автордың кітабын онлайн тегін оқу  Эльфийский бык

Карина Дёмина

Глава 2,

где вершатся дела государственные и большое внимание уделяется проблемам сельского хозяйства

Даже если в жизни наступила жопонька, подберите для нее красивые кружевные труселя.

Мнение первого секретаря министерства спорта и туризма, высказанное ею после неожиданной смены руководства, что несколько нарушило жизненные планы и нанесло удар по женскому самолюбию

Совет Российской империи был мероприятием довольно рутинным и на диво скучным, а потому особого энтузиазма средь участников не вызывал. Да и прошли времена, когда на данном совете решались вопросы глобальные, влияющие на жизнь страны. Нет, нынешние тоже влияли, но куда как скромнее. Махина империи работала исправно, не требуя и даже избегая излишнего участия в ее работе, и потому особая приписка об обязательном присутствии многими была принята… с опаскою, пожалуй.

Опечалился министр путей сообщения, вспоминая, не дошла ли какая из многочисленных жалоб до императора. Призадумался об отставке министр просвещения, реформа коего, начатая еще позапредыдущим министром и дважды сама реформировавшаяся, несколько затянулась и оказалась куда более дорогой, чем это представлялось вначале. Министр здравоохранения привычно пощупал карман, в котором хранил пилюли, – уверяя, что исключительно в целях самоуспокоения.

– Не знаете, часом, по какому поводу-то? – осторожно поинтересовался князь Василевский, глава министерства связи и массовых коммуникаций, пребывавший в настроении глубокой меланхолии, ибо смутно подозревал о причинах высочайшего недовольства и даже ждал его.

Но в частном порядке.

– А то вы не ведаете, – фыркнул министр сельского хозяйства и стиснул папку с докладом. – Вечно ваши щелкоперы понаписывают, а нам потом выслушивай.

– Это не наши! – возразил министр, промокнув залысину платком. – Наши щелкоперы знают, что писать и как писать. Это какие-то совершенно посторонние. Частного порядка! И мы уже довели до их сведения, что информация, представленная в газете, не соответствует действительности.

– Ага! – фыркнул министр внутренних дел, который сидел слегка наособицу. Был он человеком простым, выслужился из самых низов, а потому к иным относился с подозрением. Впрочем, весьма взаимным. – А они взяли и раскаялись…

– Это… это частная газета! Коммерческого толку.

– Вот-вот, коммерческого. За копейку мать родную не пожалеют. Давно надо было прекращать эту… коммерцию. – Министр внутренних дел даже кулаком по столу дал. Но стол был крепким, дубовым, зачарованным еще прабабкой нынешнего императора, которая в природной рачительности своей весьма переживала за мебель. – И цензуру возвращать надо!

– Боюсь, что не поймут. Нынешний век диктует новые тенденции – гласность, доступность. Открытость…

Василевский горестно вздохнул, поскольку открытость с гласностью вкупе обернулись раннею язвой, про которую целители говорили, что возникла она исключительно от нервов. И теперь в животе заворочалось, заныло.

– Да и как их найдешь-то, – попытался оправдаться князь, – они же ж не тут, они ж этот пасквиль из интернету перепечатали… – О чем вполне искренне сожалеют, поскольку прибыль от проданного тиража не покроет убытков от закрытия типографии и самой газетенки. – А кто там в этих интернетах чего насочинял, разве ж найдешь?

– Обижаете. Было бы желание, а найти… – И министр внутренних дел протянул бумажечку.

Разворачивал ее Василевский с некоторой опаской, и имя, на бумажечке начертанное нервною рукой министра внутренних дел, спокойствия не добавило. Вот же ж… А ему говорили. Старший помощник так прямо и заявил, пусть и бездоказательно. Вот именно, что бездоказательно! Род старый, славный. И чтоб подобное? Да разве ж можно в такое поверить?

И Василевский с легкой душой позволил себе не поверить. Еще понадеялся, что, может, обойдется.

Не обошлось.

– Вы уж намекните, – сказал министр внутренних дел предоверительным тоном, от которого и язва примолкла, и в душе появились нехорошие предчувствия, – что времена, может, ныне и новые, да только каторга у нас старая. Уж больно далека от столицы, вот реформы и не дошли. Там не то что о доступности с гласностью, там в принципе о правах человека ведают мало и плохо. Про открытость и вовсе молчу.

– Н-намекну.

Вот же… зараза стоеросовая.

Мог бы и сам все решить. Что ему мешало позвонить главе рода? Сказать так вот предоверительно про каторгу, про… но связываться не хочет.

Знает, до чего Волотовы злопамятны.

А Василевскому теперь отдувайся.

Додумать не вышло, ибо отворилась дверь, резко, напоминая, что норовом нынешний император даже не в батюшку пошел, а в деда своего, и министры поспешно поднялись.

– Доброго дня! – радостно произнес император, и от этой не имеющей явных причин радости Василевскому совсем уж поплохело.

А может, ну его? Портфель этот министерский… Стоило ради него интриговать, рваться?

Подать в отставку. Перекинуть дела вкупе с этой бумажкой, которую князь сунул в карман, помощнику, раз уж так ему хочется, а самому в Сибирь. Не на каторгу, конечно, но в родовое поместье. И там уж, в глуши да тиши, нервы залечивать рыбалкой. На медведя опять же сходить можно. Говорят, охота на медведя очень способствует переосмыслению жизни и переоценке ценностей, особенно если идти не с ружьем, а с рогатиной.

– Рад, что все в сборе! – Император занял место во главе стола.

За его спиной молчаливой фигурой застыл князь Поржавский. Секретарь, сопровождавший его величество, аккуратно положил пред императором стопку папок.

Медведь, конечно, зверь опасный, но… разве что помнет.

– Начнем заседание с ряда любопытных моментов. Вот скажите, Георгий Васильевич, сколько магов ежегодно выпускает Петербургский университет?

– Всего? – осторожно переспросил министр образования, явно не готовый к столь коварным вопросам. Сопровождавший его помощник наклонился и шепнул что-то. – Ежегодно – двести сорок или двести пятьдесят… в зависимости от набора, старательности при учебе, отсева.

– А Московский? – Снова помощник, и это не осталось незамеченным. – Пусть он отвечает. – Император указал на помощника, который тотчас вытянулся и четко доложил:

– От ста пятидесяти до ста семидесяти трех совокупно по всем факультетам.

– А остальные заведения?

– Еще около трехсот, иногда трехсот пятидесяти…

– И сколько из этих магов учатся бюджетно?

– Все. – Помощник выглядел смущенным. – Ваш дед постановил, что образование магов – дело государственной важности, а потому должно идти за счет государства.

– Чудесно! – Улыбка императора стала еще шире, а Василевский нащупал в кармане платочек, смахнул пот со лба. – Таким образом, если я верно посчитал, то ежегодно империя пополняется семьюстами специалистами высокой квалификации, магистрами прикладной магии разного профиля. Так?

– Т-так…

– Видите, Евгений Афанасьевич, – повернулся император к министру труда и социальной защиты, – а вы мне на нехватку специалистов жалуетесь…

– Так эти маги только на бумаге и числятся! – Евгений Афанасьевич Стариков в министрах ходил давно, а потому был опытен и непуглив. И даже порой позволял себе говорить что думает. – Учиться-то они учатся, а потом… – Он выразительно замолчал.

– И что потом? – Император подвинул к себе ближайшую папку. – Хотя… можете не отвечать. Потом они возвращаются в рода, где и служат их интересам, позабывши отчего-то, что служить в первую очередь должны отечеству. Что мой прадед, выводя магов во дворяне, поставил это служение обязательным… – Император умел говорить спокойно и даже нудно.

– Но так-то…

– Так-то… Что мы имеем в итоге? А имеем… Засуху имеем? На югах?

– Имеем, – вздохнул министр сельского хозяйства. – Пока еще только начинается, но год обещается быть засушливее прошлого…

– Зато на востоке затапливает. Так?

– Так, но…

– Весной заморозки, осенью тоже. Еще нашествие… чего там? Яблоневой плодожорки, кажется, так?

– Это прошлой осенью было, – подал голос министр сельского хозяйства. – У нас из-за того дефицит яблок случился.

– Да, да… и пришлось пускать на внутренний рынок Турцию с Европой. Отчего цены поднялись… – Император махнул рукой. – Попробуй теперь их выдави. Люди жалобы шлют, что в магазинах засилье иностранщины. А отечественная продукция где? – Ответом было молчание. – Ладно яблоки… Морковка где?

– Так червец…

– Еще и червец. Боретесь хоть?

– Боремся, – поспешил заверить министр сельского хозяйства. – Не щадя живота своего!

– И как успехи?

Успехи, судя по выражению лица министра, были так себе. Не сильно победоносные…

– Препараты на него слабо действуют, а магов не хватает. Вот не хватает магов! Выпускники училищ еще идут, но там же ж кто… простолюдины… Первое поколение, может, второе… И сил мало, и вовсе…

– А нормальные маги у нас чем занимаются? – Император прищурился, и Василевскому вновь подумалось, что на самом деле медведь – зверь-то вполне себе милый, понятный кругом и полностью. – А я скажу вам, чем у нас занимаются нормальные маги… – Император открыл следующую папку. – Пасквили вот сочиняют зловредные… – На стол легла газетка и прикрепленный к ней листок. Надо полагать, с именем. Наверняка с тем же, что лежало в кармане пиджака князя. – Или вот… – Еще одна газетка. – Два выпускника, практически готовых мага, затевают гонки в центре города. В итоге что?

– Что? – шепотом повторил министр здравоохранения, нащупывая в кармане успокоительное, поскольку точно знал «что» и «кто».

И даже успел высказать сыну – младшему, позднему и безмерно балованному – недовольство его поведением. Но вот подобного поворота явно не ожидал.

– Разбитая витрина. Раскуроченный магазин… – Недовольный владелец, требовавший непомерной просто компенсации. И ведь платить придется. Уже оплачено и зафиксировано юристами рода. – Не говорю уже о снесенном вторым героем фонаре и ограде. Чудом никто не погиб. Или вот… что у нас дальше?

Еще одна газетка, явно знакомая, если за сердце хватается уже министр транспорта. Василевский даже порадовался, что его старшенький делами рода занят, а младшенький только в пятый класс пошел.

– А тут у нас состязание магов в силе. Поврежден жилой дом, который теперь только под снос. И отчего-то ваше ведомство пытается доказать, что повредился он путем естественного износа. Притом что он еще не был введен в эксплуатацию! На ваше счастье…

– Почему на счастье? – шепотом осведомились у Василевского.

– Потому что иначе не обошлось бы без жертв! – рявкнул император. – И то сторож в больнице, техника раскурочена, а дом придется возводить наново…

– Мы компенсируем, – робко произнес министр транспорта, выразительно поглядев на главу строительной отрасли, который и предложил повесить убытки на подрядчика.

Мол, материалы некачественные использовал при возведении. Пониженной магостойкости.

– Компенсируете, куда вы денетесь. А вот еще… – Очередная газетка, подарившая Василевскому кучу весьма выразительных взглядов. Будто он ее писал-то. Раньше надо было закрывать, много раньше. – Это, если не ошибаюсь, ваш племянник?

Император взял газету за краешек и повернулся к главе министерства по чрезвычайным ситуациям.

Князь Кошкин, до того сидевший спокойно, даже расслабленно, ибо за его министерством особых проблем не числилось, выпрямился.

– Явился на прием к княгине Безуховой в носках…

– А это разве запрещено? – не выдержал Василевский, обратившись к главному полицмейстеру страны.

– Нет, кажется…

– Вы не поняли, господа. Он явился на прием в одних лишь носках, – продолжил император. – Воспользовался тем, что заявлен был маскарад, укрылся плащом, коий и скинул пред княгиней.

Князь побледнел.

А прочие с интересом повернулись, отчасти злорадствуя, ибо во времена былые князь не оставлял случая указать на некоторые недостатки в работе ведомств.

– Напоминаю, княгине девяносто три… благо чувством юмора она обладает.

Газетка пошла по рукам. Внимание привлекла не столько статья, сколько фото, правда, весьма дальнее и с ракурса неудачного, но вполне позволяющее разглядеть, что юноша на самом деле был не совсем одет.

– А что княгиня-то? – поинтересовался кто-то, причем живо так.

– Княгиня, сколь мне известно, – император снизошел до ответа, – сказала, что в этом возрасте пора удивлять дам интеллектом и широтой кругозора, на худой конец чувством юмора, а не одним лишь голым естеством…

Что-то этакое Василевский слышал, правда, выразилась княгиня куда менее интеллигентно, явно вспомнив, что далекая юность ея прошла в военном городке, где папенька служил.

Князь Кошкин закрыл лицо рукой.

Не знал? Надо полагать. Он был далек от света и скандалов.

Но газетенку прибрал.

– Итого… – Император вытащил целую стопку. – Я вижу, что маги у нас имеются, только силу свою и энергию тратят отнюдь не на служение Родине. Дальше читать не стану… – Многие вздохнули с облегчением, некоторые даже перекрестились. Тайком. – А потому надобно эти силы с энергией направлять. На пользу обществу.

Тишина.

Только уши князя Кошкина наливаются краснотой.

– А потому считаю нужным вспомнить и возродить славную традицию служения магов отечеству. – Император откинулся на спинку стула и обвел собравшихся тяжелым взглядом. – Вот прямо сегодня и возродим…

– К-как?

– Вот тут, – секретарь своевременно подал его величеству очередную папку, – у меня список заявок. Со всей страны, к слову… Водники, погодники… огневики вот постоянно требуются. В тайгу…

– З-зачем? – робко осведомился глава министерства иностранных дел.

Род его некогда был славен искусством огненного боя, и дар, сколь Василевский ведал, сохранился, преумножился, пусть даже и выбрали Завятины мирную стезю дипломатии.

– Пожары тушить. Огневикам с огнем всяко проще сладить, а пожарные не справляются. Еще есть болота с торфяниками… степи, но это уже к водникам. Воздушникам на побережье… Балтики, господа, Балтики… заявок больше полутора тысяч. Каждому найдется место по способностям его.

Император протянул папку, которую несколько мгновений никто не решался взять, пока со своего места не встал красный, пунцовый даже, князь Кошкин.

– Благодарю, – сказал весьма тихо.

Кто-то вздохнул, гадая, во что роду обойдутся откупные, кто-то прикрыл глаза ладонью, тоже, верно, думая о своем, личном.

– Это ж дети… – заикнулся было Завятин. – Не слишком умные. И только-только доучились, куда их… прямо так и без опыта-то? А если не справятся?

– А если не справятся, – улыбка императора стала еще шире и дружелюбней, – поедут на землю Франца-Иосифа.

– Это где? – шепотом осведомился министр транспортных путей у министра образования, но тот неловко пожал плечами, вспомнив некстати, что предыдущая реформа образования изрядно сократила количество часов по географии.

Верно, зря.

Да и нынешняя сокращала их раз за разом.

– …Удойность пингвинов повышать.

– Но на земле Франца-Иосифа, – заикнулся было глава ведомства охраны природы, – нет пингвинов!

– Вот! – Император поднял палец. – Дожили! Пингвинов и тех нет…

– Поняли, – поспешил заверить министр транспорта. – Завезем…

– Самой молочной породы! – добавил глава министерства спорта и туризма.

А Василевскому подумалось, что и часы по биологии зря сокращали. Вообще стоило бы пересмотреть общую направленность реформы.

– Лучше уж яйценоскость тогда, – брякнул он, не подумавши, за что и получил под столом пинка от сидящего рядом министра здравоохранения.

И заткнулся. Оно и вправду ни к чему идеи подавать…

В конце концов, может, обойдется еще.

Совещание закончилось.

Его императорское величество удалились, оставив на столе папки с газетными вырезками, пару аналитических справок и ту самую выписку с заявками на магов, что тотчас пошла по рукам. Как-то так получилось, что у многих сыновья выпускались.

Или внуки, племянники с племянницами да прочая родня…

– Знаете, – министр здравоохранения промокнул-таки лысину, – а если так-то посмотреть, и неплохо даже… Девственная природа, экология…

– Это вы про что? – Министр транспорта список читал, шевеля губами.

– Про землю Франца-Иосифа. Воздух свежий, морозец… Надо будет поставить там лабораторию.

– Пингвинов разводить? – не удержался глава министерства природных дел.

– А хоть бы и пингвинов. Чуется, через годик-другой пригодятся. Мой-то… – Министр вздохнул и платочек убрал в карман, – чудом доучился. Чудом. А все супруга моя и матушка… младшенький, слабенький… жалеть надо. Дожалелись. Теперь как пить дать опозорится перед императором. – И головой покачал. – А так… опозорится, поедет, а там уж пингвины приготовлены.

Министр иностранных дел призадумался.

– Пожалуй, я поучаствовал бы. Слышал, у вас в роду неплохие химерологи имеются.

– Это дочка забавлялась, гиппогрифов выводила.

– И как?

– Да вывела… Жрет только мясо, но столько, что куда как медведю. А срет как конь хороший. И орет, не замолкая…

– А летать?

– Вот с полетом не особо. Так что пингвины, господа, это даже неплохо… если с коровой скрестить, то…

– И я бы в долю вошел, – робко заметил министр просвещения. – У меня племянница совсем от рук отбилась. Все-то ей забавы, вечеринки… Давеча заявила, что будет самореализовываться через этот их… грамм…

– К слову, о граммах, – из внутреннего кармана пиджака министра внутренних дел появилась фляжка весьма неплохой вместительности, – думаю, не помешает… во снятие стресса.

И впервые на него посмотрели без прежней неприязни.

– …А я глянул этот ее… грамм… Там одна, господи прости, жопа… В прямом, господа, смысле слова. И разных ракурсах. Я к ней, а она мне, мол, ничего-то вы, дядюшка, в трендах не понимаете… – В голосе звучала искренняя обида. – А какой это тренд, если это жопа?

– Не скажите, – возразил Василевский, чувствуя, как притихает язва. – Жопа всегда в тренде…

– Это да… есть такое.

– Так что, и вправду, пусть себе едет… к пингвинам. Пусть им и показывает.

Коньяк был хорош. Особенно с карамельками «Халвичными», которые нашлись в карманах министра иностранных дел, наглядно продемонстрировав глубину и ширину его дипломатического таланта.

– Так что, господа, родине нужны пингвины? Будут! Самой высокой удойности! – заявил министр здравоохранения, который еще в прошлом десятилетии пить бросил, а потому оказался на диво чувствителен к коньяку. – Не посрамим…

Тост был воспринят с немалым одобрением.

И только министр сельского хозяйства подавил тяжкий вздох. Пингвины, конечно, хорошо… Особенно тем, что к его ведомству не относятся. Но пока до них дело дойдет, эти одаренные вовсе сельское хозяйство развалят.

Уж лучше бы реформу затеяли.

К реформам он как-то более привычный, что ли.

Глава 3,

повествующая о семейных ценностях и выборе жизненного пути

Умные мысли достигают головы лишь тогда, когда жопа, накуролесив, затихает.

Жизненное наблюдение

Князь Павел Иванович Кошкин пребывал в смешанных чувствах, коих не испытывал давно. По утверждениям матушки, княгини Софьи Никитичны Кошкиной, в девичестве Сапрыкиной, с душевной тонкостью и чувствами у него вовсе было тяжко: то ли тяготы детства сказались, то ли просто таким бесчувственным уродился. Главное, жить это не мешало.

До недавних пор.

Он сунул пальцы под воротничок и дернул, с трудом сдерживаясь, чтобы вовсе не разорвать тесный узел галстука.

Стоило настоять на своем еще раньше, но нет же, поддался…

Позволил уговорить, заговорить. Побоялся матушку обидеть или, скорее, не пожелал связывать себя новыми обязательствами, раз уж старых полно.

А теперь?

Стыдно.

Стыд разъедал изнутри и был столь глубок, что Кошкин подумал было в отставку подать, но вспомнил, что дела передавать некому. Да и государь навряд ли заявление подпишет. Не говоря уже о том, что будет сие выглядеть слабостью и признанием вины.

Вины за собой Кошкин не ощущал. А вот желание надрать кому-то чересчур длинные уши – вполне. Это ж надо было так опозориться!

– Пашенька! – Матушка, что характерно, была дома, словно чуяла. – Ты сегодня рано…

– Где он?

– Кто?

К своим шестидесяти четырем годам княгиня Кошкина сохранила и девичью фигуру, и личико, и манеры. Некоторые склонные к злословию особы почитали данные манеры подходящими аккурат юным девам, а никак не женщинам серьезных лет, но…

С высоты своего положения княгиня взирала на завистников преснисходительно.

– Мама, ты знаешь?..

И понял – знает. Точнее, знала.

– Ах! – воскликнула княгиня и от избытка чувств почти упала в обморок.

Почти, поскольку вспомнила, что Павел как есть чурбан: и намека не поймет, и подхватить вряд ли успеет, а падать на пол как-то… Не комильфо.

Полы, конечно, мыли регулярно, но это еще не повод, чтобы на них валяться.

– Дорогой, будь добр, объяснись, – дрогнувшим голосом произнесла княгиня и вытащила лорнет, вид которого в давние детские годы приводил Павла в трепет, причем по совершенно неясной причине.

Он и ныне испытал какое-то смущение и робкое желание отступить.

Не в этот раз.

Осознав, что в объяснениях он может увязнуть надолго, князь подавил вздох и, аккуратно взяв матушку за талию, просто поставил ее на столик, аккуратно вместивши меж фарфоровой статуэткой балерины и раскрытым ежедневником.

Княгиня удивилась.

Открыла рот и… поняла, что не знает, что сказать. Да и кому говорить, когда этот… этот невозможный человек уже по лестнице поднимается? И споро. Весьма споро.

Вот ведь!.. Будет опять мальчику выговаривать. Оно, конечно, есть за что. Признаться, его выходка дурного свойства и самой княгине стоила немало нервов. Но это же не повод…

– Пахом! – позабывши про утонченность манер, заорала Софья Никитична. – Пахом, иди сюда! – Столик, казавшийся не таким уж высоким, вдруг словно бы вытянулся. Да и места тут… Каблуки опять же. – Пахом!

Сам виновник домашнего переполоха изволил почивать с почти чистой совестью. А что, экзамен ему поставили, пусть и не самый высокий балл, но тут уж и бабушкины связи оказались бессильны. Впрочем, если бы бабушка поинтересовалась мнением самого Ивана, то с удивлением узнала бы, что его этот низкий балл нисколько не волнует.

И вообще…

Университет? Он отучился, раз уж бабушке того надо было, и хватит.

После экзамена была вечеринка, по старому обычаю несколько затянувшаяся, а потому домой Иван Кошкин явился под утро. Упал в перины, позволивши лакею раздеть себя. Испил отвару от похмелья, снова пожаловавшись на гадостный его вкус, и уснул с чувством выполненного долга.

Проснулся оттого, что хлопнула дверь.

А затем чья-то крепкая, мощная даже рука ухватила его за шкирку и бесцеремонно вытащила из постели.

– Ай. – Иван подслеповато сощурился. Какая зараза еще и шторы отдернула? Впрочем, когда зрение слегка сфокусировалось, все встало на свои места. – Доброе утро, дядя, – произнес он как можно более тоскливо, попытавшись изобразить оную тоску на лице, в чем, по собственному мнению, изрядно преуспел.

Бабушка, во всяком случае, впечатлялась. А на дядюшку не подействовало.

– Спишь, паразит? – поинтересовался он ласково.

– К экзаменам готовился… – Иван заморгал. – Всю ночь учил… не покладая… прилег вот только…

– Экзамены у тебя уже были. – Железные дядюшкины пальцы разжались, и Иван рухнул бы, если б не был заботливо перехвачен под мышку, развернут и пинком направлен к креслу, в которое и упал. – Скажи, самому не противно?

Дядюшка был хмур.

Вот с чего бы? Слухи дошли? Так ведь…

Ну да, переборщили. Это не только Иван признавал. После уж, наутро, протрезвевший Ахромеев просил прощения и обещал, ежели из дому выгонят, замолвить словечко. Перед кем, правда, не уточнял.

– Виноват… – За свою жизнь Иван твердо усвоил, что своевременное признание вины избавляет от львиной доли морали, которая всенепременно выльется на многострадальную и, несмотря на зелье, побаливавшую со вчерашнего голову. – Готов принести извинения.

– Принесешь. – Дядюшка подошел ближе, отчего сделалось совсем уж неуютненько, ибо был Павел Кошкин высок, широкоплеч и видом своим порождал слухи, что не обошлось в этой вышине с шириною вкупе без инаковой крови. – Вот как окончательно протрезвеешь, так сразу и принесешь. – И подкрепил воспитательный процесс подзатыльником.

– Ай! – воскликнул Иван вполне искренне. – Ты чего?

– Павел! – Дверь распахнулась, и на пороге, пылая праведным гневом, возникла Софья Никитична. – Ты что себе позволяешь?!

– Я? – князь Кошкин скрестил руки. – Это вы что себе позволяете?! Он вытворяет невесть что, а ты ему потворствуешь!

– Я?! – Княгиня сжала было в руке кружевной платочек, потом опомнилась – слезы на сына действовали ничуть не лучше, чем обмороки.

– Ты, матушка. Ты, и никто более. Сегодня мне вот это… – Кошкин извлек газетенку, протянул матушке, – передал император. – Иван втянул голову в плечи. – На совете, посвященном таким вот олухам.

– Мальчик просто неудачно пошутил, – сказала Кошкина, беря газету за уголок с видом крайней брезгливости. Нет, статейку она читала. Еще и возмутилась, что фото поставили на диво неудачное, Ванечка на нем на девицу похож. – Я беседовала с княгиней. Она не гневается, наоборот, сказала, что давно ее балы не проходили с таким задором.

– О да, задора, думаю, хватило… – Кошкин потер шею и перевел взгляд с матушки на племянника, а с него на матушку, которая явно задумалась.

Прикидывает, чем обернется этакое высочайшее внимание?

Ничем хорошим. И от двора отказать могут. Не то чтобы ей сильно нужен был двор, но сразу слухи поползут, сплетни. А то и вовсе смеяться станут.

Этого княгиня Кошкина не могла допустить.

– И что его величество?.. – поинтересовалась она иным, куда более спокойным тоном и, свернув треклятую газетенку, шлепнула внука по макушке.

– Ай, – сказал Иван не столько от боли, сколько от обиды и удивления.

Прежде бабушка не позволяла себе такого.

– Сказал, что такая дурь лечится одним лишь способом…

– В солдаты велел записать? – Княгиня схватилась за грудь.

– Бабушка, какие солдаты, – отмахнулся Иван, – сейчас не девятнадцатый век.

– Именно, – князь в кои-то веки согласился с племянником, – обойдемся без солдат. Так отработаешь.

– Что? – одновременно спросили и княгиня, и Иван. – Как…

– Натуральным образом. Диплом имеется? Имеется…

– Пока нет. Обещали выдать…

– После того, как вы делом докажете, что заработали его, – осек князь Кошкин. – Новый указ вышел, точнее вот-вот выйдет. Отныне любой выпускник высшего магического заведения, окончивший это самое заведение, должен отработать на благо государства, за счет которого он и учился.

– Не солдаты… – выдохнула княгиня с немалым облегчением.

– Но…

– Так что отправишься ты, почти дипломированный маг…

– К-куда?

– В Подкозельск! – почти припечатал дядя.

– Это где? – От удивления и голова болеть перестала.

– Подмосковье, считай. Ближнее.

– Погоди, это не тот… Там до Москвы почти четыре сотни километров! – возмутилась княгиня.

– Ладно, – Павел умел признавать ошибки, – дальнее… Но тебе, можно сказать, повезло.

– А можно… не в Подкозельск? – Иван потер макушку.

– Можно. Еще есть Колыма, Сахалин и земля Франца-Иосифа. Там тоже специалисты твоего профиля нужны.

– Ты прав, дорогой, – произнесла бабушка презадумчиво, – не такое уж и дальнее Подмосковье выходит… – По сравнению с Колымой, надо полагать. – Ничего, мой мальчик, – Софья Никитична вспомнила-таки о платочке и прижала его к левому глазу, – потерпи немного. Неделя или две, а там его величество отойдут. Я обращусь к его матушке, замолвлю словечко. В конце концов, это была лишь шутка!

– Мама!

– Ай, Павел, тебе ли не знать… Вспомни, как ты с приятелями напоил любимого жеребца генерала Сивовского накануне парада… Что там за зелье было, не подскажешь?

– Мама! – Князь смутился, ему казалось, что сия давняя и, что уж тут говорить, неприглядная история забыта.

– Помню, как мне Елисей Сергеевич жаловался. – Матушка притворно вздохнула, а племянничек поглядел с интересом, словно дядю впервые увидел. – Так что, дорогой, неделька-другая…

– Боюсь, два года минимум. – Князь потер шею. – Его величество высказался однозначно…

– Два года? – ужаснулась матушка. – Это бесчеловечно! И невозможно.

– Почему?

– Да потому что мы не можем позволить себе потратить эти два года на…

– Подкозельск, – вставил Иван, чуя, что судьба его повисла на тонкой нити.

Ехать не хотелось. Совершенно.

Он понятия не имел, где этот Подкозельск находится, но смутно подозревал, что, где бы он ни был, там всяко не найдется места достойным клубам, в которых человеку его положения не зазорно будет провести время. Да и компания… Какая в Подкозельске компания?

– Вот-вот. Ничего, поговорю с Лизонькой… – Иван кивнул, в глубине души выдохнув. Бабушка всенепременно побеседует с императрицей, с которой уж сколько лет пребывает в приятельских отношениях. И все разрешится. – В конце концов, она должна меня понять – мальчика женить надо! А какие в Подкозельске невесты?

Иван закашлялся.

– К-как женить? – спросил тихим шепотом.

– Обыкновенно. Вы же ж как… вас женить надо по юности. Пока вы сопротивляться не научились. А чуть время упустишь, так потом и не заставить! – Взгляд княгини был полон молчаливого укора. И Кошкин, уж на что привык к матушкиным взглядам, не выдержал, отвернулся, всецело осознавая свою вину, но не собираясь поддаваться. – Между прочим, дорогой, ты ведешь себя безответственно! Являясь главой рода, должен осознавать, что имеешь определенные обязательства род оный продолжить. А раз уж ты сам не озаботился наследниками, то…

– Дядя, – дрогнувшим голосом произнес Иван, – я осознал!

– Что?

– Все осознал! Сполна… Готов искупить вину кровью… то есть делом, и все такое… Даже на Сахалине.

Подкозельск вдруг представился слишком уж близким, ибо в Москве у славного рода Кошкиных тоже имелся особняк, куда бабушка вполне могла переехать на годик-другой. А уж какие-то четыре сотни километров тем паче не станут ей преградой.

– Боюсь, Сахалин уже занят, не ты один такой… одаренный, – хмыкнул дядя и, положив руку на плечо, произнес: – Я рад. В таком случае идем побеседуем. Предметно, так сказать.

Княгиня, громко фыркнув, удалилась.

Иван потер шею. Показалось вдруг, что ее захлестнула невидимая петля.

– Она не успокоится, – произнес обреченно, – пойдет к императрице…

– Пойдет, – согласился дядя куда более мягким тоном. – И уйдет, потому как новый указ подписан…

И в совете не нашлось никого, кто рискнул бы возразить.

– И что?

– И то, что отныне выпускники, отрабатывающие обучение, юридически пребывают в статусе призванных на службу императора. А о чем гласит двадцать седьмой декрет?

– О чем?

– Бестолочь… О том, что лицо, призванное на службу императору, во время оной службы не может вступать в брак. Декрет старый, еще прапрадедом его императорского величества принят, того весьма беспокоило, что дела семейные отвлекают от службы. Но действующий.

– Два года, значит… – Иван приободрился.

Немного.

– Всего два года, – согласился князь. – Или целых два года, тут уж как посмотреть.

Глава 4

О печальных последствиях необдуманных поступков и сложностях с выбором купальника

Да, моя мама была абсолютно уверена, что я маюсь дурью. Но также она совершенно точно знала, что никто лучше меня этого не делает!

Из благодарственной речи одного лауреата премии имени Зигмунда Фрейда в области нейропсихологии

– Ты о чем вообще думал?! – Маменькин голос, и в обычное-то время громкий, ныне заполнил весь особняк – от подвалов, где вызревали сыры и отдыхали вина, до самого флюгера.

Причем от голоса этого флюгер, еще прапрадедом Волотовых деланный и зачарованный, вздрогнул и замер, чего не случалось в последние лет триста.

Береслав поспешно смел со стола крошки и, вскочивши, вытянулся перед маменькой.

Оно, конечно, зря. Бесполезно.

Бывает же, что в семействе почтенном и старом, традициями известном, урождается… этакое вот. И оттого Береника Волотова, на младшенького глядя, обычно давила тяжкий вздох да печалилась. В годы ранние вся родня по линии Волотовых наперебой убеждала, что ничего-то страшного, возьмет еще кровь свое, вырастет еще дитятко. Вытянется.

А оно никак. И ныне вот, на матушку глядючи, Береслав голову задирал.

– К-когда? – уточнил робко.

– Что «когда»?

– Когда я думал?

– Вот и мне интересно, когда же ты думал? – Маменькин палец уперся в лоб. – И чуется, что никогда!

– Я… – Береслав отчаянно пытался вспомнить, что же этакого он в последние дни натворил.

Напился? Так это давеча случилось, а в тот раз, когда сдачу диплома отмечали, он вроде и не сильно злоупотребил. Да и матушка в отъезде была, дальние шахты проверяя.

Донес кто? Но с чего бы… вроде ж не буйствовал, посуду не бил и даже матушкиного кота, тварь злопакостную, за хвост ни разу не дернул.

Тогда… Может, Нютка позвонила? Обрадовала новостью неожиданной о скором прибавлении…

По спине поползла струйка пота. А если и вправду? Она намекала о семье, детишках… Береслав, конечно, артефактом пользовался, ибо желания заводить семью и тем паче детишек не имел, но кто их, женщин, знает. Коварные!

Могла ли…

– Мама, я не специально! – выдавил он и глаза закатил, изображая ужас и раскаяние, но, видать, не убедил, если матушка отвесила затрещину.

Да такого в жизни не случалось…

Ну, Нютка, дай только…

– Мама! – Береславу было не столько больно, все же силу матушка всегда умела рассчитывать, сколько обидно. – Да что случилось?!

– Что? Случилось, да… Случилось. – Матушка скрестила руки на груди. – То случилось, что сына Господь крепко мозгами обделил…

– Виноват, – на всякий случай Береслав снова изобразил раскаяние, – но чувство вины будет куда более искренним, когда я узнаю, что именно я сотворил.

Матушка вздохнула, вытащила телефон, тыцнула пальцем, тихо проворчав что-то под нос, скривилась, а после сунула телефон Береславу.

– Твое творчество? – поинтересовалась строгим голосом.

Хуже всего, что творчество и вправду было Береславово.

– А, это… Ну…

– Твое, спрашиваю? – Голос маменьки стал ласков-преласков.

– Ну… как бы да. – Береслав отвел взгляд.

Врать маменьке он не мог. Не то чтобы из моральных принципов, скорее уж потому, что Береника Волотова сына своего знала распрекрасно, а потому любое вранье его видела, чуяла и категорически не одобряла. Причем неодобрение это выражала весьма деятельно. Если в годы детские страдали уши – Береслав втайне подозревал, что в том и причина нынешней его лопоухости, – то в годы ранней юности, согласно семейной традиции, основной удар взяла на себя задница. И следовало сказать, что общение с розгами, пусть и нечастое, весьма способствовало прояснению сознания. Хотя наверняка расходилось с принципами гуманности и педагогики в принципе.

Но какая педагогика, когда есть традиции?

– И я спрашиваю, о чем ты, иродище, думал, когда писал это?

– Ну… – Береслав потер ладонью лоб, честно пытаясь воскресить воспоминания. – Я тогда… Не очень. Помнишь, денег просил… немного. А ты сказала, что если мне мало, то надо пойти и заработать. – Матушка убрала телефон. – А тут предложили пару групп вести… в сетях. Модерация, контент…

– Контент, – повторила маменька эхом.

И привычно заныла задница.

Нет, после того как ему двенадцать исполнилось, розги из жизни исчезли, сменившись иными способами воздействия, но что-то подсказывало, что убрали их недалеко. И с маменьки станется…

– Дальше, – потребовала она.

– Надо было популярность группы повышать. Подписчики там, все такое. Ну а народ наш как? Ему всякие благообразные новости – тьфу, тухляк. Любят что повеселей, чтоб там… разное. – Он стушевался. – Я и подумал вброс сделать. Хайп поймать. Мам, ну это же ж просто группа… таких в сетях десятки! Сотни! Я статью удалю и…

– Поздно, – премрачно произнесла матушка, – твой вброс с хайпом перепечатали. Надо полагать, такие же идиоты… – Задница заныла сильнее. – А газетенка… Как думаешь, кому на глаза попалась?

– Нет, – севшим голосом произнес Береслав.

– Да, дорогой мой. Там, конечно, поставили сносочку, что, мол, народное мнение… аноним… Но аккурат мне позвонили, поинтересовались, как же так вышло, что ты, мой сын, и этакие пакости пишешь.

Краска прилила к щекам. И отлила.

– А ты?..

– А что я? Пообещала выяснить обстоятельства. – Матушка махнула рукой.

– И?..

– И выяснила, что младшенький у меня не только слабосилок, но еще и идиёт редкостный. – Это Береника Волотова произнесла с глубокой печалью.

– И что теперь?

Вдруг подумалось, что розги – не самое плохое, что может в жизни случиться. И Нютка вон тоже… пусть бы была беременной, Береслав уже согласен. На семью, детей. И в принципе.

Род за ней хороший, с таким и породниться не грех. А что мозгов у Нютки как у канарейки, так Береслав с ней изначально интеллектуальные беседы вести не планировал. Для бесед найдет кого-нибудь, как все делают. Пусть и тошно, но… Жизнь – она такая.

– Теперь… Теперь, дорогой мой, придется это доказывать.

– Что я идиёт?

– Именно. Что ты просто идиёт, а не заговорщик и изменник, – Береслав закрыл рукой лицо, – которому самое место на каторге. А то и на плаху ведь можно. Чай, имелись прецеденты.

Заныла шея. Вспомнился вдруг просмотренный давеча исторический фильм, причем не весь целиком, ибо смотрелся он одним глазом, да и сопровождался просмотр потреблением всякого-разного. А вот сцена казни в память врезалась. Хорошо так врезалась, надежно.

– Какая измена? И заговора никакого, – произнес он сдавленным голосом. – Никого уже давно… за измену-то…

– Повода не было, – отрезала маменька. – А теперь твоими стараниями появился.

– И как быть?

– Как, как… Будем искать… доводы. – Береника Волотова поморщилась, уже предчувствуя, что эти самые доводы встанут роду в приличную сумму. А зряшних трат она не любила. – Компромиссы…

– А я?

– А ты пока поедешь…

– В ссылку?

– В Подкозельск. – Она дотянулась и отвесила еще одну затрещину, перебив вопрос. – Поднимать сельскую культуру.

– В смысле?

– В прямом! Ты у нас по диплому кто?

– Маг… – Береслав замялся, поскольку собственная специальность звучала… да никак она не звучала.

Но что сделаешь, если на традиционный для семьи землеведческий факультет он не проходил по силе. И ни на какой из реальных тоже не проходил. Вот и оставались к выбору теоретическая магия, требовавшая хорошего знания математики, – а с нею у Береслава никогда взаимопонимания не было, – и искусствоведение.

– Маг, – эхом отозвалась маменька. – Искусствовед, специалист-культуролог и регионовед. – Прозвучало с издевкой.

Надо было идти на реставрацию, там и интересней, и…

Поздно.

– А в Подкозельске клуб имеется. Имелся. Года три как с баланса сняли. Но теперь опять поставят. Для повышения культурного уровня населения. – Маменька поднялась, и Береслав на всякий случай втянул голову в плечи, но Береника Волотова только пальцем погрозила. – Посидишь там годик-другой. Концерт какой организуй, мероприятие устрой. Придумаешь чего-нибудь. Но чтоб с отчетностью, ясно?!

Отчетность она всегда уважала.

– А можно не в Подкозельск? – Почуяв, что маменька отошла, – пусть она и была горазда гневаться, но и отходила быстро, – Береслав осмелел.

– Можно, – кивнула Береника Волотова. – Можно не в Подкозельск, а сразу на каторгу. Там тоже культурная целина лежит, ждет не дождется, когда кто-нибудь ея поднимать станет. Заодно и пообвыкнешься.

– С чем?

– С каторгой, дорогой, с каторгой. Если мозгов у тебя не прибавится, прости господи, рано или поздно там и окажешься. А так-то и ехать недалече будет, и людишки кругом уже знакомые… – проговорила вроде бы с насмешечкой, но по спине побежали мурашки.

– Лучше все-таки Подкозельск, – решился Береслав. – Погожу пока с каторгой. Сельская культура мне как-то душевно ближе, что ли. Прям чую желание единиться с природой.

– Вот и хорошо. – Маменька окончательно успокоилась. – Каторга, конечно, место занятное и в окультуривании весьма нуждается, а регионы у них там такие, что ведать – не переведать, но… Есть у них одно обыкновение: любят удерживать особо ценных специалистов. Обычно лет на десять-пятнадцать. В зависимости от статьи.

– К-какой?

– Кто ж его знает. На месте, чай, подберут. Значит, Подкозельск? – Береслав поспешно кивнул, решив, что совершенно точно не хочет знать, какую именно статью подберут такому ценному специалисту, как он. – Вот и хорошо. – Маменька, кажется, обрадовалась. – Да и дружок твой туда же отправится…

– Иван?

– А у тебя еще какой завелся?

– Нет, – вынужден был признать Береслав.

Все же сила, как и ее отсутствие, значили много. С друзьями было сложно. В целом было сложно. Он пощупал переносицу, которая несколько раз ломалась в процессе диалогов разной степени конструктивности, а потому четко запомнила, что иных друзей у него нет.

Но если Иван тоже… Может, все не так плохо?

– А он за что?

– Он… За голую правду, скажем так. – Маменька с трудом сдержала улыбку. – На самом деле это его в Подкозельск отправили, а я уж постаралась, чтоб и тебя заодно…

– Спасибо, – совершенно искренне сказал Береслав.

– Не за что… Дураки должны держаться стаями.

– Почему?

– Пасти будет легче. Ох, грехи мои тяжкие…

Ваньке надо будет позвонить. Если его ссылают, то о выходке дурной – а Береслав теперь сполна осознавал глубину ее дурости – наверняка узнал дядюшка. Князь же Кошкин и без того к племяннику относился весьма холодно.

– А выезжать когда?

– Завтрева. Документы выправите – и вперед. И да, – словно спохватилась маменька, – жить будешь на свою зарплату.

– Что? – Такого подвоха Береслав не ожидал.

– Высочайшее распоряжение. Кто-то опять инициативу выдвинул. О пересчете тарифов. Оптимизация, реструктуризация и чего-то там еще… как оно обычно бывает. Император и распорядился… как это… – Маменька щелкнула пальцами. – Апробировать. Вам и выпала высокая честь выяснить, как молодым специалистам на оптимизированных тарифах житься будет.

– Нам с Ванькой?

– Всем. – Маменькина улыбка была полна доброты и безмятежности. – Всем отпрыскам высоких родов, которые вдруг ощутили в себе желание трудиться на благо Отечества…

Береслав подумал, представил. И хмыкнул.

Что ж, ради такого-то и Подкозельск потерпеть можно будет. Но Ваньке все одно надо позвонить. Береслав лишь надеялся, что старый приятель еще жив.

Ванька не ответил.

А вот Нютка трубку взяла.

– Привет, дорогой, – произнесла она тем томным тягучим голосом, который бесил неимоверно, причем Береслав сам бы не мог сказать, что именно его раздражает. – Хорошо, что ты позвонил…

– Да? – Обычно он звонил или почти не вовремя, или совсем не вовремя, в общем, не проявляя должной эмпатии и чувства момента.

– Я как раз собиралась… Не обижайся, ты славный парень, и дело вовсе не в тебе… – В душе шевельнулось нехорошее предчувствие. – Но ты сам должен понимать, что в сложившихся обстоятельствах у нас нет будущего. Так что давай останемся просто друзьями.

– В каких обстоятельствах? – уточнил Береслав на всякий случай.

– В нынешних, – произнесла Нютка с особым выражением. – Дядюшка настоятельно советовал… дистанцироваться. – Значит, знает. Береслав подавил вздох. – И вообще… Слышал? У нас тут… государева инициатива, – теперь в голосе Нютки звучала насмешка, – с распределением.

– Меня вот распределили, – пожаловался Береслав, чувствуя, как душу наполняет обида: пусть он и не собирался жениться, разве что когда-нибудь потом, в отдаленной перспективе, но… вот так взять и бросить?

Одного?

В Подкозельске?

– Куда? – живо поинтересовалась Нютка.

– В Подкозельск.

– А где это?

– Понятия не имею.

Надо уточнить у маменьки. А лучше в сети глянуть, всяко безопаснее.

– Не обижайся, но звучит как-то… не вдохновляюще. В общем, сочувствую от души. А меня вот на море. Дядюшка обещался. Сказал, что в коллекцию. Мол, на Черном я уже была, на Красном тоже… – Береслав поморщился, – а теперь и на Белом побываю…

– Уверена? – Он закашлялся.

– Ага. Сказал, что полезно будет. – Да, дядюшка Нюткин славился некоторой суровостью нрава, но чтобы настолько… – Представляешь, сначала заявил, что я замуж выхожу, что он мне жениха нашел, какой-то там сын маминой подруги… или его друга… Я не очень поняла, но сказала, что не пойду. Я ведь думала, ты мне предложение сделаешь. – Береслав даже головой замотал. – А дядя сказал, что за тобой больше нет перспективы. И вообще – или замуж, или отрабатывать учебу. И главное, папенька с ним согласный. И маменька… Все против меня! Я и решила, что отработаю. Назло отработаю. В конце концов, я свободная женщина!

– Свободная…

– Вот ты меня понимаешь. Жаль, что нам расстаться выпало. Но не переживай, я буду о тебе помнить. Слушай, как ты думаешь, мне какой купальник взять, белый или черный? Белый на Белом море… Или по контрасту? Тем более белый у меня уже есть, я в нем на Черное летала, а черного нет. Но мне черный не очень идет…

– Красный, – посоветовал Береслав. – Главное, чтоб на меху…

Глава 5

О радостных и не слишком перспективах сельского хозяйства

Тяжела жизнь в деревне. То закопай картошку, то откопай обратно…

Откровения одного очень городского человека, которому случилось вдруг купить дачу

– Маруся! – Вопль, раздавшийся снизу, прервал приятную полудрему, сквозь которую доносился стрекот кузнечиков, куриное кудахтанье и гудение пчел в густых кудрях липы.

Липа была старой, от возраста чуть накренилась, едва не дотянувшись до старого забора. Под ним, на телеге, Маруся и прилегла.

На минуточку. У нее, между прочим, право отдохнуть тоже имеется.

– Маруся! – Голос у Таськи зычный, такой и мертвого подымет.

Куры заткнулись, кузнечики тоже.

Только пчелы продолжали гудеть.

– Чего? – Маруся подавила зевок.

Время – полдень, самый солнцепек, и люди нормальные от солнца прячутся.

– Вот ты где! – Таська поспешно забралась в телегу. – Тебя Петрович ищет!

– Зачем?

Двигаться б