автордың кітабын онлайн тегін оқу  Неискушённый. Том 2

Юрий Ель

Оглавление

Глава 21. Да здравствует королева!

Переступить порог родного дома Элейн было тяжело. Она вцепилась в руку Антала и не отпускала. Прескверный в свою очередь думал, что, если принцесса всё-таки отпустит, то упадёт, не удержавшись на ногах. Пребывала она в состоянии глубокого оглушения, молчала и не поднимала глаз. Будто вели её на плаху, а не к трону.

— Сначала я прикажу осмотреть дворец, госпожа, — проронил Вейлин тихо и тронул Элейн за плечо. — Необходимо убедиться, что здесь безопасно.

Ответом вновь послужила равнодушная тишина. Элейн, кажется, не заботило, остался ли во дворце кто-то живой. Она больше переживала из-за мёртвых, среди которых был её отец.

Принцессу сопровождали несколько человек: Антал, Рамон, Надайн и Эней, а ещё, конечно же, Вейлин Гонтье со своей свитой. Вечером сюда прибудут и другие — слуги, повара, иные придворные, готовые приступить к работе, которой во дворце накопилось немало. Их пришлёт Надайн, то были люди из её подчинения. Козлят тоже доставят во дворец и будут держать под охраной.

— Необходимо также пригласить священников. Чтобы помолились, осветили дворец. Это место священно, а его осквернили, — сказала глава семьи Беланже, осмотревшись.

Рамон, сложив руки на груди, поморщился:

— О чём ты говоришь? Мы — благословлённые. Одно слово наше сильнее тысячи их молитв, мама. Я помолюсь сам. Если потребуется, обойду все комнаты и этажи.

Надайн вскинула голову, бросив на сына ледяной, колючий взгляд:

— Не осталось в нас божественного благословения.

— А в тебе его, кажется, и не было, — презрительно фыркнул Рамон. — Так или иначе, суть не в нём, а в вере. Её у нас отобрать нельзя. И этого более чем достаточно! Я всё сказал: ни о каких священниках не может идти и речи. Не позорься, предлагая подобное. Я помолюсь сам.

— Как смеешь ты говоришь со мной в таком тоне?.. — Надайн едва не сорвалась на крик.

Её прервал Эней, встав между племянником и сестрой:

— Прекратите! Не здесь! И не сейчас!

В этот момент вернулся Вейлин с солдатами. Он объявил:

— Во дворце никого. Можете быть спокойны.

— А мы и не боялись, — ответил Рамон резко.

— Где мой отец? — тихо спросила Элейн.

Все уставились на неё. Ей не потребовалась перекрикивать, чтобы заставить их замолчать. Оказалось достаточно лишь полушёпота — надрывного, слабого — и каждый прислушался.

— Он в своих покоях. Мы отнесли его туда, — ответил Эней мягко.

И Элейн направилась туда, чуть помедлив. Будто размышляла над тем, хочет ли видеть его убитым. Не мёртвым, а именно убитым. Притом на опустевший трон она всё-таки побоялась взглянуть. Прошла мимо, отвернувшись — не принимала новую роль. Однако смиренно шла. Вели её долг и вера. Та самая, о которой только что говорил Рамон. Вера в бога единого, в его возвращение, в собственные силы и в то, что на будущее ещё можно повлиять. Оно казалось пустым и тихим, как этот дворец. Разрушенным и разорванным, как её семья. Но таковым лишь казалось. И чтобы его изменить, Элейн необходимо взойти на трон, взять на себя ответственность и принять все необходимые меры для спасения королевства. Для спасения будущего.

Принцессе нужно было посмотреть на своего убитого отца. Не для того, чтобы сломаться окончательно. Наоборот — чтобы стать сильнее. Смерть монарха в её понимании олицетворяла скорую гибель и всего Эрхейса. Ведь если до него скверна дотянулась, то легко расползётся и по улицам, по домам, пока не осядет в душах людей.

На лице его бледном и безжизненном Элейн увидит не умиротворение, а страшную усталость. В сердце, что больше не бьётся, услышит не тишину, а оглушительный крик боли и отчаяния. Она посмотрит на своего папу и сможет понять, насколько важно взять себя в руки и предотвратить надвигающуюся трагедию.

Смерть не поставит Элейн на колени. Наоборот — заставит подняться, шагать твёрдо и действовать.

— Я могу пойти с тобой? — спросил Антал, не собираясь настаивать.

Элейн ответила медленно и не сразу. Будто слова долетали до неё с задержкой, издалека. Как едва уловимое эхо.

— Нет. Я хочу побыть с ним наедине. И подумать. Поговорить, возможно. Прошу, оставьте меня. Позвольте… осознать.

Антал с пониманием кивнул. Он тронул принцессу за руку в знак поддержки и дальше не пошёл. Та поднялась на второй этаж и исчезла в коридорах. Шла тихо, еле перебирая ногами.

Прескверный проводил её взглядом, а потом заметил в стороне Рамона. Он тоже смотрел на Элейн, и губы его неслышно шевелились — он начал читать молитвы. Антал подошёл и спросил робко и тихо, словно о чём-то постыдном:

— Могу я… тоже помолиться с тобой?

Благословлённый активно закивал:

— Конечно. Если не знаешь всех молитв, я могу написать…

Антал покачал головой:

— Не нужно. Молитвенники благословлённых я от корки до корки знаю. Господин Меро помог. Мы с ним часто молились вдвоём.

— А жесту он тебя научил? Одну ладонь к сердцу прикладываешь, а указательный палец второй — к губам.

Антал удивился:

— Нет, о таком я не слышал. Что это значит?

Рамон объяснил терпеливо:

— Жест этот почти не используют сейчас — давно уже забывать начали. Предпочитают молитвы на коленях читать. Но мы, благословлённые, традиции чтим. — Он приложил ладонь к своему сердцу. — Сердце — источник веры, из него молитва исходит, в нём и надежда всегда теплится. Рукою касаясь, ты к нему тянешься. Держишься за надежду и веру. А палец у губ говорит о тишине. Что молитвы ты возносишь шёпотом, негромко, не на показ, а прежде всего чтобы самого себя утешить, самого себя священными текстами исцелить. Ведь Сальваторе их слышать не нужно. Он просто чувствует и знает. Когда же мы с прескверными или проклятыми боремся, молитвы выкрикиваем — оглушительно и твёрдо. Потому что исцеляем в данном случае не себя, а носителя скверны. Проклятия священных текстов всегда боялись.

Антал очень внимательно слушал и задал вопрос:

— Но ведь если осквернённое место необходимо осветить, то молитвы тоже нужно вслух читать?

Рамон улыбнулся мягко, тронутый искренней заинтересованностью Антала, а потом ответил:

— Здесь нет источников скверны сейчас. Верзила же заверил, что всё осмотрели. Поэтому исцелять нам нужно именно себя, Антал. Когда в душе покой воцарится, тогда и стены дворца свою боль отпустят, забудут о том, что видели, и нам напоминать перестанут. А сейчас нам плохо. Горько. Печально. И находиться тут тяжело. Потому нужно молиться в первую очередь для себя.

Антал всё понял и больше спрашивать не стал. Его поразило то, как Рамон изменился вдруг, заговорив о вере и боге. Он стал… спокойнее. Даже лицо разгладилось, брови перестали хмуриться. В золотисто-карих глазах появилось тепло. Он и Элейн всегда говорили о Сальваторе с благоговением. Они любили своего бога, а бог, вероятно, любил их. Причём любовь эта была иная, какую Антал, увы, не знал. Души их были спокойны, ими не пытались завладеть. Неужели такое возможно?

С этими мыслями Антал двинулся дальше, действительно собираясь обойти каждую комнату. Рамон последовал за ним. А Эней вдруг, завидев молящегося прескверного, повторил за ним. Приложил руку к груди, а палец — к губам, и зашептал. Одна только Надайн бездействовала. Смотрела на Антала холодно и недоверчиво. Брать пример с какого-то там избранника Тенебрис она не собиралась. Это госпоже Беланже казалось оскорбительным и низким. Она предпочла удалиться. Вероятно, пожелала уединиться где-нибудь в покоях и подумать. Быть может, ей в самом деле было тошно от мысли, что единственной надеждой и опорой в сложившейся ситуации стал именно прескверный. Тогда как сама она веру почти утратила. Чувствовала бессилие.

Так или иначе, Надайн ушла. Не захотела смотреть на Антала, образ которого будто глаза резал. А вот сам Антал на неё не обращал никакого внимания и был погружён в молитву. Ему искренне хотелось помочь хоть чем-то. Молясь, он думал об Элейн, просил дать ей сил и терпения. Умолял даровать душе короля покой. А для себя просил только одного — воли.

О чём, интересно, молился Рамон? Вероятно, тоже о принцессе и короле. А ещё о Бартоломью. Конечно! Не мог он о принце забыть. И за покой его души переживал больше всего. Даже сильнее, чем за себя.

— Иду в сапогах по вычищенному полу и стыд испытываю, — вдруг усмехнулся он горько. — Не принято ведь во Дворце Дезрозье в обуви ходить.

Антал вспомнил о том, что в первую встречу Нерон и Элейн действительно были босыми. Тогда его удивило это.

— А почему?

Рамон пояснил:

— Всё дело в Нереиде — покойной королеве. Она больна была, мучалась страшно. Головные боли терзали так сильно, что она кричала, не спала ночами. Порой целыми днями молчала. Она стала слишком чувствительна к шуму. В слёзы бросалась, если, сумев наконец уснуть, вдруг просыпалась от любых звуков.

Благословлённый опустил глаза в пол, указав на него:

— Слышишь, как каблуки сапог по мраморной плитке стучат? По паркету так же. Нам кажется, что не громко. А вот покойная Нереида с ума сходила даже от такого малейшего шума. Вот и принял Нерон решение без обуви ходить, и всех обязал, в том числе и слуг. Я хорошо помню, как, явившись в гости, меня поразило это новое правило. Приходилось разуваться и говорить на полтона ниже. Но, конечно, я всё понимал.

Он вздохнул:

— А потом Нереида умерла. Однако правило это закрепилось, превратилось в самую обыкновенную привычку. Или же Нерон желал, чтобы по сей день во дворце тишина стояла. Чтобы желанный покой королевы не нарушить случайно.

Антал вспомнил, как цокал в тот день каблуками, шагая размашисто и гордо. А король ни слова ему не сказал. Стерпел, позволил так себя вести. И прескверный испытал стыд. Захотелось извиниться, да вот только Нерон не услышит уже. Поздно.

Зато сейчас, сам за собой не заметив, шаг сбавил и постарался идти тихо. Рамон заметил это и усмехнулся

— Что? — смутился Антал, отведя взгляд. — Странный я прескверный, да?

— Не знаю, что там насчёт прескверного, но человек ты точно хороший.

У Антала побежали мурашки. А Рамон сказал следом:

— Я бы хотел сходить в покои Бартоломью. Один. Оставил там кое-что и хочу забрать. Можем встретиться позже в гостевом зале. А там уже слуги и повара прибудут. Комнаты и ужин нам приготовят.

Антал кивнул:

— Да, конечно.

И Рамон ушёл. Прескверный же шагал дальше. Читая молитву, он осматривался по сторонам. Старался затронуть взглядом каждый уголок, каждую вещь, чтобы осветить и скверну прогнать. Боялся, как бы ненароком ею же всё вокруг не заляпал. И вообще отчего-то молиться ему по сей день было стыдно. Будто права не имел и своими греховными губами священные тексты очернял. Но Антал боролся с этим ощущением и отчаянно пытался принять себя в первую очередь как человека, а не прескверного.

Мысли вновь вернулись к Элейн. Как она там сейчас? Плохо, несомненно. Она наедине с горем. Однако принцесса чётко дала понять, что никого и не желает видеть рядом с собой. Захотела справиться самостоятельно. И Антал гордился ею. Безгранично уважал. Знал, что в данный момент она борется — с отчаянием, страхами и навалившейся, точно камень, слабостью. Элейн станет победителем в этой неравной схватке и вернётся. И из покоев своего убито отца она выйдет другим человеком.

***

Элейн стояла у кровати отца, стиснув зубы. Глаза заволокло пеленой, они намокли. Но ни одна слеза так и не скатилась по щекам. Принцесса им этого позволить не могла. Она держала спину ровно, сжимая кулаки. И смотрела на короля очень внимательно. Видела, однако, не монарха, а своего папу. И образ его — бледный и измученный — стремительно проникал под кожу. Но в памяти он таким не останется. Нет! Этого допустить нельзя. Нерон был красив при жизни, силён и мудр. Он не выглядел, как старик, поглощённый собственным безумием. И не было у него этих кошмарных следов на шее! Да, Нерон был другим. Другим и запомнится.

Хотелось поплакать на его плече, ощутить тёплое прикосновение руки, но всё, что Элейн позволила себе — это сесть рядом, на самый краешек кровати. Она боялась, что если сейчас поддастся скорби, то рассыпется. Если даст слабину и разрешит горю овладеть ею, как это было с Бартоломью, она упадёт и уже не сможет встать никогда. Потому, поджав губы, подавляла вой. А он душил, обхватив ледяными, жестокими руками шею. Он требовал свободы и хотел вырваться.

В голове то и дело мелькала поганая мысль: «я осталась сиротой, семья моя убита, и теперь мне нужно лечь рядом с ними. Папа мудрым советом не поможет. Бартоломью свет забрал с собой. Их, сильнейших, сломить сумели. А что же могу я? Непригодная для трона, потерянная и сбитая с толку.»

Но Элейн её гнала. Зажмуривалась, дрожащими руками закрывала уши в надежде заглушить. И спасала её другая мысль, звучащая не так громко и навязчиво, не так резко и болезненно, но мягко, исцеляюще: «А я свой свет зажечь смогу. Засияю, народ буду вести. И мудрость обрету. Взойду на трон, чтобы его сохранить. Королевство на падёт, пока монарх жив. А я — жива.»

И, наступив себе на горло, Элейн прогнала слёзы. Она подумала вдруг об Антале. Он помог удержаться ей на ногах в начале пути, а теперь принцесса должна была найти опору в самой себе. Чтобы суметь взвалить на себя груз ответственности и удержаться, не уронить тяжёлую корону. Чтобы осилить неприподъёмную державу.

Антал был готов упасть вместе с ней. Но Элейн поняла, что не хотела бы этого. И она выдержит что угодно, лишь бы не тянуть его вниз.

Да, став королевой, Элейн найдёт опору в самой себе. И падать им не придётся.

Она взглянула на папу ещё раз. Коснулась руки, прощаясь. И вышла из покоев, так и не проронив ни слезинки.

***

Воспоминания. Рамон хотел найти в покоях Бартоломью именно воспоминания, чтобы забрать их с собой.

Напугать молодого господина Беланже всегда было трудно, но почему-то именно сейчас его сердце билось очень быстро. За ним никто не гнался, никто не угрожал. Это покои убитого друга вызывали страх. Там осталось много его вещей. Там всё — про него и о нём. И увидеть их — всё равно что глубокую рану себе нанести.

Рамон и не заметил, как дрожали его руки, когда тянулись к ручке двери. И в горле пересохло. А вот глаза наоборот — сделались мокрыми. Что же будет, когда им доведётся встретиться? Рамон боялся представить, во что превратили Бартоломью. Не представлял, осталось ли что-то в нём от человека, которого он знал. Может, и оплакивать уже давно некого?..

Двери приоткрылись. Медленно, робко. Рамон заглянул в покои через щёлку. Живот скрутило от переживаний, к горлу вновь подкатил мерзкий кровяной комок. Его вот-вот могло стошнить. И в ногах появилась противная слабость. Но благословлённый держался. Сглотнув с усилием, он толкнул двери неуверенно и замер на пороге.

В комнате было светло, даже несмотря на то, что солнце то и дело пряталось за тучами. Лучики его редкие осторожно, но при том настойчиво проникали через окно и падали на ковёр. Казалось, покои Бартоломью осень попросту игнорировала. Она не проникала именно сюда, не позволяла серости войти и хозяйничать. Или это сам Бартоломью, последний раз покинув комнату, забыл взять с собой свой свет? Оставил его для других. Для тех, кому он однажды будет очень нужен.

Кровать заправлена и нетронута, на письменном столе — покрытые пылью записи, целые стопки исписанных листов. Чернила в чернильнице высохли. И почему-то именно это поразило Рамона сильнее всего. Сухие чернила! Такого никогда не было. Бартоломью много писал, постоянно! Именно в несчастных чернилах Рамон и увидел истину — осень, пусть в покои и боялась заглянуть, но увядание, тем не менее, уже здесь.

Он обхватил себя руками, поджал губы и подошёл-таки к столу. Одними только кончиками пальцев взял незаконченные записи и прочитал. Это была их пьеса. Вернее, её продолжение, о котором Рамон ещё не знал. В ночь, когда Бартоломью убили, а его прокляли, они репетировали другое. Из-за этого возникло обманчивое чувство, что принц писал её уже после своей смерти. А если мог писать, значит, жив. Но это неправда. Сердце попросту отчаянно пытается себя обмануть.

Руки затряслись сильнее. Сдерживать кровавый комок и слёзы становилось всё сложнее. Рамон потерял не только названного брата, но и будущего короля. Обретёт ли он когда-то такого же друга? Нет. Сможет ли найти Бартоломью замену? Ни в коем случае. Никого похожего на принца благословлённый не видел и, честно говоря, не надеялся. Подобные ему не каждое столетие рождаются. Ведь так нести свет и заполнять пустоту сможет не каждый.

Рамон вспомнил вдруг один момент. Это то, зачем он и явился в покои принца.

Было это несколько лет назад. Он явился во дворец и, поклонившись королю, сразу проследовал в покои Бартоломью. Застал его за весьма неожиданным занятием. Принц неуклюже развалился в кресле, неизящно закинув ногу на ногу, и, вытащив кончик языка, шил костюм Нуто. Пальцы его были исколоты, иголка не слушалась и отказывалась делать ровные стежки. На лице застыла напряжённая сосредоточенность, брови нахмурились. Волосы взъерошились и спутались, лежали неаккуратно. Вокруг валялись, истерзанные лоскуты бархата, красные атласные ленточки — часть костюма — и разноцветные катушки с нитками. Комната была похожа на захламлённую кладовую. И Бартоломью над этим бардаком властвовал. Надо сказать, выглядел он при этом очаровательно. Казался таким невинным и даже блаженным.

— Чем ты занят? — поинтересовался Рамон, не зная, куда и ступить. — В Эрхейсе столько достойных портных, а ты тут сам с костюмом возишься! Ты ведь не умеешь шить.

Принц похихикал:

— Боишься представить, какой костюм я сошью для тебя? Стыдно будет в таком на сцене показаться?

Рамон сложил руки на груди и задумался, рассматривая алый плащ от костюма, который, честно говоря, получился неплохим. Ну, для театрального выступления, а не выхода в свет, конечно же.

Он ответил прямо:

— Просто никогда тебя за шитьём не видел. Это ремесло непростое. Чтобы получилось достойное одеяние, необходимо иметь вкус, намётанный глаз, разбираться в тканях и так далее… Ты, несомненно, хорош в писательстве. Гениальный драматург, скажу без прикрас! Ты знаешь, я не стал бы хвалить просто так. Но вот костюмы…

Бартоломью знал Рамона как облупленного. Понимал, каким капризным привередой тот всегда являлся, и как важно ему было быть идеальным во всём. Потому принц ничуть не обиделся. Да и не пытался друг его оскорбить! Так, ради приличия критиковал. Зато каждой строчкой пьесы он восхищался. Искренне, по-настоящему.

— Господин Беланже, я научусь шить, не волнуйся! — ответил принц, ослепительно улыбнувшись. — Потому и начал со своего костюма. Чтобы поднатаскаться, освоиться. Твой костюм выйдет отличным. Я вообще-то серьёзно подхожу к постановке пьесы. Хочу, чтобы она была шикарной. Чтобы о ней говорили! И когда королём стану, меня будут вспоминать как человека творческого и чувствительного. Пусть знают, что сердце у меня горячее! Сияет и согревает.

— Я тоже переживаю за твою пьесу. Хочу быть готовым на все сто. Всё-таки на сцену Большого театра выйду. Все будут смотреть.

Бартоломью уловил волнение в его голосе и, отложив иголку, мягко объяснил:

— Это не обязательство, Рамон. Мы должны получить удовольствие от нашей задумки. Сыграть на сцене, показать свои таланты — это весело, это приятный опыт. Будет, что вспомнить, в конце концов! Мы ещё наследникам похвастаемся! Когда ещё на сцене блистать, как не сейчас? Пока молоды и красивы. И пьеса не обязательно должна быть идеальной, пойми. Пусть и костюмы не будут идеальны, и причёски, и грим… Главное другое.

Рамон поднял на него удивлённые глаза:

— А что тогда главное?

— Мы, наверное. Душа, вложенная в эту пьесу. В нашу игру. И на шероховатости зрители не обратят никакого внимания, вот увидишь!

Рамон задумался и молчал какое-то время. Бартоломью же вновь взялся за иголку с нитками и продолжил шить. Разговор этот был вовсе не про пьесу. Принц вкладывал иной смысл, он лишь привёл её в пример как символизм. Знал ведь, как Рамону важна «идеальность». Та самая, навязанная Надайн.

И разговоров таких было немало. Бартоломью никогда не говорил об этом напрямую. Боялся обидеть, видимо, или в душу без спроса залезть. Ему никогда не было плевать на окружающих. Складывалось впечатление, будто он и не прилагал особых усилий, чтобы утешить и поддержать. И у него получалось. Лучше, чем у кого-либо. В этом и заключается особенность людей, несущих свет. Он просто сиял и всё. И этого, казалось, было достаточно.

Рамон понял, что с Бартоломью не нужно было быть идеальным. Он позволял и прощал другу капризы и вредность, выслушивал критику, порой, жестокую, и никогда не просил закрыть рот, быть тише и сдержаннее. Сдержанности и тишины и без того было много дома, в усадьбе Беланже. Здесь же, в покоях принца, разрешалось говорить, что вздумается и когда вздумается, позволялось быть настоящим и искренним. Рамон нуждался именно в таком друге, который докопается до истинной его натуры, разглядит её, поймёт и примет. Поможет раскрыться.

— И чего нос повесил? — принц сморщился наигранно. — И лицо такое кислое стало!

— Ничего подобного! Не такое у меня лицо! — возмутился Рамон, а потом тут же стих, продолжив: — Просто… спасибо тебе. За то, что говорить со мной не боишься, за честность и доброту. Другие парни из знатных семей меня всю жизнь стороной обходили. Боялись, как будто. И сам знаешь, какие разговоры обо мне ходят. Мол, высокомерен я, нос ворочу…

Бартоломью звонко расхохотался:

— Так ведь ты высокомерен и часто нос воротишь! Стоишь вечно в стороне, как натянутая струна, и смотришь, будто оценивающе. Расслабился бы да пообщался.

Рамон вдруг вспыхнул и рявкнул так, что аж волосы его подпрыгнули:

— А чего же ты тогда со мной дружбу водишь?!

Бартоломью пожал плечами:

— Да просто неважно это всё. Я тебя настоящего знаю. Ты — мой лучший друг. Брат! Не по крови, но по духу! Я бы тебе жизнь доверил, Рамон. Я бы, не раздумывая, благословил твой брак с сестрой, если бы вы захотели…

— Уж ты-то нас не сватай! Вроде умный, а несёшь глупости. Фу! Ещё принцессы в моей жизни не хватало. Принца вон и без того слишком много.

Бартоломью продолжал хохотать, довольный реакцией Рамона. А тот лишь распалялся:

— Смешно тебе!.. Ты давай не отвлекайся. Иголку в руки, и работай над костюмом. Мне сообщить тебе свои параметры? Я хочу как можно скорее увидеть уже свой образ, в котором буду играть!

И принц, продолжая смеяться, послушно взялся за иголку, кивая. Он опустил глаза, пытаясь вставить нитку в ушко, и не увидел, как губы Рамона тоже тронула тёплая улыбка.

А теперь Рамон смотрел на то самое кресло. Оно пустовало. Не было вокруг ни ниток, ни лоскутов бархата, ни лент… Лишь засохшие чернила и пыль на рукописях.

Тошнота подкатила внезапно, резко и удушающе. Закрыв рот рукой, Рамон уже отточенным движением попытался вытащить из кармана платок, но там его не обнаружил. И, в ужасе распахнув глаза, не удержался и изверг из себя ком крови. Заляпал лицо, шею, рубашку и руки. Стоял теперь, пошатываясь и дрожа. Тело бросило в пот. Из глаз едва не покатились слёзы. Стало совсем плохо. Невыносимо!

Но пришёл он сюда не ради страдания. Оно и без того затянулось. Боль не стихала ни на миг, и даже попытка забыться в обществе милой и нежной Евадне не спасла, хотя Рамону хотелось бы узнать её получше. И на дне бутылки не нашлось желанного утешения, хотя обычно это помогало Энею. Всё дело было в непринятии.

Пришёл сюда господин Беланже, чтобы попрощаться. Забрать с собой ценные воспоминания и отыскать смирение. Он хотел поплакать тут в последний раз и поклясться себе, что больше не проронит ни слезинки. Потому что отпустит. Изменить ничего нельзя, как бы ни хотелось. Пьеса так и останется незаконченной, Бартоломью не вернётся.

Рамон упал на колени, обессилив окончательно, и заскулил-таки. Слёзы покатились по щекам. А когда иссякли, на душе стало легче. И вовсе он не стыдился своих эмоций, хоть и не желал их показывать. В конце концов, не обязательно быть идеальным.

И вот так «неидеально» Рамон попрощался. Позволив себе не сдерживаться и прожить боль по-настоящему.

Он бросил взгляд на пустующее кресло ещё раз, помолился и покинул покои, ни разу не обернувшись.

***

Антал закончил молитву и направился в гостевой зал. Однако, пересекая тронный, наткнулся на Вейлина. Тот стоял на коленях перед троном, склонив голову. В глазах его читалась боль и… вина? В любом случае, откровенничать с ним Антал не собирался и уж тем более утешать, потому поторопился пройти мимо. Но Вейлин Гонтье не был бы Вейлином Гонтье, если бы промолчал, находясь в обществе прескверного:

— Если я узнаю, что ты причастен к смерти короля и принца, то оторву голову голыми руками. Поверь, мне хватит на это сил. Твоя тонкая шея хрустнет так громко, что даже после смерти этот звук будет обрушиваться на тебя оглушительным эхом. Я не прощу убийство монарха и наследника. Никому и никогда. И виновника обязательно отыщу.

Антал скривился от негодования и злости, но отвечать ничего не стал. По всей видимости, командир скорбел и к тому же испытывал стыд и вину за то, что монарха не сберёг. Вот и нападал на прескверного, потому что ему говорить позволено что угодно. Срываться на благословлённых он не имел права и вряд ли хотел. Потому Антал решил пропустить злые, полные желчи слова, мимо ушей. Хотя высказаться очень хотелось. Язвительная натура щекотала нервы, скребла по органам и требовала выхода. Она не принимала молчание. Но Антал не поддался.

Как вдруг раздался тот самый кошмарный звук. Звон доспехов. Прескверный замер, и первым его порывом было закрыть уши. Руки затряслись. К этому, как оказалось, нельзя привыкнуть. Тело само реагирует. Оно напугано и ожидает, что вот-вот получит пару-тройку ударов.

Обернувшись медленно, Антал увидел, что Вейлин постукивал себя по своей броне. Легко, кончиками пальцев. Но этого оказалось достаточно.

Смотрел командир угрожающе, а на лице вдруг появилась злобная ухмылка:

— Не нравится тебе, да? Побледнел весь. Помнишь, значит. И я не дам тебе забыть. Воспоминания эти держи при себе как талисман. Пусть всегда будут с тобой. Возможно, так ты подумаешь дважды, прежде чем совершишь очередную ошибку. Она станет роковой.

Вейлин открыто издевался, злорадствовал и потешался над душевными шрамами прескверного. Но даже сейчас он не поддался на провокацию.

Закрыв-таки уши, утихомирив сердце и приведя в порядок дыхание, Антал прошёл в гостевой зал, устроился там в кресле и ждал Рамона. Руки его дрожащие крепко вцепились в подлокотники и не отпускали, пока благословлённый не вернулся.

Утро следующего дня оказалось шокирующим. Проснулись обитатели Дворца Дезрозье от оглушительного шума и повскакивали со своих постелей, не понимая, что происходит. Дворец потряхивало, как от землетрясения. Он стонал, грохал и скрипел вымученно, как умирающий великан. Мебель подскакивала, съехав со своих мест. А потом произошёл сильный толчок. Каждый, кто стоял на ногах, рухнул. Столы и стулья перевернулись. Раздался громкий хлопок, и в окна ударили брызги и волны.

Антал выскочил из покоев и помчался к балкону, где застал Элейн. Стояла она, опершись на каменные перила, и смотрела вдаль. Ветер подхватывал её волосы, теребил юбку роскошного одеяния, а на смиренное лицо падали брызги.

— Что происходит?.. — изумлённо прошептал Антал.

Он подошёл ближе и посмотрел вниз, обнаружив, что остров, на котором и располагался дворец, вдруг опустился вниз и теперь стоял на воде.

Элейн ответила печально:

— Божественный пантеон, питаемый силой Сальваторе, пал. Связь с богом моего дворца и, должно быть, всего Эрхейса ослабела окончательно. Вот и не смог он больше в воздухе парить.

Антал тронул её за плечо:

— Мы это исправим. Три козлёнка из четырёх уже у нас.

Элейн кивнула, но безрадостно. Она всё ещё пребывала в подавленном состоянии. Смотрела вдаль и наблюдала за тем, как на берегу скопились люди, ошеломлённые произошедшим. Жители королевства, несомненно, беспокоились. Как ни скрывай от них правду, они всё равно её чувствуют и видят прекрасно, что не всё в порядке.

— Через несколько дней коронация, — промолвила Элейн слабо. — Сразу после неё будем решать, что делать с четвёртым козлёнком.

— У тебя уже есть мысли на этот счёт?

— Никаких, — вздохнула принцесса. — Но я обязательно найду выход.

О смерти короля объявили. О смерти принца — тоже. Пришлось, иначе народ не понял бы, почему вдруг именно Элейн решила взойти на трон. Ведь наследником являлся Бартоломью. Его и надеялись видеть в качестве монарха. Да и скрывать подобное долго не удалось бы. Теперь это уже было ни к чему.

За эти дни к острову провели мост — простой, деревянный. На каменный не хватило бы времени. И теперь люди могли прийти сюда, где никогда не были и могли видеть дворец лишь издалека. Они явились, чтобы засвидетельствовать новую королеву. У подножия дворца собралась целая толпа, но ещё больше жителей королевства было на берегу. Многие стояли и на мосту, стараясь разглядеть происходящее получше.

Поддержать новую королеву пришли и знатные семьи. Они были приглашены внутрь самого дворца. Их представители с самого утра караулили Элейн, пытаясь завоевать её внимание. Им хотелось обратить на себя её взор и заранее договориться о чём-то, обсудить какие-то насущные дела. В общем, поддержать хотели не по-человечески, не из сильной любви, а выгоды ради.

Антал же не беспокоил Элейн. Она и не ждала его или чьей-либо поддержки. До последнего не хотела появляться из своих покоев, а когда вышла, прескверный лишился дара речи — выглядела она потрясающе. Шагала гордо, в шикарном платье, в длинной мантии, волочащейся по полу, и с непоколебимой твёрдостью в глазах.

Она прошла на балкон, где её уже ждали летописцы, желающие продолжить историю Эрхейса, священники во главе с патриархом и собранный за считанные дни совет. Там же, конечно, присутствовала и семья Беланже.

Патриарх начал зачитывать речь — простая формальность. Потребовал у Элейн клятву, приказал всем присутствующим помолиться о душе новой королевы и благополучии королевства, а потом надел на наследницу корону.

— Властью, дарованной мне Пресвятым Сальваторе и избранными им благословлёнными семьями, я нарекаю Элейн Дезрозье королевой Эрхейса, — подытожил патриарх.

Народ ликовал и плакал. Они скорбели по королю и принцу, но радовались тому, что на трон взошла именно наследница фамилии Дезрозье. Благословлённая, а не невесть кто. Люди, несомненно, ощущали надвигающуюся беду. Были напуганы, тревожились о будущем. Но, глядя на Элейн, видели надежду. Ведь если у власти одна из избранных самими Сальваторе, то не всё потеряно.

Церемония прошла быстро, хотя для Элейн, должно быть, она длилась целую вечность. Это не был праздник, бал устраивать никто не собирался. В конце концов, во Дворце Дезрозье траур. И после церемонии королева ушла обратно в свои покои. По всей видимости, чтобы прийти в себя. Чтобы посмотреть в зеркало, приглядеться к себе и понять, идёт ли ей новая роль. Достойна ли она её.

Антал застал её за этим занятием. Элейн не переоделась и не сняла корону. На неё-то она и смотрела, внимательно вглядываясь в своё отражение.

— Ты как с картины сошла, — произнёс он, остановившись в дверях.

Элейн даже не улыбнулась. Через отражение она видела Антала и спросила:

— А какими красками написана картина?

Прескверный закрыл двери и подошёл к ней, встав позади. Теперь он тоже смотрел на её отражение и ответил:

— Нежными. Мазки изящные, аккуратные. Но, знаешь, они очень уверенные. Тебя рисовали, желая показать силу и стойкость. А глаза!.. Ты просто посмотри на свои глаза. В них — смелость, в них — глубина и проницательность.

Элейн обернулась, посмотрев на Антала. Улыбаться ей всё ещё не хотелось, но именно глаза, тем не менее, оживились. Взгляд сделался мягким.

Не успела королева ничего ответить, не успела даже просто прикоснуться к прескверному, как их уединение нарушил до боли знакомый голос.

— Поздравляю, госпожа Дезрозье.

Вкрадчиво и игриво. Неискренне, злорадствуя. В такой манере говорила лишь Тенебрис.

Антал резко обернулся и увидел её. Сидела богиня на кровати, закинув ногу на ногу, и улыбалась. На лице бледном застыло недоброе веселье. Но вот взгляд выдавал истинные её чувства — она пронзала Антала, смотрела с едва скрываемой обидой и ревностью.

Элейн так и застыла на месте, не в силах пошевелиться. Ей было страшно. На неё медленно надвигалась паника. Не каждому благословлённому доводилось встречаться с самой Тенебрис лицом к лицу. Многие представляли её, опираясь на записи и изображения. И все, кто всё-таки однажды её видел, говорили одно — она страшна, как смерть. Как затишье перед бурей. Как надвигающаяся угроза.

— Зачем ты явилась? — спросил Антал настороженно.

Он машинально закрыл Элейн собой.

— Не прячь от меня королеву! — возмутилась богиня. — Дай хоть рассмотреть получше. Знаешь же прекрасно, что я не могу её тронуть, как бы сильно ни хотелось.

— Ответь на вопрос, зачем ты пришла? — Антал стоял на своём.

Тенебрис встала и прошлась по покоям, рассматривая убранство. Шагала она как хозяйка. Сложив руки на груди, что-то оценивала.

— Меня не было тут так давно. В последний раз, когда Сальваторе убил моего сына. И с того времени многое изменилось. Надо сказать, у семьи Дезрозье всегда был хороший вкус. На вещи, на тряпьё… — Она остановилась и посмотрела на Элейн. — На людей. Ты, госпожа, даже в прескверном сумела отыскать нечто ценное и привлекательное. В моём прескверном.

Элейн молчала и только слушала. Она пребывала в оцепенении.

Тенебрис продолжила:

— Но не за его сердце я пришла воевать. Это было бы низко. Я пришла, чтобы дать тебе, Элейн, выбор.

— Что такого может мне предложить сама Тенебрис? — ответила королева холодно. — Никаких общих дел у нас с тобой быть не может.

Богиня захихикала:

— А ты не торопись меня гнать. Сначала выслушай. Но не обещаю, что выбор будет простым.

— Слушаю, — согласилась Элейн.

— Я велю Вогану отдать вам козлёнка. Он послушает меня, его маму. Козлёнку, кстати, там очень нелегко. Мой сын спит с ним в обнимку и душит. С каждым днём ручки его на тонкой и хрупкой шейке последней частицы вашего излюбленного Сальваторе сжимаются сильнее. Козлёнку всё сложнее бороться. Ещё немного, и он погибнет. Тогда ни господина Беланже не спасёте, ни бога вашего не вернёте.

— И что ты хочешь взамен?

— Антала, конечно же. Ты, Элейн, на него дурно повлияла. Мой прескверный вдруг почти обрёл свою волю и отказывается подчиняться. Где это видано? Я с такой наглостью в жизни не сталкивалась!

— Воля уже принадлежит мне! — возразил Антал, одарив богиню презрительным взглядом. — Как ни старайся, меня получить не сможешь.

Тенебрис вновь захихикала и ответила:

— О, нет, Антал. Не обманывай себя и госпожу Дезрозье. Ты забыл о кое-чём важном. Ты всё ещё не можешь плакать. А это самое главное. Мой главный завет! Именно он и лишает воли прескверного. И потому твоя свобода — лишь приятная иллюзия. И дело тут вовсе не в любви. Я не собираюсь соревноваться со смертной за твоё сердце, как уже и сказала. Дело в том, что я — твоя богиня и покровительница. Одаривая тебя проклятием, я отдала часть своей собственной души. И я не потерплю предательства. Верну тебя любым способом. Заберу своё.

Она снова обратилась к Элейн:

— Ну что, госпожа? Решай. Ты ведь теперь королева. Расставь приоритеты. На кону жизнь Рамона Беланже, жизнь самого Пресвятого Сальваторе и благополучие всего Эрхейса. А в противовес — какой-то там прескверный. В конце концов, ваши семьи столетиями подобных ему убивали.

Антал посмотрел на Элейн со страхом. Та была в не меньшем ужасе. Ответа она не дала, но точно задумалась. И это должно было ранить Антала. Этого Тенебрис и добивалась. Она хотела показать, что его предадут при удобном случае, что его не выберут. Им пожертвуют.

Антал продолжал смотреть на королеву, тем самым её мучая. Она же в свою очередь отвела взгляд, точно окаменев. Грудь её часто вздымалась, с губ срывались прерывистые выдохи. Элейн не знала, как ей поступить. А Антал не мог залезть ей в голову, чтобы узнать, о чём та думала.

Ему сделалось больно. Она, став королевой, должна была принять какое-то решение.

Тенебрис подливала масло в огонь:

— Если Антал спустится в могилу моего сына, то всё равно из неё уже не выйдет. Ты и сама это прекрасно знаешь, Элейн. Он погибнет там и козлёнка не вытащит. Тогда мы обе потеряем нечто ценное, верно? Меньшее из зол — согласиться на мои условия. Тогда все останутся живы. Антал будет на своём месте — у моих ног на поводке. Козлёнок — у тебя. И бог, которого вы так любите. Тебе всего-то и нужно, что прогнать этого прескверного прямо сейчас. Ему некуда будет идти, Элейн. И он вернётся ко мне — целым и невредимым. Антал всегда нуждался в ком-то. В одиночку ему тяжело.

Королева молчала. А Антал вдруг ушёл. Покинул покои быстро, хлопнув дверьми. Он не дал Элейн сделать этот выбор. Он всё решил сам.

— Антал… — простонала та вслед едва слышно. Из глаз её покатились слёзы.

А Тенебрис, довольная сложившейся ситуацией, выдохнула. И, послав благословлённой воздушный поцелуй, произнесла:

— Спасибо. Твоё молчание оказалось сильнее слов. Да здравствует королева!

И богиня исчезла.

Глава 22. Недобрые вести

Для Элейн началась череда кошмарных дней. Ей было необходимо проглотить собственные чувства, какими бы они ни были, и приступить к обязанностям. Она много работала, изучала различные бумаги, оставленные отцом, что-то бесконечно подписывала и решала. Вот, к примеру, проблема с крупным рыболовным судном, на ремонт которого требовалось выделить деньги. А ещё нехватка рабочих рук и инструментов в шахтах. А ещё в небольшой провинции, расположенной далеко от столицы, видели Павшее Войско, и люди теперь очень обеспокоенны, желают, чтобы им для защиты и караула выделили воинов. А вот там, в совсем маленькой деревушке, объявились проклятые. И всё ещё решить вопрос с подпольной торговлей проклятиями никак не удавалось. Амисситы по-прежнему не боятся власти и солдат и преспокойно продают скверну. А люди покупают! Покупают и проклинают других людей! А ещё, ещё, ещё… ещё нужно спланировать похороны отца. А следом решить очередную только что возникшую или постоянную проблему.

И так с утра и до самого вечера. Это ещё повезло, что по соседству нет других королевств, и проблемы приходилось решать лишь внутри своего собственного.

Но больше всего Элейн беспокоилась из-за Антала. Она понятия не имела, куда он ушёл и вернётся ли. Верила в одно: она его очень обидела. Раз за разом возвращалась к мыслям о нём, о том дне, когда явилась Тенебрис и предложила сделать непростой выбор. Она надавила на самое больное, прекрасно зная, в каком уязвимом и шатком положении находилась Элейн. Богиня манипулировала, а королева побоялась что-то ответить, дала слабину. Честно говоря, она не могла понять, как Анталу удавалось противостоять Тенебрис, как он не боялся сказать ей хоть слово против… На это требовалось мужество. И сила. И, кажется, у Антала их всегда было больше, чем у всех благословлённых вместе взятых.

Так или иначе, несмотря на первобытный страх перед столь могущественным и пугающим созданием, Элейн не собиралась отдавать Антала. Нет, она даже не рассматривала этот вариант и в ту минуту отчаянно пыталась придумать лазейку, найти другой путь. Могла ли она как-нибудь обмануть Тенебрис? Вряд ли. Проницательная богиня прочитала Элейн, как открытую книгу, и сумела дёрнуть за необходимые ей ниточки. Она умело выбрала момент, когда прийти и выставить свои требования. Да, на деле это не был выбор. Это были именно требования, ведь богиня понимала, что от козлёнка Элейн отказаться не могла.

И сейчас она, сидя в кабинете отца, много размышляла. Ей было так тошно и горько, что хотелось кричать. Отсутствие Антала сводило с ума. Неизвестность — тоже. Ей не хватало прескверного. Хотелось увидеть его, услышать, прикоснуться…

Королева закрыла глаза, медленно вздохнув, и уронила голову на стол. Она скучала. Очень сильно. Антал не решил бы все проблемы за неё. Элейн это и не было нужно. Но он был бы здесь, пошутил бы, возможно, неудачно, или сделал бы приободряющий комплимент. А мог просто посидеть рядом молча, и этого оказалось бы достаточно.

Не верилось, что Антал ушёл навсегда и вернулся к Тенебрис. Он обещал, что подобного не случится. Однако обещал до того момента, как Элейн сама вдруг продемонстрировала сомнения и нерешительность. Вдруг прескверный больше ей не верит? В действительности посчитал, что его предали? И где он сейчас? О чём думает?

Думает ли об Элейн?

Она не знала. И мучала себя, терзала домыслами и догадками. Так многое хотелось сказать ему. Хотелось выбежать на балкон и закричать во всё горло о том, что он — не разменная монета и не способ достижения цели. В надежде, что Антал услышит и поверит. Даже если не пожелал бы вернуться, он должен знать это.

И, так уж вышло, что про Антала сейчас думала не только королева. Совет не унимался. Они внушали Элейн мысль о том, что его просто необходимо держать где-то поблизости, наблюдать за каждым его действием, знать, о чём он думает… Иными словами — они хотели его преследовать и контролировать. Лишь потому, что он — прескверный. Предлагали даже отыскать и запереть в той самой темнице, где когда-то его жестоко убили. Королеве эта мысль претила. Вызывала настоящий ужас и отвращение. Она и не подумала бы посадить Антала под замок. Тем более не решилась бы притащить его