Оглавление

2. 1999
5. 1666

1999

«…труп в метро, это жутко, но обыденно — все там будем. Поражает недоумение и равнодушие пассажиров. Если в одном конце вагона умирает человек, грязный и обмочившийся, люди отходят на безопасное расстояние, бормоча, как будто оправдываясь: „пьяный, точно пьяный“. Такая вот странная сцена… Зрители на безопасном расстоянии, и умирающий паяц, корчащийся на полу. Смерть, она всегда снимает все покровы… становится нечего терять… и человек, опустившийся до такой мерзости и непотребства — умирать в вагоне метро, всегда расценивается как антисоциальный. Должно умирать дома… или в хосписе, накапливая бляшки в сосудах и меняя холестерин с жиром на деревянные руки и перекошенные рты… Смерть ровняет всех, и зачуханному клерку станет на секунду тошно и очень тоскливо, когда он увидит смерть в метро. Клерки умеют умирать правильно». (Денис Афанасьев «Труп в метро. Полная симфоническая версия»)

МОСКВА, 5 ИЮЛЯ 1999 ГОДА. Пассажиры столичной подземки этим утром стали свидетелями не самого приятного зрелища — прямо на платформе лежал труп молодого мужчины.

Как рассказали очевидцы, спустившись этим утром около шести часов на станцию метро «Первомайская», они заметили скопление зевак и милиционеров, охранявших уже завернутое тело умершего мужчины.

Обстоятельства смерти неизвестного уточняются, однако в пресс-службе московского метрополитена сообщили, что, вернее всего, ему стало плохо, случаев умышленного или случайного падения на пути этим утром зафиксировано не было и движение поездов происходило без задержек.

Тело мужчины, умершего утром на платформе станции метро «Первомайская», не могут убрать в течение всего дня. У сотрудников метрополитена нет права даже куда-то унести труп. Как объяснили в пресс-службе столичной подземки, тело до сих пор не увезено и не может быть убрано. Во-первых, без разрешения прокуратуры его запрещено даже перемещать. Во-вторых, вызванная еще утром, после засвидетельствованного «скорой» факта смерти, бригада ритуальной службы до сих пор не приехала. По словам очевидцев, закрытое тело мужчины лежит на станции с самого утра. Труп посыпали хлоркой, чтобы не вонял. Пассажиры вынуждены его обходить. Рядом с телом дежурят милиционеры.

Он имел бесстыдство умереть. Действительно, в смерти есть что-то неприличное. Разумеется, этот ее аспект приходит на ум в последнюю очередь.

Я — САША ГРАЧ

Ближе к выходу с эскалатора я сделал несколько шагов и скоро оказался на ярко освещённой платформе.

Перед тем как покинуть сцену, шут экспромтом произносит очень злую сатирическую речь, разъясняя, что творец, то есть кукольник, не соблаговолил предназначить даму этой кукле, и пьеса, таким образом, приобретает настоящую нелепость и комизм, делая меланхолического дурака наисмешнейшим персонажем фарса.

Душа прогуливается по окружности жизни, встречая неизменно только саму себя и свою неспособность ответить на зов пустоты. «Я мужчина, ищу женщину, такую же, как и я сам, живущую в двух реальностях, но лишь с той разницей, что здесь она должна быть женщиной, а там мужчиной!» — сказала покончившая с собой в возрасте двадцати одного года писательница. Эти слова я обдумываю, находясь на станции метро «Превомайская», охваченный ощущением абсолютной безнадежности. Я все яснее убеждаюсь в том, что в течение всей своей жизни искал женщину — ничто, женщину — несуществующую. Желание во что бы то ни стало отыскать её давно уже завладело мною, наверно в то мгновение, когда пришёл в себя после того как в десятилетнем возрасте очень неудачно прыгнул в воду бассейна.

А, может быть, удачно? Ведь, если человек лишается головы, он достигает освобождения от себя самого… Итак, я ударился головой, потерял сознание и начал тонуть, меня вытащили и привели в чувство. Но за мгновение до того, как открыть глаза, я увидел вокруг себя ничего и себя в этом ничего. Когда несуществование улыбнулось мне, моё сердце навсегда погибло.

После этого случая я начал испытывать адские головные боли, почти перестал спать по ночам и иногда терял сознание прямо во время школьных уроков. Меня обследовали в больнице, сделали операцию, вырезали опухоль, и вставили в череп металлическую пластинку. У меня нарушилась координация движений, что потом, когда я поступил в Московский университет и стал жить в Москве, постоянно отравляло мне жизнь, поскольку милиция и просто окружающие — все очень часто принимали меня за пьяного. Я чувствовал, что сил для дальнейшего существования остается все меньше и меньше, и поэтому выбрал несуществование. Я знал, что неприязнь к людям и всему человеческому, с геометрической прогрессией увеличивается в моей душе.

Известный борец за права негров Мартин Лютер Кинг вспоминал, что на формирование его убеждений в детском возрасте сильно повлияла разъярённая белая дама, которая несправедливо обвинила его в краже кошелька из её сумочки в супермаркете. У меня в детстве был совершенно аналогичный эпизод, только в роли белой дамы выступала шизофреническая москвичка, а дело происходило в кондитерской на Калининском проспекте. Но лично мне больше запомнился другой cлучай, тоже из детства. Мы с матерью приехали в Москву, где она в библиотеке Ленина писала свою диссертацию по философии и в обеденное время во главе большой очереди стояли с ней у дверей пирожковой, которая находилась возле этой самой библиотеки — ждали, когда она откроется. В середине очереди стоял прилично одетый негр с кольцами на пальцах и в очках в золотой оправе. Наконец, работница пирожковой открыла дверь и мы уже хотели зайти, но тут она увидела негра, оттолкнула мать рукой и, угодливо перед ним изогнувшись, пригласила его зайти первым. Негр радостно оскалился и горделиво прошествовал в дверь. Удивительно, что вокруг не раздались аплодисменты.

Мы развернулись и ушли, как оплёванные. С тех пор я тоже как Мартин Лютер Кинг, только наоборот.

Я признался себе, что больше мне уже ничего не может быть интересно на этой планете, что я устал придумывать, над чем бы мне еще хотелось поэкспериментировать. Я вынужден был признать, что мое параллельное существование в двух имманентных состояниях — иллюзорного бытия и подлинного, настоящего небытия сделало из меня призрака, неспособного ни на что, кроме ярости созерцания, которая поначалу, когда впервые охватила меня, даже радовала, но со временем, сумела мне надоесть. Теперь я лишь мирился с ненавистью, стараясь не трогать её, потому как она давно уже была похожа на воспалившийся аппендикс, одно лишь прикосновение к которому могло привести к его разрыву. Я явственно ощущал запах гноя и слизи, которыми мой аппендикс ознаменует свой разрыв. Я ждал, терял силы, не стараясь их ниоткуда почерпнуть, поскольку давно уже утратил все, даже самые маленькие, способные случайно, без моего ведома затеряться в уголках моей души, крупицы надежды. Надежда умирает первой. Именно поэтому я был убеждён лишь в том, что наступит день, когда я посмотрю в глаза единственному человеку, в чьём несуществовании я бы не сомневался. Той, которую я бы видел — в силу её невидимости; той, в чьих глазах отражалось бы ничего, которое постоянно таилось в моих зрачках. Я жаждал ее появления, я вожделел ее прикосновений, но больше всего мне нужно было, чтобы появился хоть кто-то, кто бы увидел меня таким, каким меня нет, мне нужно было подтверждение моего собственного несуществования. Теперь, я могу признаться, что по сути дела мне было не важно, кто сообщит мне, что меня нет и что именно поэтому аз есмь. Я есть то самое ничего, которое отражается в зеркале, когда в него никто не смотрит.

***

Кто я?

Я давно уже догадывался, что я есть не тот, кто я есть. Момент узнавания стал точкой отсчета моего освобождения.

Мой дедушка был испанским коммунистом, который, после поражения Народного Фронта в Гражданской войне, бежал в Советский Союз, женился на русской женщине и, спустя несколько лет, был расстрелян. Может быть, в связи со своим испанским происхождением, а не только из-за полученной травмы и перенесенной операции, я постоянно ощущал свою инаковость, абсолютное одиночество, вызванное категорической непохожестью на окружающих. «Чтобы знал я, что всё безвозвратно, недотрога моя и утрата, не дари мне на память пустыню — всё и так пустотою разъято. Горе мне и тебе и ветрам, ибо нет и не будет возврата…» Так писал испанский поэт Лорка. Еще в детстве, к удивлению окружающих, я принялся самостоятельно учить испанский язык, чтобы читать поэзию Лорки в оригинале. Мой город, дома, поднимавшиеся амфитеатром в горы, кварталы городских нищих живо напоминали мне хижины цыган в Гранаде — недоставало только красных черепичных крыш.

Однажды, когда мне было лет двенадцать, мы находились с матерью в Москве и там, в книжном магазине на Кузнецком Мосту, я присмотрел себе пару школьных учебников испанского языка, но купить не решился. Затем случилось так, что наш авиарейс домой отложили, и тогда мать взяла в Домодедово такси. Не считаясь с расходами, мы съездили обратно на Кузнецкий Мост, купили испанские учебники и вернулись обратно, успев к посадке на рейс.

Я, как герой Саши Соколова из «Тревожной куколки», вместо того, чтобы родиться в Буэнос-Айресе, носить гордое имя Алехандро и говорить по-испански, вынужден был родиться в России с именем Александр, нелепой фамилией Грач и необходимостью ежедневно изъясняться на варварском северном наречии. Оказался неизвестно кем, кем угодно, а именно — самим собой. Отсюда, видимо, все мои беды.

***

Pankratus, бедный Pankratus. Ты был слишком развитой фигурой в нашей странной военной стране. Бродяжничая по всей России, ты пристрастился к чтению. Потом случайно оказался владельцем библиотеки дореволюционных антикварных книг, прочитал их все, читал «Диалоги» Платона и делал выписки. Когда ты умер, от всего этого ни осталось ничего.

***

Наша ошибка заключается в том, что мы постоянно воображаем возле себя каких-то невидимых наблюдателей. Мы живем не своими собственными, а чужими мыслями. Оценочная зависимость заменяет нам разум. Что касается меня, то от мнения окружающих я почти не зависел, потому что в обычном общении не нуждался. Из года в год, по мере взросления, я все больше превращался в книжного затворника и осознавал свою категорическую отделённость от сверстников. Первое время я еще играл с ними во дворе, но вскоре мне это стало совершенно неинтересно.

Я собирал возле своей кровати стопку самых разных книг и предавался запойному чтению, выбирая то одну, то другую книжку и прочитывая и перечитывая любимые места. Часто мне не хватало дня и я читал большую часть ночи, спрятавшись под одеялом и освещая страницы фонариком. Я абсолютно одичал и выходил на улицу (не считая походов в школу) только в случае крайней необходимости, поскольку дворовые дети постоянно передразнивали мою расхлябанную, в результате нарушенной координации движений, походку. Когда я шел в одиночестве, мои движения были более или менее непринужденными, но когда я выходил на открытое пространство, где становился легкой мишенью для насмешливых взглядов детворы, походка становилась дерганной, а голова тряслась как у впавшего в маразм старика. Все это не прибавляло мне желания появляться на публике: необходимость общения сковывала и унижала меня. Но больше всего меня парализовывало присутствие девочек, насмешек которых я опасался до слёз. Когда к родителям приходили в гости знакомые вместе со своими дочерьми, я позорно скрывался в маленькой комнатке, стараясь не выходить даже для того, чтобы справить нужду. У меня для этих целей под кроватью была предусмотрительно приготовлена банка, содержимое которой я, улучив момент, выливал через форточку в соседский огород. В итоге, видя мое странное поведение, гости смущались и говорили со смехом моим родителям: «– Ну, мы пойдем, иначе он у вас совсем там умрет от голода».

Одновременно меня неудержимо влекло выйти за пределы, ведь границы явно скрывали какую-то тайну. Причем влечение к свободе распадалось у меня на две почти не связанные между собой части: в первую очередь это были мечты о том, как меня полюбит создание, которое станет смыслом и содержанием всей моей жизни, кому я смогу рассказать об Испании, читать стихи и посвятить во всё. А другая половина — чисто интимный интерес, возникший у меня значительно позже. Лишь в пятом классе я внезапно узнал из разговоров со сверстниками, что девочки оказывается устроены совершенно иначе, до этого я a priori предполагал, что у них в сокровенных местах все выглядит примерно так же, как у людей. Точнее, я вообще не задумывался об этом. Совершив это потрясающее открытие, я время от времени становился перед зеркалом и, как будто бы в первый раз, с удивлением трогал и разглядывал то, что в корне отличало меня от них. Мне было странно, что их одежда, внешность, голос, привычка бежать по-утиному, враскоряку — все это отличается от того, как выглядел и что делал я. Скажем, для чего они носят не штаны, а юбки и платья? Наверное для того, чтобы время от времени, ветер поднимал бы их одеяния, чтобы все могли ненавязчиво уловить мелькнувшую на мгновение тайну, рассуждал я. Да что там одежда — ведь даже их речь изобиловала совершенно необычными для меня оборотами: «трусиха», вместо «трус», «я подумала», вместо «я подумал» и т. п. Помимо этого, я недоумевал, каким образом взрослые люди на полном серьезе способны наброситься на человека противоположного пола и начать вонзать в него свой предмет? Как вообще можно… живого человека?

Да, были для меня марсианками, таинственными пришелицами из иных галактик и я все чаще мечтал о том, как в один прекрасный момент какая-нибудь из них откроет мне свои природные тайны. Причем в моем восприятии это не имело никакого отношения к мечтам о романтической, возвышенной любви — все разворачивалось как будто бы параллельно.

***

Как я уже рассказывал, я был посторонним. Этому во многом способствовала моя клоунская походка, нечеткие движения и странная привычка повсюду читать книги. Читая трилогию австралийского автора Алана Маршалла, в которой он рассказывает о своем нелегком взрослении — а он ещё ребенком перенес полиомиелит и мог ходить только на костылях — я с особым интересом вникал в его отношения с женщинами. Так же как он, я часто задавал себе вопрос: найдется ли та, которая полюбит меня? Полюбит таким как я есть — до крайней степени стеснительного и необщительного полуинвалида…

Ближе к старшим классам парни из нашего класса каждую перемену собирались в ближайшем к школе дворе, чтобы покурить. Даже не курившие все равно стояли в общей массе, беседуя на специфическом языке, состоявшем, в основном, из мата:

— Ты, б…, вчера видел, б…, фильм, б…?

— Какой, б…?

— Молчание доктора Ивенса, б….

Один лишь я оставался в классе с девочками и, сгорая под их насмешливыми взглядами, читал худ