Овидий, в третьей книге его «Метаморфоз» великолепным поэтическим слогом. Это миф о юноше, который увидел в пруду свое отражение и влюбился в него
1 Ұнайды
Защитные стратегии — это компромисс между желаниями и ожиданиями окружающих и потребностями самого «я».
Страх — это синоним тесноты «я», а точнее, его отделенности от самого себя, от своей сущности. Когда мы боимся, мы оторваны не только от собственного «я», но и от мира.
Если «я» вынуждено исчезать в желаниях других,
то его следует считать уничтоженным.
А такое «я» в зрелом возрасте вряд ли сможет отстаивать себя и свои потребности — ему не хватит на это внутреннего права. Поэтому неизбежно и очевидно оно тоже будет использовать инструменты, сулящие хоть какую-то надежную связь — такую, что завязывается только ради того, чтобы избежать одиночества. Надежную, потому что она закрепляет чувство вины как инструмент давления и контроля. Навязанное чувство вины обязывает партнера угадывать и исполнять любой каприз. А если он не выполняет эту обязанность, то становится виновным в гибели партнера.
Такие люди не умеют сочетать отношения с автономией, а привязывают других к себе как к объекту, как к объекту своего «я».
Я предполагаю, что страх смерти — это страх одиночества, которое наступает, например, со смертью партнера, с которым была прожита целая жизнь. Для таких людей, как Нарцисс, эта окончательная разлука с миром травматична: они проваливаются в отсутствие связей и потому стремятся изо всех сил предотвратить разлуку, даже добиться бессмертия. В этом желании бессмертия речь идет в первую очередь не о вечной жизни, а о том, чтобы не расставаться. Разлука для Нарцисса всегда равна вине, виновности, ведь отделение «я» от желаний других означает разлуку со слиянием.
родители, и ребенок могут разойтись, не подвергая риску ни отношения, ни автономию ребенка. Если эта сепарация удалась, то впоследствии возможны не симбиотические отношения, а те, что скорее осмысляются и проживаются как общность с автономией. Таким образом разделяющее становится частью отношений и включает в себя даже смерть, несущую окончательную разлуку. И тогда не нужно бояться ни боли, ни скорби, поскольку они не означают вечной потерянности и отсутствия отношений. Это неизбежная для всех боль.
Скорбь о смертности становится возможной
лишь после успешной сепарации
молодого взрослого от родительского дома.
И чем больше «другой», например, заменяется искусственным интеллектом, тем меньше в нем угрозы, тем меньше грозит опасность быть поглощенным «другим», чтобы там выполнять обязанность по отношению к нему. Так связи между людьми все больше отодвигаются на задний план, конфликт, взаимодействие и влечение уступают место другим понятиям — лишь бы сделать токсичные нарциссические связи терпи-
мыми.
Но то, что не меняется, — наша постоянная привязка к этой системе, зависимость от нее и рабство, в которое мы таким образом попадаем.
Человек больше не рассматривается как существо, живущее в отношениях, а разделяется на функции, которые можно лечить, а также изменять или улучшать. Человеческое существование разбивается на физические функции, и, соответственно, связь с самим собой, с другими людьми и с миром все больше теряется. Отношения с собой становятся отношениями оптимизации, а это, в свою очередь, требует новых технологий.