Его ты любишь любовью, которую мне никогда не будет дано понять, потому что она выше моего разумения и вообще непостижима. Так что будь счастлива с ним, сделай мне такой подарок. И ему тоже.
2 Ұнайды
Джошуа гораздо больше, чем первая любовь. Он самая большая моя любовь и останется ею до моего последнего вздоха. Моя единственная и самая главная любовь… Его никто не смог превзойти, даже лучший из мужчин, даже твой отец.
2 Ұнайды
Никогда не стоит забывать аромат цветов. В нем словно таится привкус детства.
1 Ұнайды
Я отказалась от той, кем была, и стала другой – чтобы выжить.
1 Ұнайды
Выходит, жизнь шла, а я только и делал, что дожидался, когда она наконец закончится.
1 Ұнайды
Глава двадцать четвертая
На западной стороне пляжа
– Мама, проснись… Мама?
Лизин голос был таким далеким, я пыталась сжаться в комок, чтобы справиться с холодом, от которого в последнее время не могла избавиться. Дочка натянула на меня плед.
– Просыпайся… Он тебя ждет… Джошуа тебя ждет.
Мне с трудом удалось разлепить веки, и я встретила ее светлый и грустный взгляд. Лиза погладила меня по щеке, у меня перехватило дыхание, и я вцепилась в ее руку.
– Я только что от него, мне нужно было познакомиться с ним и понять, могу ли я ему доверять… Он пишет для тебя музыку, – с улыбкой сообщила она.
Меня захлестнуло волнение. Какая же храбрая у меня дочь, если она позвонила в дверь мужчины, которого ее мать любила больше всего на свете, но который не был ее отцом. Смерть принимает любые извинения, она разрешает согласиться с тем, против чего в обычное время вы бы бурно протестовали. Расскажи я Лизе о Джошуа до того, как стало очевидным, что я вот-вот уйду, она, возможно, закричала бы, возмутилась, а я бы сочла, что она права, и не обиделась. Но поскольку я умирала, она больше не смотрела на вещи глазами девушки, отвергающей возможность любовной связи у своей матери. Да, она стала более зрелой. Теперь она рассуждала, как женщина… и ее единственным желанием было облегчить мой уход…
А еще она сообщала мне нечто прекрасное, волшебное, невообразимое. Она и представления не имела о подарке, который только что преподнесла. Джошуа сочинял музыку. Он опять сочинял ее для меня. Все эти годы он хранил меня в своем сердце, в своей душе, несмотря на то что я ему сделала. Желание присутствовать при этой сцене было сильным, хотя мне вовсе не обязательно было стоять рядом с ним, чтобы представить сосредоточенного, охваченного любовью Джошуа. Я обожала периоды его творческого возбуждения и часами наслаждалась зрелищем того, как он набрасывается на клавиатуру и исступленно заполняет листы нотной бумаги. И как, сочтя, что написанное его удовлетворяет, он молча приглашает меня к роялю, чтобы я сыграла. Сыграла для нас то, что создано им.
Лиза вытерла текущие слезы.
– Не тяни, прошу тебя.
Она меня умоляла. И была права. От часа к часу мое состояние ухудшалось.
– Позвони папе и теткам, не хочу, чтобы ты слишком долго оставалась одна, и скажи, пусть поторопятся.
Лиза помогла мне переодеться, предложила расчесать волосы, потому что у меня не было на это сил, немного накрасила. При этом я старательно избегала глядеть на свое отражение в зеркале.
– Мама, для него ты всегда будешь самой красивой. Я прочла это в его глазах, – успокоила она. – Я сейчас делаю все только для тебя. Хочу, чтобы тебе было комфортно.
Ее усилия не будут вознаграждены, никакие уловки не скроют маску, которая приклеилась к моему лицу и никогда больше не отлепится от него. Но я не мешала ей ухаживать за мной, получая удовольствие от прикосновений ее нежных пальчиков к коже и волосам, от аромата духов, которые она брызнула на мою шею.
– Я бы хотела пройти по пляжу. Дай мне то, что твои тетки приготовили на экстренный случай, мне это понадобится, чтобы продержаться.
Она без возражений выполнила мою просьбу.
Почувствовав, что достаточно окрепла, я прошла по дому, откладывая в памяти каждую деталь жилища Софи, поскольку думала, что никогда больше его не увижу. Я радовалась, что успела побывать здесь. Каждая картина былого счастья, каждый глоток воспоминаний умиротворяли меня и облегчали мой последний шаг.
Я протянула руку к Лизе.
– Проводишь меня немного? Мы ведь ни разу не прошли по пляжу вдвоем.
Она бросилась ко мне и спряталась в моих объятиях. Потом высвободилась, уступив натиску горя, и долго плакала, повторяя шепотом: “Мама, я люблю тебя, мама”. И я, тоже шепотом, говорила ей о своей бесконечной любви, о благодарности за то, что она позволила мне пойти к нему, а еще много раз подряд просила у нее прощения.
Стояла хорошая погода, зимнее солнце ярко светило и отражалось в воде. Мне повезло, оно провожало меня на главное свидание моей жизни. Мы с Лизой осторожно, ступенька за ступенькой, насколько мне позволяли малые остатки энергии, спустились по лестнице, дочка крепко сжимала мой локоть. Я питалась ее силой и насыщалась ее теплом.
И наконец мы вышли на песок.
Я заулыбалась.
Этот пляж был самым красивым из всех, на которых я бывала. А ведь с Васко я любовалась многими пляжами, и действительно один был великолепнее другого. Но никакой не мог сравниться с этим. Океан бушевал, жил по собственным законам, глубокий синий цвет встречался с сияющим и нежным изумрудно-зеленым. Ад и рай справляли в воде свадьбу. У самого берега дно резко опускалось. Когда я была маленькой и потом, с Джошуа, входя в море, я неожиданно оказывалась на серьезной глубине. Меня это забавляло, а он пугался. Ты считаешь себя в безопасности, твои ноги стоят на песке, вода достает до талии. Делаешь еще шаг – и тебя накрывает с головой. Ты погружаешься в воду и видишь только ее. Ты задерживаешь дыхание. Поднимаешь ресницы. Вслушиваешься в глухие звуки. Позволяешь волнам качать тебя. Любая, чуть более сильная уносит тебя.
Я хотела бы, чтобы мое существование остановилось именно так.
Мы шли медленно. Времени у меня оставалось мало, и все же я не торопилась. Каждая секунда была драгоценной. Лизины глаза не отрывались от моих, мои – от дома Джошуа. Мне недоставало храбрости, чтобы встретиться взглядом с дочкиной печалью. Скорее всего, я бы сразу, прямо здесь рухнула, если бы позволила себе это. Поэтому я сосредоточила внимание на восточной оконечности пляжа. Дом Джошуа нависал над берегом… Он господствовал над бухтой, океаном, стихиями. Именно в нем наша история завершилась, пусть и не реальным разрывом. Последние воспоминания об этом доме были ужасны. Но все-таки мы были в нем и очень счастливы, и безмерно влюблены. Мое воображение заполонили картинки: Джошуа на террасе. Вот он стоит над миром, как будто парит над ним, и я парю вместе с Джошуа. Я прижимаюсь к нему, мы всматриваемся в открытое море, звуки наполняют наши головы, и мы бесконечно далеки от всего остального. От того, что нас ранит.
– Мама, к нам идет Натан.
Я вынырнула из грез и улыбнулась дочке.
– Давай его подождем.
Она удивилась, но спорить не стала. Только еще сильнее обняла меня, чтобы я не шаталась. Я повернула голову к бежавшему к нам сыну Джошуа.
– Лиза, – с большой нежностью произнес он и только потом обратился ко мне. – Здравствуйте, мадам, не уверен, что вы помните меня, я…
Молодой человек сиял, и от него исходило чувство надежности. В то же время нельзя было не заметить присущую ему мягкость, которой его отец никогда не давал волю.
– Здравствуй, Натан… зови меня Мадлен.
Он отступил на шаг, разглядывая меня, потом закатил глаза к небу, обрадованный и взволнованный.
– Мадлен… Это вы… Как я сразу не догадался! Я законченный идиот! Вы же та самая папина Мадди! Когда он изредка спит, он говорит о вас во сне.
Если бы я могла, я бы покраснела.
– Я как раз иду к нему.
Его лицо просияло еще больше, если такое возможно – Натан явно был безумно счастлив. Косвенно я и его заставлю страдать. Зато он, возможно, лучше поймет своего отца в том будущем, частью которого я уже не буду.
– Вы идете по пляжу?
– Прилив пока достаточно низкий, так что можно будет подняться по лестнице, и вообще я всегда ходила здесь.
– Подожди, мама, – перепугано перебила меня Лиза, – я не сообразила, но ты же не можешь карабкаться по ступенькам, это слишком опасно.
– Давайте я вам помогу, – охотно предложил Натан.
Я поцеловала дочку и высвободилась из ее объятия. Она опешила и даже не успела возразить.
– Спасибо вам обоим, но остаток пути я должна пройти сама.
– Нет! – запротестовала Лиза.
– Я справлюсь. У меня достаточно сил – вспомни, сколько всего я приняла.
– Я запутался, – прервал нас растерянный и явно обеспокоенный Натан. – Что происходит?
– У меня к тебе просьба, – в свою очередь перебила его я. – Останься, пожалуйста, с Лизой. Не хочу, чтобы она была одна, Лиза все тебе объяснит… Ты тоже имеешь право знать. Мы с тобой не знакомы, и я об этом очень сожалею, честное слово, но я рассчитываю, что ты сможешь меня простить.
– О чем вы?
– Мама? – позвала Лиза полным отчаяния голосом.
– Это еще не последний раз, я уверена, вот увидишь.
Я всем сердцем надеялась, что не обманываю ее. Я обязана выполнить свое обещание. Это важно. Потом я обратилась к Натану:
– Я могу на тебя рассчитывать?
Вместо ответа он бросил на меня открытый, уверенный взгляд. Я еще раз поцеловала дочку и пошла, не оборачиваясь, не обращая внимания на ее рыдания, с которыми она пыталась совладать.
Я подошла к скалам. Волны уже облизывали их. Дорога по пляжу оказалась более длинной, чем в моих воспоминаниях. Ничего удивительного, раньше я преодолевала это расстояние бегом, летела к Джошуа. Я немножко постояла, уговаривая себя, что должна продержаться. Я верила в лекарства, заготовленные сестрами: они пообещали, что эти средства добавят мне немного времени перед концом, если я этого захочу. Я втянула в легкие пропитанный йодом воздух, которого мне очень не хватало и в который я так любила погружаться глубоко-глубоко. Он должен был на последнем отрезке раздуть во мне сохранившиеся искры жизни. Я одолела первую ступеньку, потом вторую. Подымаясь по лестнице, я старалась сохранять концентрацию, сражалась с болью и подгибающимися коленями, часто останавливалась, чтобы отдышаться, а заодно и осознать, какой момент я вот-вот переживу.
Прежде чем шагнуть на террасу, я позволила себе еще чуть-чуть помедлить и посмотрела на пляж. Лиза вцепилась в руку Натана, чтобы не упасть, и это зрелище на мгновение поколебало мою решимость. Дочка наблюдала за мной, защищала на расстоянии. Инстинктивно я сразу признала, что сын Джошуа – хороший парень и сможет позаботиться о Лизе в ожидании приезда ее отца и теток, а может, и потом. Я была уверена, что она в безопасности.
Стеклянная дверь была приоткрыта, словно приглашая войти в тепло. Он ждал меня. Как долго? Зачем я причиняю нам такую боль? Как я продержалась столько лет без него? Возможно, я и заболела от того, что его не было со мной… Возможно, мое тело устало сражаться с воспоминаниями и с тоской по тому, с кем жизнь была такой яркой? Я переступила порог и прикрыла за собой дверь. Мысленно я поцеловала Лизу, видевшую, как я вошла, а потом скрылась в доме. Только что между нами вырос барьер.
Я была одна перед ним и перед той, кем была когда-то, перед той, что снова протягивала мне руку. Я оперлась об окно, чтобы устоять на ногах, не свалиться на пол. И чтобы суметь во всей полноте пережить драму, которая мне предстояла.
Джошуа сидел за роялем. Лицо вдохновенное и одновременно безмятежное. Тело изогнуто и наклонено к клавиатуре. Со своего места я различала черные круги у него под глазами. Играя, он всегда сильно напрягал руки. Если нервничал или страдал – еще сильнее. Он растягивал кисть больше, чем нужно: говорил, что должен причинить себе боль, чтобы убедиться, что жив. Иногда, перестав играть, он не мог пошевелить пальцами, парализованными болью, потому что спазм, который он сам вызывал, не хотел их отпускать. Примерно это сейчас и происходило. Его суставы были практически белыми.
Сочинение, которое он исполнял, потрясло меня. Джошуа был воплощением своей музыки. Его способ интерпретации всегда завораживал. Музыка и Джошуа непрерывно стремились к господству друг над другом, сохраняя при этом бесконечное взаимное уважение. Ноты будто гипнотизировали его, а он использовал свою власть над ними, чтобы укротить их, а потом превзойти. Впечатляющая точность и правдивость этой пьесы обрушились на меня со всего размаху. Я физически ощущала их. Что это за редкостная и неописуемая глубина, находившая такой отклик у моего тела? Его сводило, оно разрывалось. Эту музыку написал Джошуа, я узнавала его язык и стиль. Мне хотелось завопить от горя.
Его руки повисли над клавиатурой. Он попытался щелкнуть суставами, и его лицо исказилось от боли.
Нас накрыла тишина.
– Джошуа…
– Это тебе… Для тебя.
Он бесконечно долго вставал из-за рояля, как если бы хотел растянуть момент. Наши глаза нашли друг друга. Я всегда чувствовала себя лучше всего, когда он окутывал меня взглядом. Мы были одни в целом мире. Не существовало ничего, кроме Нас. Он звал мое тело, мою душу. Слова были бесполезны, как и в первую минуту нашей первой встречи. Я подчинилась порыву, который оказался сильнее упадка сил, преодолела разделявшее нас расстояние и бросилась в его объятия, а он их сжал. Его запах. Его тепло. Его вибрирующее тело, прильнувшее к моему. Мы двое как единое целое. Неистовая сила. Эта удерживающая нас рядом неистовая сила, которую я любила больше собственной жизни.
Он бесконечно долго вставал из-за рояля, как если бы хотел растянуть момент. Наши глаза нашли друг друга. Я всегда чувствовала себя лучше всего, когда он окутывал меня взглядом. Мы были одни в целом мире. Не существовало ничего, кроме Нас. Он звал мое тело, мою душу. Слова были бесполезны, как и в первую минуту нашей первой встречи. Я подчинилась порыву, который оказался сильнее упадка сил, преодолела разделявшее нас расстояние и бросилась в его объятия, а он их сжал. Его запах. Его тепло. Его вибрирующее тело, прильнувшее к моему. Мы двое как единое целое. Неистовая сила. Эта удерживающая нас рядом неистовая сила, кото
да. Разрушенная страстью, от которой сбежала. Сломленная мощью отношений, от которых сама отказалась. Мама и папа были чудесными людьми, идеальными родителями: они простили мне и мое отдаление, и безумие влюбленности, они распахнули передо мной дверь своего дома, были терпеливы, лечили меня своей деликатной любовью, ни о чем не спрашивая и не пытаясь доискаться, кто вынудил меня совершить немыслимое. Что до Сюзанны и Аниты, они потребовали, чтобы я все объяснила, хотели услышать о событиях, заставивших меня оставить Джошуа. Они хорошо относились к нему, но всегда сомневались в его цельности и опасались его слабостей. Поэтому они, не колеблясь, расковыряли рану. Со временем я начала их понимать, они хотели спасти меня от этой одержимости, излечить от невероятной и болезненной страсти, грызущей меня. Правда, они очень быстро поняли, что так я уже никогда больше не полюблю и что мне будет невероятно трудно, если не невозможно, еще раз поддаться чувствам.
Единственным человеком, которому я описала эту историю, был Васко. Как я говорила Лизе, Васко был в курсе всего, вплоть до мельчайших подробностей. Когда стало очевидным, что между нами что-то зарождается, меня с умноженной силой настигли воспоминания о Джошуа. Его лицо, запах, голос преследовали меня, стоило Васко ко мне приблизиться. Чтобы избавиться от этого бремени, быть честной с Васко и предоставить ему возможность осознанно сделать выбор, остаться со мной или отдалиться, я все ему рассказала. И он ответил с присущей ему восхитительной простотой: “Никогда не слышал о такой любви, какую пережила ты. Я не потребую и не буду ждать от тебя такой же”.
У тебя что-то осталось с тех времен? Фотографии? Видео? Покажи мне.
– Я избавилась от всего… было слишком тяжело… я никогда бы из этого не выбралась, будь у меня хоть малейшая возможность снова все увидеть или услышать. Я прежняя исчезла. Вычеркнула себя из мира музыки и из жизни Джошуа. Именно потому я больше никогда сюда не возвращалась и, главное, ни разу не коснулась пальцами клавиш. Ты не можешь себе представить, как глубоко я провалилась, какую тяжелую травму нанесла твоим бабушке и дедушке, твоим теткам. Мне понадобилось десять лет, чтобы вынырнуть на поверхность и перестать быть собственной тенью…
Я вернулась домой к родителям, уничтоженная и полная сты
Джошуа гораздо больше, чем первая любовь. Он самая большая моя любовь и останется ею до моего последнего вздоха. Моя единственная и самая главная любовь… Его никто не смог превзойти, даже лучший из мужчин, даже твой отец.
У нее изумленно расширились глаза.
Какое же облегчение – наконец-то произнести это вслух, повторить еще раз. Моя любовь к Джошуа возвращалась из изгнания. Я больше не обязана ее замалчивать, как если бы ее не существовало. Как если бы Джошуа не был частью моей жизни.
– Ты больше никогда его не видела?
– Нет… ни разу с тех пор, как уехала отсюда.
– И Сюзанна с Анитой не знали, что он здесь живет?! С ума сойти.
Я невольно улыбнулась.
– Джошуа умеет, когда надо, сделаться невидимкой… Тенью… Подозреваю, что ему не очень-то хотелось встречаться с твоими тетями.
– И что ты почувствовала, поняв, что он здесь?
– Это невозможно описать… Мне трудно тебе об этом рассказывать, я боюсь обидеть твоего отца.
– Не волнуйся, мама… я привыкла к тому, что вы не вместе… Я уже большая девочка. Вы с ним очень близки… но в то же время я всегда удивлялась, почему ты не начала новую жизнь? Наверное, поэтому? Из-за него?