно опускается на ее грудь – на этот раз я бы не отказал ей в автографе, потому что член заметно и необъяснимо откликается на нее. На контрасте с певичкой я отчетливо чувствую разницу в собственных реакциях.

– Отпустите! – бросив по-русски, вырывает руку из моей хватки. А я успеваю быстро осмотреть ее с ног до головы – тоже в Lacoste. Во всем белом, как ангел, чтоб ее. Спонсоры не поскупились даже работников одеть дорого и красиво? Похвально.

– Мне нужно, чтобы ты принесла из прачечной запасной комплект моей одежды. – Сразу перехожу к делу, а то мысли не туда плывут.

– А что еще вам нужно? – Ее тон сочится ядом. Она приподнимает брови и улыбается так, будто собирается сделать все, что я попрошу.

Черт. Не надо так.

– Чтобы ты сделала это прямо сейчас, потому что у меня нет времени ждать, – Злюсь сильнее из-за собственных реакций на девчонку. Как будто других нет. Может быть, и стоит извиниться перед певичкой, чтобы выбить дурь из головы и тела, перепихнувшись после мероприятия. – И быстрее, чем в прошлый раз, если не хочешь, чтобы тебя уволили.

После нашей первой встречи мне пришлось дополнительно прозванивать в прачечную, чтобы те прислали кого-то за шмотками в мой номер. Девчонку я не дождался. Не жаловался на нее, но ей незачем об этом знать.

А сегодня все повторяется снова – у меня опять слуховые галлюцинации случаются рядом с ней. Потому что, оттолкнувшись от моей голой груди, которую обжигает касание теплой ладони, и зашагав от меня прочь, девчонка что-то бубнит про… куриные ножки и… козла?

Не уверен, но вряд ли бы на меня ругался гребаный ангел. Пусть и с задницей дьявола в женском обличье.

Глава 4