Я согласна за Шойгу даже в тундру и в тайгу. А за Путиным на Север без колготок побегу!»
они вот-вот полезут наружу, как новые мозги из сказочной головы Страшилы Мудрого
Мужик в вельветовой кепке не обращал на него никакого внимания. У него орало радио, и он вместе с ним в полный голос исполнял игривую песню, припев которой звучал весьма современно: «Я согласна за Шойгу даже в тундру и в тайгу. А за Путиным на Север без колготок побегу!»
– У тебя из дому вынесли все картины, – улыбаясь до ушей, сообщила Зоя.
– И тот жеваный банан, покрытый мелкой сыпью, который меня особенно нервировал? – уточнил Ося.
– Женское детективное расследование! Может быть, ты откроешь собственное частное бюро? Народ к тебе так и повалит. Особенно если ты повесишь в холле парочку своих буратин с отрубленными головами.
– Я никогда не рисовала отрубленные головы! – вознегодовала Вероника.
– Да? А что тогда висит возле зеркала: красное, с растрепанными жилами, торчащими пучком из розовой трубы?
– Эта картина называется «Огненный танец». Надо же такое придумать – отрубленная голова!
– Тебе надо сходить к психоаналитику.
– Сам туда сходи.
– Если хочешь, – крикнула из комнаты Вероника, – я подарю тебе одну из своих картин!
– Спасибо, не надо! – быстро ответил Ося и, помолчав, добавил: – Это слишком щедрый подарок.
Вероника вышла в коридор и увидела, что Рыськин стоит, завороженно уставившись на длинную стену, плотно увешанную обрамленными холстами.
– Скажи честно, что ты думаешь, когда смотришь на мои работы? – спросила она.
Ося открыл дверь на лестничную площадку и ответил:
– Что ты долго болела.
Быстро выскочил и захлопнул за собой дверь.
Изюмский уехал, дети в лагере. Я одна. Одна, Вероника! Ты и вообразить себе не можешь, какой это кайф!
– Согласно твоей теории, я должна постоянно кайфовать, – пробурчала Вероника. – Но это совершеннейшая неправда.
– Когда-нибудь ты меня поймешь! Хотя… Если вы с Матвеем поселитесь в доме с дюжиной комнат и наймете для своих детей нянюшек и мамушек, мой кайф так и останется для тебя тайной, покрытой мраком.
– И это ты называешь – картина проясняется? – хмыкнул Рыськин. – Я бы сказал: картина напоминает твои живописные полотна. По крайней мере, те, которые я видел в коридоре.
– А ты что, тонкий ценитель живописи? – желчно спросила Вероника. К собственному творчеству она относилась трепетно.
– Не так чтобы тонкий, – пожал плечами тот. – Но не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы не отличить шедевр от художественного бреда.
Сегодня Татьяна Семенова была совсем не той, что в понедельник. Куда-то делись враждебность, подозрительность и агрессия. Она смотрела на Веронику жалобными глазами собаки, которая точно знает, что в сумке, висящей на локте, есть колбаса.